Ревность.

Рубен настолько зол, когда заходит в тёмное помещение и хлопает дверью, что даже не обращает никакого внимания на то, что Сонни Хейс перед ним обнажённый, расслабленный и погружённый в ледяную воду по шею. Рубен громко кричит, размахивает руками, стучит каблуками своих лаковых туфель и не сдерживает грязных ругательств, слетающих с языка. Он уверен – Сонни заслуживает это сейчас. Но чем выше становится тон Рубена, чем неразборчивее становятся его слова, тем смешнее становится Сонни. Он никак не пытается скрыть свою улыбку, только опускает глаза в воду перед собой. Сонни прекрасно знает о том, что разозлить Рубена до такой степени очень сложно. Сервантес – расчётливый, сдержанный и серьёзный. Он никогда не бил себя по коленям после неудачной гонки, не разбивал шлем об асфальт и не толкал своих соперников спиной в стену. Всем этим всегда промышлял Хейс, потому что был, есть и всегда будет неугомонным, безрассудным и лишённым серьёзности в обычном её понимании. Песня в наушниках Хейса переключается, и он не сдерживает громкого смешка, сразу же прижимая ладонь себе к губам. Он медленно и нерешительно поднимает взгляд на Рубена, который замолкает. И сталкивается с его тёмными и разъярёнными глазами. На секунду Сонни кажется, что костюм треснет на нём по швам, а румянец доползёт до ушей. Это зрелище доводит его до пика – Сонни начинает громко и заливисто смеяться, прикрыв глаза и прижимая пальцы к вискам. Хейс пытается остановиться, но Рубен театрально засовывает руки в карманы брюк и смотрит на него так, словно сейчас грозным тоном озвучит наказание, как отец в детстве.       — Прости, просто ты такой... злой... А у меня играет «Хочу тебя» Битлов, – Сонни сжимает губы, но не проходит и секунды, как из груди вырывается тихий мелодичный смех.       — Я тебя ненавижу, – Рубен устало трёт переносицу, зная, что любые сказанные им слова будут брошены в пустоту.       — Помнишь, да? Ну же, не ври мне, – Сонни стягивает с головы наушники и отправляет их на пол, – Рубен? Сервантес тяжело вздыхает, стискивает зубы и смотрит на довольного Хейса напротив. Он вызывает в нём одновременно целую бурю чувств: злость, желание и умиление. Рубен корит себя за то, что всё ещё позволяет этим эмоциям рождаться в его душе при виде Сонни. Потому что невозможно быть равнодушным, когда Хейс приподнимается, его ключицы показываются из воды, а губы изгибаются в невинной улыбке, образуя ямочки на щеках. В глазах Сонни читается нежность и просьба усмирить огонь внутри. И Сервантес подчиняется, принимает чужую улыбку и прикрывает глаза. Он делает пару вдохов и выдохов прежде чем заговорить.       — Ты меня не слушал.       — Я тебя не слушал, – Сонни кивает головой, – Можешь повторить?       — Я тебя ненавижу.       — По моему, ты распинался не об этом, – Сонни наклоняет голову, и его ухо касается воды, – Я больше не буду так делать. Обещаю. Рубен ничего не отвечает, потому что знает, что обещания Сонни – пустой звук. Не потому, что он не сдерживает слово, а потому что Сонни не честен даже перед собой. Он не знает, что будет делать завтра, и где окажется через час. Обещания требуют уверенности во времени, а Хейс уверен только в том, что Рубен простит его за любую глупость.       — Скажи, а Кейт замужем?       — Не смей, Сонни! – Рубен складывает руки на груди и сжимает кулаки, чем вызывает веселье на лице товарища, – Я рад, что ты не утратил навыки манипуляции, но лучше бы ты не гробил мою команду.       — Тогда можешь рассказать мне о том, что безумно скучал по мне, – Сонни наконец вылезает из воды, оставляя за собой дорожку капель на полу. Рубен внимательно наблюдает за ним, скользя взглядом по длинному шраму на спине и воде, быстро скользящей вниз по загорелой коже. Тело Сонни не теряло свою форму, казалось, никогда. В какой бы период жизни Рубен ни видел Хейса, тот всегда был худой, а его утро начиналось с пробежки. Сервантес искренне восхищён этим терпением и упорством Сонни. Ему хочется пошутить, сказать, что он уже не в том возрасте, но Рубен прикусывает язык, зная, что Хейсу это не понравится. В конце концов, чем Рубену крыть ответную фразу о том, что ему просто нравится видеть такое тело и обладать им?       — It's driving me mad, it's driving me mad... – голос Хейса эхом разносится по тёмной комнате, а сам он накидывает полотенце на шею, всё ещё не заботясь о том, что стоило бы одеться.       — Скольким ещё ты пел это, пока мы не виделись? Сонни задумывается, скидывает с шеи полотенце и устремляет свой взгляд наверх, вытягивая губы.       — Пятерым. Но в браке я был только с двумя, – Рубен хмыкает, а Сонни замолкает на несколько секунд, – Или с тремя... Поверь, Рубен, они ничто по сравнению с тобой. Сервантес путается в собственных мыслях и желает только того, чтобы Хейс исчез с его пути прямо сейчас. Потому что Сонни всегда много в жизни Рубена: и тридцать лет назад, и пару часов. И каждый раз он приносит с собой этот терпкий шлейф страсти и сумасшедших перемен. Потому что это Хейс – его единственная любовь, та, которую он несёт с собой через все невзгоды и победы, грея в холодные дни разлуки, которых стало слишком много за последние годы. Но Рубен не жалуется и не просит большего. Они с Сонни всегда знали, что их отношения нельзя подогнать под шаблон. Ведь тогда ломается единственная доступная для них логика и цепочка событий. Рубен знает о каждом браке Хейса. Это до абсурда смешно, узнавать о том, что Сонни снова решил жениться, подцепив симпатичную даму в местном клубе в городе, в котором остановился исключительно принять душ и переночевать. Рубен не ждёт никакой верности и покорности, несмотря на то, что сам не спешит связывать себя с кем-либо. Сервантес знает, что для него не существует никого, кроме наглого, самовлюблённого и уверенного в себе Сонни. И его устраивает то, как он появляется в его жизни, словно молния в небе во время грозы. Сначала всегда слышится гром, оповещающий о том, что Рубену предстоит сполна отведать неприятностей, а только потом получить Сонни в свои руки. Как заветный трофей. Это была их небольшая игра, когда обоим было едва по двадцать восемь. Сонни напевал Рубену «I want you» каждый день, по несколько раз, попутно прижимая его к ближайшей вертикальной поверхности. Сервантес знал, что музыка всегда сопровождает Хейса, и, если тот утратит интерес к одной песне, на её место быстро придёт другая. Поэтому Рубен позволял нестройным голосом петь Сонни ему на ухо, пока сам он перетасовывал колоду игральных карт или играл с теннисыми мячами. За Сервантесом так и осталась эта глупая привычка вспоминать пошлые строки, спетые Сонни много лет назад.       — И всё же... У Кейт есть кто-то? А на Рубена это действует как нажатие на курок, он быстро и стремительно приближается к Хейсу, заламывает его руки и прижимает щекой к стене, с силой сжимая чужие запястья за его спиной. Сонни шумно выдыхает через сжатые зубы, а после улыбается, присвистывая.       — Мы были бы с ней неплохой парой. Она – голова, я – тело.       — Та же схема, что и со мной, – Рубен опаляет дыханием ухо Сонни и не отказывает себе в удовольствии прикусить его. Сонни издаёт глухой стон, его голая грудь трётся об жёсткую и шершавую стену, а челюсть начинает ныть от сильного давления на неё. Но Хейс не жалуется – внутри него всё заворачивается в узел от того, как он этого ждал. Он теряет голову от такой грубости, а от мыслей о том, что Рубен властен над ним, хочется позорно спустить в и без того мокрые боксеры. Рубашка Рубена прилипает к мокрой спине Сонни, но никого это не интересует. Сервантес не хочет давать Хейсу больше: кровь внутри начинает бурлить от мыслей о том, что его нужно проучить. Оставить одного посреди этих шин, распалённого и послушного. Но Рубен тоже не железный – он до безумия скучал по этому чувству, по обжигающе горячей коже, серебряной цепочке, откинутой на спину подвеской, по побледневшим татуировкам и запаху. Ни с чем не сравнимым запахом адреналина, асфальта и бергамота. Рубен ведёт носом по открытой шее, ощущая, как вздрагивают руки в его цепкой хватке. Прикусывает под линией челюсти – больно и грубо, так, чтобы остался след. Прощения за это не просит, останавливается совсем близко у его губ, но смотрит только в чужие растерянные глаза, запрещая своим строгим взглядом что-либо делать. А Сонни уже не может ждать, извивается под чужим телом, пытается освободить запястья, но тщетно. Рубен нахально улыбается, упирается коленом в стену меж разведённых ног Сонни и утыкается ему в макушку, вдыхая запах шампуня. Хейс почти воет, мечтает развернуться лицом к Рубену и высказать ему всё, что думает, но его колено грубо толкается вверх, и все мысли из головы Сонни быстро вместе с кровью устремляются в пах.       — Кажется, тебе придётся снова остужаться, – и Рубен в один миг отпускает Сонни из своего плена, быстро и шумно уходя. Хейс спускается спиной по стене, прикрывает глаза и посмеивается, попутно называя Сервантеса идиотом и кретином. Внутри него всё пылает, и он позволяет этому чувству наполнить его до краёв, растечься под кожей белым светом. Рубен злится на него, и Сонни знает, что заслуживает этого. Но ещё он знает, что Сервантес не прогонит его, если он пойдёт вслед за ним. Потому что Сонни всегда идёт по его следам, даже если те оставлены много лет назад.