твоё имя звучит так по-разному

Зарожденное в непрочном союзе двух разных душ, чьи сердца после не лежали к друг другу, юноше божество не понимало ничего, что происходит вокруг. Главный вопрос, стоявший выше вопроса о времени, голубом небе и белых облаках — почему родители не любят друг друга. Они пылали ярче любого пламени. Их острые языки выбрасывали разные слова, сущность которых божество не понимало. Тот, что сильнее и выглядит старше, назывался отцом, а то, что меньше, но не менее злее, была мамой. Но это не были их имена. Скорее, просто названия, термины, обозначающие их роль в такой частичке как семья. Божества были похожи как две капли воды. Глаза, волосы, ручки и ножки. Их называли близнецами. Второй был почти точной копией. Юное божество не понимало почему и ка8к такое возможно. Он вылез из отражения в воде? Это не волновало так сильно. С ним можно было играть, прятаться от полыхания родителей. Он тоже имел свой особый термин — брат. Старший или младший — разницы не имело. Ведь они существовали вместе. Но всё было разрушено ссорой и странной бумажкой, где жирными буквами выделялось слово “развод”. Что это такое, юное божество не знало, но был разлучён со своей копией и был оставлен с мамой... — Этот ублюдок думает, что, забрав Эша, он смеет говорить о светлом будущем этого засранца? — она сидела на маленькой кухоньке, где на столе красовалась бутылка с красивой красной жидкостью, маняща переливающейся в свете утреннего солнца. Её взгляд переключился на юное божество, стоявшее возле шкафчика, жующее печенье. — Тогда, зачем я рожала второго? — в её глаза появился странный блеск, незнакомый, даже пугающий. — Будь хорошим мальчиком, Риварес. Но юное божество не поняло слов матери. Лишь подумав мгновение, молодое мышление помогло понять — это его имя. Название или кличка, по которой его можно отличить от других, помимо внешности. И вот, спустя время, узнал имя своего брата. Его зовут Эш, а само божество назван более длинным именем. Но разве так можно? Они ведь братья. От мыслей отвлекло касание к лицу. Тёплые ладони коснулись щёк, а лицо матери было ближе. Он никогда не видел её так близко. Пахло чем-то терпким, даже горьким, лишь нотка сладости пронизывается через этот ансамбль ароматов. Женщина казалась ниже, ведь сидела на полу, дабы быть на одном уровне со своим дитя. Её губы запечатлены в полуулыбке. — Будь хорошим мальчиком ради мамочки, хорошо? — и он не знал, что ответить на это. Лишь кивнул, что стало началом всего...

***

Со временем, юный Риварес, любящий держать холодный металл в своих руках, гонять белок, подобно собаке и читать странно содержательную литературу, осознал, насколько тяжёлым и сложновыполнимым оказалось немое обещание, данное лишь кивком. Женщина, названная мамой, требовала от юного создания слишком много, но никак не могла усмирить его. Никакие предлоги и наказания не шли на пользу — лишь подливали масло в разрастающееся пламя. Никто не мог понять манию к разрушениям и странным обычаям. Но появился он, Эш. Радости не было предела. Словно щенок, он крутился и бегал вокруг брата, тянул к своим интересам и развлечениям. Хотел помериться силой, полазить по двору, увлечь в свои жуткие игры, заканчивающиеся кровью из носа и разбитыми коленками. — Прекрати, Риварес, — твердил Эш, не посмотре на брата даже мельком. — Ты же не ребёнок. Риварес... Звучало холодно, даже скрипящее, будто провели мелом по доске и раздаётся неприятный, режущий уши скрип; тяжело и мрачно. Детский разгар погас. Брат больше не хотел играть. Хотя им только пятнадцать лет. Его имя звучало холодно даже из уст матери, не перестающей держать его голову у себя на коленях, пока тот стоит, склонившись на полу, покорный пёс. Её руки перебирали пряди, что-то говоря про успех и возможности, что достигнут только с её помощью и наставничества. — Ты ведь будешь хорошим мальчиком, Риварес? — и снова это имя, произносимое как кличка, даже клеймо. Словно к животному обращались. Не к божеству. Точно выбрасывали это слово из своих уст, оставляя его склизким и липким, неприятным. Выдавливали, как гнойный прыщ. Он возненавидел своё имя. Имя, не являющееся таковым. Скорее, просто кличка. Кличка, выданная для опознания. Только его произнесли — должен поднять голову, повернуться и сложить лапки, ожидая команды. И, покинув клетку объятий матери, забыл о своём названии. Ведь на тёмных улицах, когда красные лужицы растекаются под его ногами, а воздух наполняется кисловатым запахом, он слышит одно громкое: “МОНСТР!”. Люди боятся этого слова. Они кричат его тогда, когда видят его, когда его руки покрыты липкой, стекающей вниз жидкостью, а на губах расплывается желтая кривая улыбка. Им страшно видеть такое из темноты и при слабом свете фонаря. Их крик или визг более тонкий. Монстр... звучит неплохо. Именно оно стало его вторым именем. С ним пытались связаться даже люди в масках со странными буковками на спине и груди. Их называют спецслужбами. Но он, оставив после себя неубранное место убийства и странные надписи на стене, дабы глупые людишки подумали, что значат эти каракули, скрывается, чувствую оргазм от криков. “Монстр!” — звучит так покорно, напугано... Но не сможет стереть то, как называли тогда, во время мягкого солнечного света и глупых детских игр. Время, когда лазили по деревьям, бегали по саду и клялись, что завтра точно закончите играть. А ведь его имя никогда не было противным... Его испортили те, кто называли так. “Ты же хороший мальчик, Риварес?”. “Поиграем ещё, Риварес?”. “Будь послушным, Риварес”. “Риварес, иди к себе в комнату”. “Учи это, Риварес”. “Ты должен быть лучшим, Риварес”. “Не разочаруй маму, Риварес”. “Риварес, ты не ребёнок”. Риварес... Риварес. Риварес! РИВАРЕС!

***

Сердце стучит так громко, кажется, грудная клетка открыта. Дыхание быстрое, частое, точно собачье. По лбу стекают капли холодной солёной воды. Веки тяжелые — их не поднять самому. Чужая рука трясёт плечо, отрывая ото сна. Глаза с трудом открываются. Знакомое пространство наполнено запахом табака и чем-то пряным. Единственным источником света был телевизор, висящий на стене напротив кровати. Он звучит в фоновом шуме, лишь пару слов пронизываются в сознание, но их значения и смысла нет. Кровать теперь чужая. Она перестала греть. В окне только часть рассвета, восходящего над городом. Капли стучат по окнам в потерянной мелодии. На экране часов светятся тусклым светом “5:50”. В голове отголоски гудка. Очень тяжело поднять её, но удаётся. Сев на кровать, осматривается. — Что с тобой? — мужчина рядом поправляет его волосы, заправляя их за ухо. Но Риварес ничего не скажет. Не расскажет про странные мысли, задевающие прямо сейчас. Они появляются также резко и странно, как и исчезают. Они никогда не заботили, были чем-то на дальнем плане. Но в такое время, особенно после выпитого старого виски, вонзились в голову подобно топору. — Ты перепил, — чужая рука осторожно ложится на плечо, без особого труда тянет к себе. Словно плюшевая игрушка, он падает назад. Голова оказывается на чужой груди, руки легли рядом. Глаза замечают огонёк. Маленькие угольки в свернутой бумажке. Большая рука поглаживает по плечу. Ноги соприкоснулись с чужими, вызвав слабую дрожь у рядом лежащего. Манфред усмехнулся. — Боже, ты как лягушка холодный! Однако никакой реакции в ответ не было. Он знает наверняка, что случилось с Риваресом. Знает, что может мучать того, кто не питает жалости ни к чему на свете. Мысли редкие, но чертовски меткие. И такие слабые поглаживания — единственное, что может успокоить. — Рави, — оно тихое, родное и мягкое. Именно после такого тихого прозвища последует усмешка или поцелуй в макушку. Оно звучит по-другому из его уст. Оно не будет похоже на чьё-то чужое произношение. Это что-то родное, единственное, на что откликнется, повернёт голову. Из его уст имя всегда звучит иначе.