ага...

*** Саша шмыгнул носом, накидывая на себя футболку Антона, которая казалась слишком тонкой. Ткань холодила влажную кожу, от чего он поёжился, машинально дёрнув плечами. Волосы ещё мокрые, осветленные пряди липли к вискам и падали в глаза, оставляя тёмные следы на щеках. Он даже не стал их отряхивать — только взъерошил ладонью, и от этого стало ещё более неопрятно. В комнате было тихо, лишь тиканье часов под потолком и еле слышное шуршание одеяла, когда Антон перевернулся на бок. Казалось, что всё вокруг специально подстроилось, чтобы тянуть в сон. Саша, не раздумывая, плюхнулся на кровать, заставив матрас заметно просесть. Натянул на себя угол одеяла, но ткань оказалась прохладной, почти ледяной, и по телу пробежала дрожь. Он втянул голову в плечи, будто птица, пытающаяся спрятаться в свои крылья, и тихо пробормотал сквозь зубы: — Не февраль же месяц... Какого хуя так холодно... — Собакин повернулся лицом к спине Антона, который, казалось, уже спал. Его темно-зеленая футболка, которую парень обычно носил дома, на вид не была такой тонкой, как у блондина. За одеялом практически не было видно его головы, — лишь кудрявые волосы, которые красиво лежали на подушке и стали центром внимания для Саши. Антон сонно моргнул, повернувшись лицом к Саше. Взгляд у него был чуть затуманенный — граница между бодрствованием и дремотой. — Саша, ты бледненький и худой... Я в интернете читал, что худые острее чувствуют холод. — Пробормотал Антон уставшим голосом, который приятно ласкал уши Собакина. Тот, кому была адресована такая умная речь, усмехнулся. Блондин ничего не ответил, лишь начал в наглую рассматривать веснушки, которые осыпали лицо его друга. Благодаря освещению Тоша без сомнений не мог распознать того, что его лицо так нагло разглядывают и восхищаются. Антон будто секунду что-то обдумывал, нахмурил брови, и вдруг без колебаний протянул руку. Его теплая ладонь легла на плечо Саши, пальцы скользнули по ткани чистой и действительно прохладной футболки, прижимая ближе. Движение вышло лёгким, почти рассеянным, как будто это самое обычное дело на свете. Саша тотчас же ощутил теплоту, исходящую от тела его друга. Дыхание щекотало чувствительную кожу, Собакин сглотнул, стараясь не выдать того волнения и улыбки, которая намеревалась выйти наружу. Но он все же сдался: уголки губ, на которых красовались кольца от прокола, поднялись вверх, вырисовывая непослушную и нежелательную улыбку, а тело опасно дрожало. Одеяло стало теплее, воздух — гуще, и вдруг оказалось, что весь мир сузился до этой единственной руки на его плече, до голоса, который лениво пробормотал ему что-то в полусне. Шум в ушах перебил все посторонние звуки — невнятное для парня бормотание Антона, возгласы незнакомых людей на улице, внезапно появившуюся сирену мимо проезжавшей скорой помощи... — ...Саш, ты больной? У тебя сердце пиздец как стучит... — Антон не разрывал объятия, что давало надежду на возможный сон с рукой Антона, закинутой на худое тело Саши, но все же прекратил этот момент, оставляя за собой неприятный осадок. Плечо друга было мягким и теплым, а дыхание — медленным и ровным, словно успокаивающий ритм сердца. Каждое прикосновение ладони по плечу казалось слишком значимым, слишком личным, и Саша с трудом сдерживал порыв поднять взгляд. Тело напряглось, когда Антон слегка подтянулся, будто инстинктивно стремясь закрыть расстояние между ними. Саша почувствовал, как сердце начало колотиться быстрее, отголоски прежней тревоги переплелись с теплым трепетом и странной, почти невыразимой радостью. Взгляд Собакина невольно скользнул по лицу друга, и он заметил маленькие детали, которые раньше забывал: едва заметные веснушки на щеках, изгиб губ, когда Тоша бормотал что-то сквозь сон, легкую линию ресниц, подчеркивающую глаза, усталые, но мягкие. Саша хотел запомнить всё — каждое движение, каждый звук, каждую мелочь. Он сжал кулаки под одеялом, с трудом сдерживая дрожь, и на мгновение показалось, что комната сузилась до одного-единственного момента: только он и Антон, только тепло плеча, только медленное, неспешное дыхание друга. — Сашенька... — Антон тихо поворочался, будто почувствовал напряжение. А беловолосый тем временем уже задыхался, неровно хватая ртом воздух, что навевало наивного Антона на мысли о правдивости своей версии происходящего, — Тебе правда холодно? Саша почувствовал, как его щеки горят, а тело будто готово распасться на куски от этой близости. Ответить было сложно, слова застревали в горле, оставляя лишь тяжёлое, горячее молчание. И всё же он понял, что в этом молчании есть что-то важное: в этом простом прикосновении, в этом тепло и внимании, в этой кажущейся невинной заботе. — Я когда болел, то в какой-то момент мне тоже холодно было, это вроде... Озноб называется?... Так еще и сердце у тебя стучит быстро, а еще ты дышишь еле как... Блондин молчал. Он едва ли не плакал от спектра эмоций, которые бушевали в нем, когда Антон прижался лишь ближе, позволяя себе полностью обхватить худощавый и бледный торс, скрытый тканью футболки. Больше не было ничего: ни этой комнаты, ни холода, ни родителей Антона, которые спали в соседней комнате, ни Гречки, что, наверное, сидела где-то рядышком и наблюдала за происходящим, не было и дома Саши — его тети, комнаты, которая была больше похожа на свалку, не было и Жени, с которой они совсем недавно пробовали целоваться, но перед этим Саша все же отдал свой первый поцелуй возлюбленному — и забрал его, хоть это и было не по обоюдному согласию, даже безумно, но сносило ему голову при одном всплывающем воспоминании с того вечера, будь то фото спящего Антона, которую Саша сделал "на память" или что-то другое — неважно... — Александр Собакин?! — Воскликнул Антон чуть громче , чем обычно, что спровоцировало содрогание тела Саши, которое, казалось, никогда не находилось так близко к своему возлюбленному, — Ты умираешь?!... — Я... Н-нет... — Прошептал Саша сквозь пелену перевозбуждения, невозможности видеть ситуацию "адекватным" взглядом и переизбытком эмоций внутри себя, едва выдав что-то похожее на разборчивую фразу выдал он, ощущая себя в какой-то другой вселенной. — Нет?... Тебе холодно??... — Навязчиво спрашивал Антон, гладя Сашу по спине, по которой уже бегали мурашки за рукой друга, будто это малое движение могло как-то успокоить невозможно пылающее лицо Собакина, его предательски завязывающийся узел в животе, те самые "бабочки в животе", про которые все гласят, текущие мысли, которые он никак не мог остановить, а под штанами уже давным давно задохнулась его совесть, оставляя за собой приятное в данный момент чувство, но, боже, такое нежелательное для такого момента... — Ага...