Look at me (us)

Дрожь пробивает тело с такой силой, что колени Моро не выдерживают, и он оседает на пол грудой темной ткани. Кудри, уложенные часа полтора назад, напоминают гнездо, а рубашка выглядит так, словно не ее идеально отпаривали с утра, а с дальней полки шкафа достали скомканную, решив, что и так сойдет. Ремень валяется где-то рядом. Когда очередной удар дрожи накрывает тело, Жан ощущает как гортань сводит рвотным позывом. Однако тело настолько ватное и неподвижное, что у Моро  получается только осесть на пол. Холодная плитка в прихожей цепляет внимание, и в каждую волну дрожи Жан взглядом цепляется за переливы мрамора. Стянуть рубашку не получается, да он даже не пытается. Но на предплечье огнем горят шрамы, перекрытые черными чернилами.   В какой-то момент Моро кажется, что у него заложило уши, и паника накрывает с головой от того, что не получится встать на доску в ближайшее время. Следующей же эмоцией становится принятие, новой волной накатывает спокойствие: он не хочет больше серфить. Он не хочет ловить волну.  Он... Коридор резко заполняется уличной прохладой, она щекочет пятки. Как под водой, Жан слышит голоса. Он сходит с ума? Кромку этой тишины пробивает голос Миньярда. — Черт. Нил, иди к Элисон, скажи, мы не снимаемся ближайшее три дня, —  Голос звучит не так как всегда, словно Эндрю что-то знает. Он всегда что-то знает. Хлопок дверью Жан не слышит, но ощущает, как резко уходит прохлада и желание стянуть чёртову рубашку усиливается. Но попытки что-то сделать заканчиваются невольным падением рук. Жан прекращает свои попытки, когда на уровне его глаз оказываются ботинки Эндрю. — Эй, птичка, чирикать можешь? —  Контрольная фраза, которую Эндрю ввел, чтобы проверить, может ли Жан в приступе паники коммуницировать. Сил хватает только на то, что бы отрицательно покачать головой, но беспокоящая рубашка не дает мыслям утихнуть. Хочется снять, разорвать – что-нибудь, лишь бы не чувствовать эту хлопковую ткань. Руки снова бессильно падают , не дойдя до пуговиц. — Эй, — Голос Миньярда звучит все также. — Давай, я помогу, сначала границы. Озноб резко пробивает тело, легкие словно разрезают лезвием. Рваные вздохи не обогащают кислородом, а комната начинает кружиться, расплываться. — Эй, птичка, смотри на меня, — Голос, твердый, уверенный, ощущается как спасательный круг посреди бушующего моря. Взгляд устремляется в ореховый лес, и мир словно находит равновесие. — Я могу касаться ладоней? Тихий, выжидающий вопрос с правом сказать нет. С полным уважением личного пространства. Только ладони. Ничего большего не просят. Они вместе нарисуют карту границ. Медленный осторожный кивок Жана происходит спустя вечность: из лёгких Эндрю вылетает выдох, словно груз падает с плеч. — Я возьму тебя за ладони, и мы попробуем сесть, — Взгляд Эндрю ищет хоть что-то, хоть малейшего понимания. — Хорошо? Очередной кивок, и ладоней касаются чужие пальцы. Бережно перехватывая в замок, осторожно ведя в сторону двери. Но сил Жана хватает только на то, что бы удержать ладонь Эндрю. Тело невольно обмякает. — Хорошо, Жан, предплечья не трогаю? — Жан вздрагивает: паника накрывает волной, лишая возможности вдохнуть полной грудью. Попытки компенсировать приводят к очередной серии рваных вдохов. — Я понял, всё хорошо. Смотри на меня. Но на этот раз не помогает: до ушей долетают пару слов на немецком, но под слоем вакуума это не особо разборчиво. — Птичка, плечи? — Внезапный вопрос, холодный, но четкий, возвращает на землю. Кивнуть не выходит. Ни с первой попытки, ни со второй. Вот-вот и паника вновь захлестнет – очередная пытка этого Ада. — Хорошо, я тебя за плечи обхвачу, и мы снова попробуем сесть,— Не предложение – факт. Эндрю пытается его посадить: есть ли силы у Жана на это или нет, его не волнует. Жан принимает горизонтальное положение ровно в тот момент,  когда ему начинает казаться, что его тело не принадлежит ему. Распахивается входная дверь, и прежде чем мозг успевает ухватиться за воспоминание, раздаётся голос Эндрю: — Элисон, убирайся, второй раз не буду повторять, — В сознании срабатывает спусковой крючок; комната уходит на второй план, а внешние шум заглушается голосами из воспоминаний. — Второй раз повторять не буду, мистер Моро. Или вы не можете отличить диез на нотном стане? — От голоса пробивает до мурашек, смычок нервно подрагивает в пальцах юноши. А мозг уже просчитывает, прилетит ли ему по свежим шрамам указкой или все обойдется. Голос до ненависти пугающий. Но кажется, что Жан ненавидит и боится этого человека настолько равномерно, что иногда даже жутко. Жутко от нахождения в училище при филармонии, в которой придется еще работать три года. Жутко от Рико, который поймает после занятия. Жутко от бездействия преподавателей, которые видят неправильно хромающего Моро и молчат. Жан сам молчит. Ему запрещено говорить о шрамах на предплечьях. Запрещено говорить о четырех актах. Запрещено говорить, почему лучший пианист оркестра закончил свою карьеру из-за чертовых лыж. И почему теперь он занимается написанием песен для групп, а не преподаёт. — Жан, вернись ко мне, — голос вырывает из воспоминаний, словно облив ведром холодной воды. Взгляд устремляется на безэмоциональное лицо Эндрю, в глазах которого плещется что-то незнакомое. Холодно, жутко холодно, но ткань, прикасающаяся к шрамам, беспокоит сильнее. Сил каким-то чудом хватает, что бы ухватиться за пуговицу у ворота. Уже можно порвать эту чертову вещь. Однако руки снова безвольно падают на пол. — Моро...— Фразу перебивает тихая ругань в одной из комнат номера. Кажется, Элисон на что-то злится, голос Джостена на удивление спокоен. — Нет, это ты не понимаешь, Элисон, не будь, пожалуйста, тупой сукой, — Голос Джостена звучит приглушенно, но угрожающе, отчего по телу Жана пробегает табун мурашек.  — Нужна неустойка, пусть читают договор, Аарон прописал, что мы имеем право. Сейчас я прошу тебя уй-… Нил же, как голос разума, иногда неприятный, но настолько правдивый. Жана иногда выбивает то, насколько этот рыжий парень иногда забывает о том, что речь нужно фильтровать. А может и вовсе не знает. Остальное слух отказывается улавливать, но, видимо, Рейнольдс сдаёт. По номеру разносится стук каблуков и стеклянный звон. "Вот черт" Нила показалось бы смешным, если бы мысли вновь не затянули в глубь прошлого. Стакан из рук Элоди выскальзывает и ударяется о кафель. Звон разбитого стекла заставляет все внутри сжиматься. Тугой узел паники срабатывает раньше, чем Жан понимает, что происходит.. — Элоди, в комнату, бегом. — Шепот растворяется тяжёлым туманом. Пятилетняя Элоди реагирует моментально, выскальзывая из гостиной в сторону веранды: там она с отцом не столкнется. Холодный кафель. За спиной тихий скрип двери, ведущую на улицу. Кажется, в этот момент он перестал считать это место домом. За отсутствие спокойствия для маленькой сестры. За дрожь от шагов, разносящихся по коридору. Далеко не молодой мужчина влетает в зал. Кажется, мир замирает, и тело отключается, от чего пощечина не так сильно жгло щеку. — Щенок, совсем стыд потерял? — к чему тут стыд, Жан не знал, но у этого человека мир был какой-то совершенно иной. И разбитый стакан мог стоить обеда и ужина.   Отрицательный кивок, видимо, не помогает, потому что чужая тяжёлая рука прилипает к шее. Лёгкие теряют воздух. Вырываться бесполезно. Он проверял. Проще ждать. Если ребенок десяти лет надеется на смерть от рук отца, это является чем-то адекватным? — Если бы не твоя чертова скрипка, руки бы переломал, — Жан уверен, что это правда, поэтому так усердно работает с инструментом. Поэтому добивается того, чтобы каждый новый учитель только хвалил его. — Приберись здесь. И чтоб я тебя не видел до завтра. Жан чувствует, как хватка на шее ослабевает; он старается лишний раз не привлекать внимание, однако кашель невольно подступает к горлу. — Дыши, Моро,  — Голос пробивает кромку воспоминаний, он осознает, что все это время не дышал. Затаил дыхание, как и всегда. Горло раздирает кашлем, из-за которого Моро складывается вдвое. Когда дыхание нормализуется, взгляд падает на запястье и выглядывающее на нем из-под ткани рубашки полотно татуировки. — Рубашка, — шепот слетает настолько беззвучным, что Жан готов разрыдаться от своего бессилия. Когда он оказался в этой яме и почему он причина неустойки реалити? Где он свернул не туда? — Птичка, что не так с рубашкой? Снять? — Голос Эндрю звучит обволакивающе спокойно. Словно этой хрипотцой он оставляет зацепки, по которым Жан сможет выбраться из собственной ямы. Он не настаивает, не давит – даёт выбор. Они с Нилом всегда дают ему выбор. Эндрю не торопит с ответом, но периодически поглядывает в сторону комнаты, из которой, кажется, доносились голоса Нила с Элисон. Но сейчас осталась тишина. Тишина с примесью уважения. — Да, — такое бессильное, но уверенное настолько, насколько мог сказать это Жан. Он хочет исчезнуть, не доверять, но что-то в присутствии Миньярда заставляют его сомнения испариться. Как пять лет назад, когда Кевин оспорил его контракт с филармонией и вернул к музыке. Скрипка. Кажется, в тот момент она стала тем, к чему не мог касаться Жан. Он сломал четыре смычка в попытке что-либо выдавить из себя. Разбить саму скрипку он не смог. Нет, не из-за стоимости. Из-за воспоминаний... Воспоминания о бабушке хранила скрипка, поэтому Жан так ожесточенно прятал ее от отца. Ему было пять, когда он впервые увидел это инструмент. В тот же день он услышал и попросил научить. Месяц. Месяц тайком пожилая француженка ставила руки четырехлетке. Потом полгода ждала, пока он издаст правильный звук. А потом соврала. Она соврала на смертном одре, что Жан за две недели освоил то, что учат годами. Отец видимо за это зацепился. Пришлось оправдывать ожидания. В семь лет Жан отлично понимал, к чему ведут неоправданные ожидания. А теперь ему тринадцать и он студент программы для одаренных детей музыкантов при филармонии.   — Я… — тихий голос за спиной заставляет вздрогнуть. Элоди. Ей всего восемь, у нее переломаны пальцы на ногах, и она намного ниже своих сверстников из-за того, что идеальна в балете. Идеальна в поддержании формы. Она тоже должна быть идеальная. — Тебе нельзя сюда, Эл, отец будет зол, — шепот звучит настойчиво, но конверт в руках заставляет остановиться. — Я положила под скрипку ещё, но это я хотела отдать лично. Я буду скучать, — Элоди трясет конвертом, чтобы Жан принял его, но он резким движением, хватая сестру за запястье, притягивает в объятья. — Я тоже. Тебе нужно идти. Он тогда многое нашел. Почтовые открытки среди нот. Записки под скрипкой. Четыре письма. Скрипка много чего хранит. Воспоминания важнее всего. Именно они отвлекают настолько, что невесомые прикосновения Эндрю к ткани рубашки, почти не ощущаются . — Жан. На предплечьях пуговицы, я могу позвать Нила, чтобы он с тобой поговорил... — Нет, — Жан сам не понимает, почему голос звучит так резко, он готов был согласиться, эта рубашка его душит. Душит тело. Горячие губы касаются шеи, от прикосновений хочется задохнуться. Дыхание сбивается и перемешивается с всхлипами. Жану кажется, что ощущения перемешиваются в непонятный ком. Когда ногти Джер проходят под рубашкой по голому торсу, он стонет в голос, пытаясь ухватиться за стену и ее руки. Мир явно перестает быть одним целым. — Жан, ты взрослый мальчик, — Голос звучит заговорчески сладко, приторно, что Жану кажется, что его размазывают по стене. Полустон слетает с губ, когда Джеремия проводит ноготками по коже, из-за чего мысли только сильнее путаются. — Мгм, — Единственный ответ, на который он способен в данном состоянии. Особенно когда горячая ладонь девушки пробирается к кромке брюк. — А руки не держишь при себе, — С этими словами ее ладонь ложиться на его пах. Туман в голове кажется таким густым, что ничего разумного уловить не выходит. Пряжка ремня звучит до безумия громко в комнате. Теряясь в ощущениях, Жан задыхается. Задыхается, когда голодный взгляд девушки проходится по нему, от возбуждения завязывается узел внизу живота. Тугой. Болезненный. Он не помнит, как его пах становится абсолютно голый, но, когда тонкие аккуратные пальцы девушки обхватывают его член, ему становится все равно. Тонкая улыбка, с нотками ехидства, появляется на губах девушки. В какой-то момент все внимание Жана отключается, что его собственный ремень в правой руке девушки оказывается неожиданностью. — Для всех мальчиков, распускающих руки, решение одно. Кажется, мозг не соображает. В тумане прошел даже тот момент,  когда его руки над головой Джер затягивает ремнем, Жан не говорит и слова против, но и не говорит слова согласия. Он передал ей весь контроль над собой… Предоставил без возможности отказаться. Внимание словно специально с этой мысли переключается, когда губы девушки касаются головки. Стоны заполняют гостиничный номер. Взгляд утыкается в золотисто-карие глаза Джер. Дурманящие, опьяняющие, завораживающие, они словно заковывают в цепи. Медленные движения по всей длине сводят с ума. Кажется, в какой момент Джер начинает принципиально медленно двигаться, понимая, насколько близок Жан к краю. Весь туман растворяет телефонный звонок. Джер достает телефон и, устремляя взгляд на экран, поднимает трубку. — Да! Нет, сейчас буду, — Внутри что-то разбивается с такой силой, что в ушах звенит. — Жан, прости, мне нужно идти. Там... Она не договаривает фразу. Жан не отвечает. Она ждёт минуту. Освобождает руки парня, поднимает сумочку с пола и оставляет его одного. — Дьявол, — Голос Эндрю в который раз оказывается спасательным кругом из Ада. В этот момент Жан понимает, что в глазах Эндрю. Это не безразличие, а беспокойство. Смех срывается с губ Моро. Человек, который чхать хотел на мир, беспокоится о нем. О том, кого все имели в виду. Все понимали "важность" Жана. О нем беспокоились. Его уважали. А он искал что-то вдали. Шорох из гостиной заставляет вздрогнуть. В дверном проеме стоит Нил, обеспокоенный, с по-дурацки растрепанными волосами. — Жан, я могу помочь с рубашкой? — Нил звучит не так спокойно, как Миньярд. Все эмоции выдают его. Выдают панику. Тревогу. Выдают переживания за Жана. Взгляд Эндрю, устремившегося на Нила, похож на взгляд хищника, оберегающего своего детеныша. Моро неуверенно кивает. Кажется, от этого облегчение накрывает и Эндрю, и Нила. Нил присаживается рядом Эндрю. Только вместо того, что бы сесть на корточки, выбирает позу лотоса. — Можешь дать мне руку? — Вопрос с явным выбором. Нил дожидается, когда Жан протянет свою правую руку, и мягко улыбается. — Хорошо, я расстегну пуговицы на манжетах? — Жан взвешивает решение, словно от него зависит вся его жизнь. И в конечном счёте кивает. Нил осторожно, практически невесомо расстегивает пуговицы. — Мы можем сейчас снять этот рукав либо потом оба, но придется подождать. — Оба, — пауза была не такой долгой. Но шестерёнки в сознании, пока Жан пытается принять решение, кажутся неподвижными, ржавыми. — Хорошо, дашь тогда левую руку, — Все просит точно так же, как и с правой рукой. Только движения Нила становятся более уверенными, а взгляд Эндрю более спокойным. — Птичка, — голос Миньярда хватает как раз в тот момент, когда мозг готов был найти новое воспоминание. — Давай снимем рубашку? Каким-то необъяснимым для Жана способом они снимают с него рубашку, не оставляя на коже ни единого прикосновения. Холод снова притрагивается к коже, отдаваясь табуном мурашек. — Сможешь дойти до комнаты? — Голос Нила звучит откуда-то сверху, но это сейчас не особо интересно Моро. Он не хочет гадать, что тут с акустикой. Отрицательного покачивания хватает, что бы перед ним появились две ладони. Как приглашение. Не обязательство. Совместными усилиями они оказываются в спальне. Видимо, это одна из четырех, но почему-то оказалась комфортнее существовать втроём тут. — Ты хочешь в душ или еще что-нибудь, — Уточняет Джостен прежде, чем посадить Жана на расправленную кровать. Но у Моро нет ни сил, ни желания, ни доверия к себе. Когда голова касается подушки, темнота застилает глаза Жана. Первое пробуждение встречает воспоминанием о первом дне. Горло саднило. Жан у подножия кровати подхватил бутылку воды. Взгляд уткнулся в французский текст, а потом начал в которой раз осматривать номер. На столе рядом с закрытым ноутбуком небрежно брошен ежедневник, а из-под него выглядывают нотные станы. На рядом стоящей тумбе два контейнера для линз разных цветов и жидкость. Кажется, Эндрю запретил хранить линзы в ванной со словами, что Жан тупица: теперь их линзы в веселой компании находились где угодно, но только не в ванной. Понял ли Жан почему? Нет. Но спорить тоже не хотел. Рядом также лежит книга на немецком, и Жан соврет, если скажет, что точно знает чья она. Она может быть как гитариста, так и рыжего демона, а может быть и Аарона, который, рассказывая о том, как они с Элисон не сходятся во взглядах, бросил книгу тут. Долгий перелет из Мадрида в Майами. Каким образом они пережили этот полет, у Жана ответа не было, но Нил явно нашел, чем отвлечь Эндрю, как минимум попридираться к нотам, которые накидал Жан. Мозг очень часто играет злую шутку с памятью, и мелодия, придуманная без находящегося под рукой инструмент, требовала записи и не всегда корректной. После тура хотелось оказаться дома. В теплой кровати, где нет голову ломающих мыслей и неразобранных чувств, которые только и хочется, что похоронить внутри. Но пиар-команда и менеджеры решили, что им необходим контракт с ТВ и реалити-шоу о том,как их прекрасный "бойз бенд" отдыхает. Благо без захода на частные данные. Но место, выбранное для этого, трепало нервы от постоянно палящего солнца; второй день болела голова, и если дома погода радовала температурой, не превышающей двадцати по Цельсию, то тут разлагаться можно было даже под кондиционером. Воспоминания казались чем-то между реальностью и сном, когда Жан окончательно проснулся, сил хватило только лишь на то, что бы смотреть в потолок. — Ты чего пыхтишь, птичка? — Голос Эндрю окончательно взбодрил. У него нет ответа, почему он пыхтит. Кошмар? Да его не было, просто часть реальности. — Не знаю, — Голос не такой тихий, каким был вечером, но все равно звучит еле слышно. — Попробуй ещё поспать, — Бросает Эндрю прежде, чем его одеяло зашуршало. Он действительно попробовал. Просто закрыл глаза, и мир снова опустился в темноту. Только пробуждение было более неприятным. Жан затягивает отросшие кудри в высокий пучок, глядя на побережье, омываемое атлантическим океаном. Как же давно он не вставал на доску, кажется, с момента, когда группа залетела в топ чарты впервые. С того момента прошло года три, а Моро скучал по волнам, по захватывающему его телу балансу.   Прохладная вода приносит трезвости сознанию; желание слиться с доской усиливается, пока на где-то глубоко в голове разрастается мысль о том, как бы поскорее исчезнуть. Накинутая футболка на голый торс перед выходом была неуместной попыткой защитить бледную кожу от ожогов и не была заменой гидрокостюма. Прилипающая ткань от влаги, как минимум, об этом кричала, но он просто хотел посерфить и ничего больше. Сбежать от их реалити шоу. Настолько Моро сходил с ума, что был уже согласен на интрижку. Только успела мысль о чем-то таком посетить голову, позади Жана раздался голос,от которого он аж сел на доске. — В океан выплыли на доске полежать? — Женский голос казался знакомым, повернув голову в сторону обладательницы, Жан понял, что это была племянница мужчины, который сдавал ему в аренду доску. Русые волосы обгорели под ярким солнцем и кудри к концам имели золотой оттенок, выглядывающий из-под небрежного пучка. Далеко не дешёвый гидрокостюм подчеркивал спортивную фигуру девушки. — Хотел разложиться среди океана. Вы против? — С ехидством ответил молодой человек, устремляя взгляд к побережью, где заметил ярко рыжую копну и рядом идущего гитариста во всем черном. Этих попугаев неразлучников он найдет везде, казалось Жану. — Как спасатель очень даже! — Девушка бросает это как шутку, не более, но теперь паззл в сознании собирается в полную картину. Он видел её, когда они ходили прогуляться к спасательной будке в рыже-синей форме. — Ну, как спасателя успокою, что я привыкаю к доске. Не очень хочется на камере оказаться неудачником, —  Жан действительно не хотел бы перед поклонниками предстать в плохом свете. Он привык к тому, что многие осуждают их. Осуждают за отношения в группе. Но им давно наплевать на это все. Да и если бы не Элисон, никакого реалити, никаких петличек, никаких камер. Наверное только кровать и кондиционер. — Камеры? Зачем? — Голос девушки звучит заинтересовано. Искренне, наверное, даже в некоторой степени по-детски. — Если скажу, что я снимаюсь в реалити за приз, поверите?— Жан спрашивает с ехидной улыбкой, такой, которая мелькала у нее пару раз. — Меня зовут Жан. — Очень приятно, Джеремия, лучше Джер, — Девушка улыбается на момент замирает, а потом добавляет. — Если захотите утонуть, сообщите заранее, или если захотите позвать на свидание. Кажется, в тот момент он проснулся. Это, наверное, был кошмар. Реальный. Из его жизни. И бежать от него он будет долго. Лучше б он не сообщал. А утонул...