КОМА (R40.2)

      Шиын сидел на полуторной кровати, подложив под себя ноги, и с нескрываемым беспокойством смотрел на Сухо. Сердце разрывалось от боли за любимого человека. Шиын вдруг, именно в этот момент, понял, насколько же сильно он привык, прирос, прикипел к Сухо. Это не укладывалось ни в какие рамки, какими он окружил себя. Разве же так бывает? Живёшь себе спокойно, строишь планы, усердно учишься, как вдруг в размеренный образ жизни врывается парень, первое желание при виде которого было – ударить. Ведь казалось, он ничем не отличался от тупых одноклассников.          На первый взгляд.         Второй и третий делать было незачем, но Шиын сделал. Сам не понимая, как в какой-то момент перестал дёргаться от приближения Сухо. Внутри всегда был барометр, который при малейшем вторжении в личное пространство выдавал штормовое предупреждение, но тут дал сбой. И чем чаще Сухо приближался, тем чаще барометр клонило к свету и теплу, накреняя туда же самого Шиына.          А потом родился голод.         Голод поработил, намертво вживляя всё существо Шиына в Сухо. Было ли страшно от осознания, что некогда посторонний человек вызывал столь сильные чувства? Как бы ни было странно — нет. Столь сильная привязка не произошла в одно мгновение. Нет. Шиын доверился и открылся далеко не сразу, но с полной отдачей. Словно лимит его доверия лежал где-то под гнётом защитной реакции, как стратегический запас на случай столкновения С ТЕМ САМЫМ. Кого узнает обязательно поэтапно душа, желая открыться и почувствовать себя дома в гостях у другой души, а разум перестанет сигнализировать красными мигалками при одном только приближении и нормальном для обычных людей коммуницировании.          И тело. Завершающий этап доверия. Чтобы на клеточном уровне, по самые атомы, до приятных мурашек и вселенской тяги.          И все эти этапы были блестяще пройдены. Шиын увяз, раскрылся и доверился. Смог выглянуть из панциря, который так усердно и любовно растил годами, чтобы не трещать по швам от одиночества и несправедливости.          И всех эпитетов, что однажды уже были придуманы людьми для описания совокупности этих факторов, Шиыну было мало. Ему не нравилось думать, что он влюблен, любит и все производные. Ему казалось нелепым, что люди применяют эти слова к еде, одежде, питомцам, родителям, машинам, и...          Личной обсессии.          И даже слово «обсессия» не нравилось и на нынешние чувства ложиться не хотело. Как можно лепить такой пошлый ярлык на чувства к человеку, что стал одновременно другом, братом, родственной душой и домом? Как вообще можно уместить в одно ёмкое слово весь тот огромнейший спектр чувств, что жил теперь внутри Шиына? И нет, не там, где было принято считать. Сердце? Возможно. Оно сходило с ума, спотыкалось, замирало, частило и, наоборот, пропускало удары, но глупо считать, что во всей сложной системе человеческого организма для Сухо в Шиыне было отведено только... сердце? Нет. Внутри Шиына Сухо так много, что задело там всю нервную систему, кровеносную и даже пищеварительную.          Потому что голод и жажда не поместились бы в такой крохотной, хоть и важной мышце.         Дёрнув головой, Шиын раздражённо фыркнул от нелепости своих мыслей. Что ж, разум, пребывая в агонии, пытался спасти, провалившись в рефлексию, но ситуация требовала полного включения, хоть это и причиняло боль.         По словам Сухо, с ним на связь вышел брат Ёни, сообщив страшную весть. Подробности давать он отказался в грубой форме, отчего Сухо и решил испить вины до самого дна. И к моменту возвращения Шиына находился на той грани, когда самые здоровые и крепкие люди, поддавшись порыву, выходят в окна, что уж говорить о человеке, который спустя долгие месяцы комы только учился заново жить в новых, таких ужасных реалиях?          Сейчас он спал, и даже во сне не выглядел расслабленным. А Шиын считал вздохи и усиленно старался не развалиться на части от груза проблем, рухнувших на его плечи. По всему выходило, что разгребать свалившееся дерьмо придётся в рекордные сроки. И как всё это сделать правильно, Шиын не знал. Ему отчаянно хотелось спрятать Сухо от враждебного мира, а ещё лучше собрать вещи и улететь куда-то вдвоём. Туда, где не достанет Сонджэ, туда, где Сухо не искал бы пути отмщения семье О. Туда, где их бы оставили в покое и дали, как минимум, время восстановиться.          Увы, такого места не существовало, хотя бы потому, что от себя не убежишь. И если смахнуть с себя Сонджэ еще представлялось возможным, то всё остальное было увы за гранью.          Шиын с нажимом тёр виски, переходя в тихую истерику. Что. Блядь. Делать? Как защитить Сухо? Его бабушку? Себя, чёрт побери? Что будет, если в данной ситуации поступить мудро и обратиться в полицию? Вот так без единого доказательства попросить их уберечь ни в чём не повинную старушку?          Нет. Тут надо определённо действовать с умом. Собрать необходимые доказательства, при этом умудрившись не подставить дорогих людей. И в идеале себя сберечь тоже не помешает. Шиын только обрёл смысл в жизни, пришвартовался в личной тихой гавани и так просто соскакивать не собирался.          Ещё бы гребаная мигрень не разрывала голову так сильно, что скулы сводило кислой тошнотой, а виски пульсировали горячей лавой.          И в момент, когда состояние почти скатилось в критичное, Сухо открыл глаза, перетягивая на себя весь фокус.          — Шиына... — прохрипел он, уязвлённо глядя из-под вороха одеял. — Иди ко мне?          Шиын мгновенно одурел от того, как это прозвучало. И пусть момент не располагал совсем, глупое сердце откликнулось с отчаянием висельника.          Шиын, как в бреду, осторожно скользнул под одеяло, в душное пространство, пропитанное теплом любимого человека. Крепкие руки тут же обвили и притянули к себе в поисках поддержки и опоры, и Шиын, наплевав на скулёж под рёбрами, робко обнял в ответ, мягко поглаживая, в голове подбирая слова, но натыкаясь только на самые бессмысленные фразы, от которых хотелось стошнить прямо на пол. Разве можно словами залатать дыры в чужой душе? Какие, к чёрту, слова соболезнования тут помогут? И, несмотря на, казалось бы, здравый подход, со стороны прозвучал вопрос, который являлся, пожалуй, ещё более диким, но в то же время страшным до леденеющих в миг ног:          — Ты любил её, да?          Наступившая после этого тишина оглушила. Шиын молился всем святым, чтобы Сухо не ответил. Посчитал бы неуместным, странным и ужасным подобное и промолчал. Но спустя какое-то время, показавшееся вечностью и натянувшее и так расшатанные нервы до предела, Сухо обронил то, что поставило в тупик:          — Разве я мог? Она же была влюблена в тебя. И я думал, что это взаимно.          Воздух в комнате резко иссяк, создавая вакуум. Исчезли все звуки, оставив лишь мерзкий звон в ушах от напряжения, а пространство сдавило с такой силой, что нависла угроза перелома всех костей.         Всего Шиына без остатка.          — В меня? — беззвучно выдавил Шиын, с огромным трудом толкая буквы. Без уточнения, заранее надеясь, что Сухо поймёт.         Понял.          — Ты разве не знал? — то, что он хмурился, скорее читалось в интонации, нежели виднелось в опускающихся сумерках. — Она мне все уши про тебя прожужжала.          Что-то похожее на отторжение затопило нутро. От этого признания, хоть и не прямого, отчаянно хотелось помыться изнутри, отрезать его от себя и ни при каких обстоятельствах не прикасаться. Новость, прозвучавшая пару часов назад, оглушила и так, но сейчас, вывернутая под новым углом, торжественно несла пару тонн вины к той, что уже грузом висела на спине и шее.          — Я не знал, — вылетело сухое карканье, разлетаясь по комнате и создавая в вакууме брешь.          — Прости. Наверное, я не должен был тебе этого говорить. Я думал, что вы... — Сухо суетливо заёрзал и приподнялся, желая в полутьме прямо смотреть в глаза. — Неважно. Прости. Ладно?          Шиын треснуто и совершенно неуместно улыбнулся. Его разрывало на куски от смеси настолько противоречивых чувств, что нервная система не выдержала. Будучи уязвимым перед свалившимся проблемами, Шиын по-человечески потянулся к личной панацее, как никогда нуждаясь в человеческом тепле. Настолько отчаянно хотелось быть любимым и нужным в эту минуту, что щеки обожгло слезами. В тоже время вина расползалась внутри такой чернушной темнотой, что стало жутко, ведь она, подобно чёрной дыре, утягивала с собой всё хорошее, сверху придавив стыдом, хлестая до стигматов где-то слишком глубоко внутри.          Какой же он жалкий.          Неужели после тяжёлых открытий всё, на что хватало сил, это слёзы и грёбаная жажда Сухо? Разве не должен был Шиын сейчас думать о Ёни и её чувствах? Она, чёрт бы подрал этот богатый на события день, мертва.          — Поплачь, поплачь, я рядом, — мягко прошелестел губами Сухо и прижал к себе, утешая как маленького, поглаживая спину и невесомо целуя волосы, и какой-то последний барьер внутри с оглушительным грохотом сломался.          Шиын крупно содрогнулся, ощущая себя максимально паршиво от проявленной заботы, отчасти отвергая её, потому что она противоестественно причиняла боль. Он всю свою жизнь запрещал себе плакать и показывать слабость, держался железно, так и не познав тепла, отчего-то решив, что оно ему и не нужно вовсе. Но сломался окончательно не из-за жестоких ударов судьбы, а от раздирающей душу нежности, проявленной в его сторону.          Его трясло и выворачивало от слез, он всё плакал и плакал, не в силах остановиться, цепляясь за плечи Сухо, пока не почувствовал, что силы его покидают. В какой-то момент слёзы высохли, оставляя после себя нездоровую дрожь в теле и слабость. Такую сильную, что шевелить даже пальцем казалось задачей со звёздочкой. Однако, когда Сухо попытался встать, аргументируя тем, что Шиыну необходим чай, тело среагировало на рефлексах, вцепившись так, словно от этого зависела жизнь.          — Не уходи.          — Я никуда от тебя не уйду, Шиын-а, — ласка в голосе почти спровоцировала новый срыв, который чудом удалось трансформировать в тяжёлый ком, но он всё никак не проглатывался. — Я с тобой, я рядом, я не уйду.          Шиыну хотелось поднять голову и, глядя в любимые глаза признаться, что он — ужасный человек. Даже не так. Не ужасный. Мерзкий, отвратительный эгоист. И такому отбросу не место возле Сухо. Просто не место! Ведь он плакал сейчас не по той причине, о которой думал Сухо. И нет, конечно, в глубине души было жаль девчонку. Она не была ни плохой, ни хорошей. Честно говоря, Шиын в других обстоятельствах ни за что не подпустил бы её так близко, но руководствовался правилом, что друг Сухо – его друг. И уж точно даже не пытался никогда анализировать её слова и поступки, не допуская мысли, что она, оказывается, могла... влюбиться? Ну нет. Нет, нет и нет. Шиын не верил, что все было так. Может, и была какая-то симпатия, но что-то глубже? Казалось, что Ёни просто неспособна к кому-то питать таких чувств, прежде всего из-за обострённого инстинкта самосохранения. В этом они были чертовски похожи, вот только в случае с Шиыном случился прокол. Неужели Ёни испытывала нечто такое? Когда готовила с Шиыном фотозону на день рождения Сухо? Когда бегала по заброшенным складам и тёмным переулкам? Что вообще её держало подле них? Отсутствие жилья? Негласная защита?          Или собственные чувства?         Шиын не хотел знать ответ на этот вопрос. Не хотел брать ответственность за чужую влюбленность. Не хотел быть тем, о ком, возможно, девчонка думала в свои последние минуты.          Нет.         Отрицание накрыло с такой силой, что вновь вернувшаяся тошнота скрутила вялое тело. Почему? Почему, блядь, почему??? В мире столько людей, но её угораздило влюбиться в... Шиына? Ну нет же. Разве находясь рядом с Сухо, такое было возможно? Да Шиын сам себя не принимал. Слишком низкий для своего возраста, слишком рыхлый, слишком проблемный. Из плюсов только ум и упорство, но разве кто-то способен клюнуть на подобное в их-то годы? В то время как Сухо был великолепно сложен, улыбчив, независим? Имел шикарную фигуру, занимался борьбой, зарабатывал деньги и даже смог приютить у себя, знакомя вдобавок с бабушкой?          Бред.          — Ты ошибся, — вдруг уверенно, хоть и сипло, выдал Шиын. — Она абсолютно точно не могла в меня влюбиться.          — Почему ты так думаешь? — Сухо вновь завозился и, вдруг взяв в свою руку подбородок, побудил посмотреть на него.         Близко.         Слишком близко, так не должно быть, если вы дружите. Тем более не должно быть тогда, когда тема обсуждения — это мёртвая подруга, со всеми вытекающими оттуда подробностями. Шиын задыхался от агонии, у него покалывали вспышками точки на теле от нестерпимого и иррационального желания в этот же момент отдать себя человеку рядом. Словно он так устал от себя и своих чувств, что захотел сгрузить их на виновника и в нём же раствориться, исчезнуть и больше не чувствовать себя так.          — Потому что никто в своём уме не выберет меня, — честно ответил, мечтая, чтобы его поняли правильно. Без обоснуя, но в полной мере.          Потому что Шиын весь из себя несуразный, нелепый, неправильный. Самый плохой друг, отвратительный человек. Даже как сын он оказался сплошным разочарованием для родителей и той самой причиной разрыва.          Никчёмный сын, одноклассник-урод, вызывающий только чувство зависти к своим оценкам. Психованный ублюдок-социопат, неумеющий дружить. И даже любящий так коряво, что Сухо однозначно вывернет от омерзения, узнай он постыдную тайну. Всё это было вложено в короткий спич, не произвёдший абсолютно никакого впечатления на слушателя.         — Какой же ты глупый, Шиын-а, — тепло усмехнулся Сухо и мягко провёл по волосам, открывая ещё что-то новое внутри.          В нём и так уже океан открытий и падения бастионов. Даже пугало, сколько всего неизведанного способен этот человек пробудить, подобно древнему магу-заклинателю.          Шиын смотрел в любимое лицо и распадался. Ему одновременно не хотелось бороться ни с кем, и в другое время росло нездоровое желание развязать кровавую бойню за него же со всем миром за пределами этой кровати. Почему? Ну почему они вынуждены были проходить всё это? Разве нельзя быть снисходительнее? Тому, кто свыше писал сценарий их жизни, не помешало бы обратиться к врачу. Там на лицо огромные беды с башкой.          — Сухо?          — М?         — Мы обязательно со всем справимся. Хорошо? Не переживай ни за что. И да, ты очень меня напугал сегодня.          — И ты сейчас берёшься меня успокаивать? — хмыкнул Сухо. — Говорю же – балбес.          — Я серьёзно, — мотнул головой Шиын. — Понимаю, что тебе кажется, что я слаб и всё в этом духе, потому что при тебе отчего-то я и впрямь позволяю себе многое, а последние дни моя нервная система оставляет желать лучшего. Но я в состоянии позаботиться о себе. И о тебе тоже. Ты должен думать только о своём здоровье. Ты слышишь меня? Ничего нет важнее этого, – постарался придать голосу уверенности, несмотря на уязвимое положение.         — Да я здоров как бык! — отшутился. — Только голова иногда кружится. Я даже подал заявки в несколько магазинов. Глядишь, скоро вернусь в привычный строй.          При упоминании работы у Шиына внутри похолодело.          — Нет, — вышло резко, и он поспешил исправиться. — Я хотел сказать, что безусловно заметен прогресс, но послушай, Сухо, тебе рано думать о работе. Что если ты потеряешь сознание? На улице? Или на складе?          — Я не могу по-другому, — падая на спину, он закинул руку под голову и прозвучал расстроенно. — Я просто зачахну, если не буду ничего делать, Шиын-а. Пойми, для вас всех прошло довольно много времени, я же просто закрыл глаза на ринге, а открыл их уже в каком-то новом мире, где я больше не учусь в школе, не посещаю борьбу, не хожу на работу. Чёрт, да я даже с квартиры всё же ушёл, потому что не тяну, — признание горькое и отчаянное. — Лечение мне оплачивают люди, с которыми я не хочу иметь ничего общего, едой снабжает бабушка, которая едва сводит концы с концами, а кров предоставляет друг, который и так неотрывно дежурил у моей палаты и довёл себя до изнеможения. Или ты думаешь я не вижу, как по тебе это ударило? — он развернулся так внезапно, что Шиын отшатнулся. — Я не хочу быть чьей-то обузой. Я должен идти и работать, что бы кто ни говорил, — выдержал паузу, словно взвешивая следующие слова на предмет того, стоит ли их произносить, и всё же озвучил: — И да, прими мои соболезнования. Ёни была хорошей, если честно, чертовски её не хватает. Я не любил её, — он запоздало ответил на заданный ранее вопрос. — Скорее опекал. Так уж меня воспитала бабушка, что надо помогать людям в беде. Но если ты не испытывал к ней романтических чувств, то мне чуточку легче, как бы это ни звучало. Потому что мне казалось, эта новость тебя убьёт.          — Я... — горло никак не хотело отпускать ком, поэтому слова похожи на карканье. — Не знаю, что я чувствую насчёт этого всего. Кажется, просто это всё слишком для меня. Но я справлюсь. Я был уверен, что ты ищешь её с таким отчаянием, потому что любишь её. И, узнав сегодня о её смерти, я очень сильно испугался, — Шиын подождал, чтобы каждое слово дошло до слушателя, было понято правильно, и добавил ёмкое и откровенное: — За тебя.          — А я сводил себя с ума мыслями о том, что стану вестником такой страшной новости и, к сожалению, успел накрутить себя так сильно, что в итоге успокаивать пришлось меня, — Сухо прозвучало отстраненно и задумчиво. — И всё же она была прекрасной девчонкой. Странной и той ещё занозой в заднице, но хорошей. Такие сейчас редкость.          — Мне жаль, что она так мало пожила, — горько отозвался Шиын и шумно сглотнул. — Всё, что происходит, так несправедливо. Как думаешь, что именно случилось? — развернувшись лицом, попытался поближе рассмотреть чужие эмоции. От минувшей истерики в теле осталась неприятная, тяжёлая слабость и какое-то отупение, которое можно было принять за равнодушие, но что-то подсказывало, что эмоции вернутся в троекратном размере и погребут под собой.          — Не знаю, — ответ прилетел настолько быстро, что стало ясно: Сухо об этом так же много размышлял. — Она точно бы не стала сводить счёты с жизнью, не такой она человек. Да и болезней каких-то у неё не было, насколько я знал. А там кто ж разберёт? Брательник её бросается на всех, и его можно понять. И я... очень надеюсь, что сделал для неё достаточно, чтобы она продолжила цепляться за жизнь за пределами нашей с бабушкой квартиры.          — Не вздумай себя винить, — Шиын легонько потянул за плечо к себе, привлекая внимание. — Ты был с ней добр, помог в трудной ситуации, но то, что произошло после — череда дурных обстоятельств и неправильно принятых мной решений. Не стоило мне подходить к тебе вообще, — вдруг уронил такое болезненно-честное между ними и отстранился. Но Сухо сделал выпад всем телом, не дав спрятаться в раковину, буквально разворачивая нервный комок, в который за считанные секунды превратился Шиын. И посмотрел так пронзительно, что все органы скрутило от непонятных чувств.          — Мы ходим по кругу. Почему, снимая вину с меня, ты так отчаянно лепишь её на себя? — Сухо вновь провёл пальцами по волосам, заставляя Шиына чувствовать себя хорошо и плохо одновременно. И это на самом деле чертовски выматывало. — Поговори со мной, Шиын-а? Я же вижу, что с тобой что-то происходит.          Соблазн был слишком велик. Темнота комнаты, душевный разговор, отчаянное доверие, такое голое и честное в эту минуту. Но страх и желание сберечь по итогу взяли верх.          — Не бери в голову, ладно? Я буду в порядке, обещаю тебе. Но и ты пообещай, что будешь.          — Да что со мной может произойти? — Сухо улыбнулся облегчённо, считая, что шторм миновал и Шиын не собирался в ближайшее время впадать в истерику.          — Бессмертный, что ли? — ругаться не получалось из-за слабости, навалившейся на всё тело, органы и сознание.          — Ага, сохраняюсь перед выходом, — сказал шутливо, но посмотрел так серьёзно, что в пору запаниковать. Только увы ресурса на это не было. Вот беда. — Попьем чай? — сменил тему, дезориентируя.          — Да ну тебя, — неуместно смутился Шиын. — Какой чай? Я себя сам чувствую, словно меня заваривали несколько раз и пора выбрасывать. Ты иди, я пас.          — У тебя просто ноги ледяные и пальцы на руках. Думал горячее питьё спасёт ситуацию. Но нет так нет, придётся тебе потерпеть другой способ! — и этот дурень внезапно начал развивать бурную деятельность на узкой кровати, сплетая ноги таким образом, чтобы стопы Шиына попали аккурат в захват горячих ног Сухо. Ладошки же схватил своими и... стал согревать, дыша на них и растирая. Как будто Шиыну пять лет, и они промёрзли на ветру. — Какой же ты ледышка, в самом деле. Есть у тебя носки тёплые?          — Нет, только тонкие, — ошеломлённо выдавил из себя Шиын, окаменевший от проявленных в его сторону действий.         Никто и никогда не был настолько близко.          — Разворачивайся, — строго заявил Сухо.         — Что?          — Я говорю, разворачивайся. Давай-давай, буду тебя греть. А завтра мы тебе найдём самые тёплые носки, и спать будешь только в них! Ну? — легонько подтолкнул в плечо, и Шиын безропотно развернулся.          Сухо прижался всем телом, укрывая собой, беря в кокон из рук и ног. И чёрт, как же сильно ощущалась разница в росте. Шиын оказался окружён теплом и заботой, которых абсолютно не заслуживал, и от этого мерзко засосало под ложечкой. Однако тревога и тотальное напряжение отпустило, хоть голова и продолжала пульсировать болью. Стало тихо. В комнате и внутри Шиына. А ещё потеплели не только руки и ноги, но и где-то в глубинах души и тела. Оттаивали ледники, и обилие талой воды наносило на внутренние карты новые моря и океаны.          — Сухо? — глухо и бесцветно позвал Шиын, ощущая, как весь этот сумасшедший и эмоциональный день отпускал в тёплых руках, но ему необходимо было завершить его правильно.          — М?          — Прости меня, пожалуйста. За всё. И спасибо, — Замялся, заплетаясь в мыслях и чувствах. — Мне... спокойно, когда ты рядом.          Это ещё не признание, но уже почти. Во всяком случае, Шиыну казалось, что он только что прошёл по лезвию ножа и едва не соскользнул.         — Не извиняйся, хорошо? Тебе не за что. И не спорь! — пресёк тут же Сухо, только почувствовав, как напрягся Шиын, набирая побольше воздуха в лёгкие, чтобы высказаться. — И я тоже хочу тебя поблагодарить. Спасибо за всё. Ты замечательный друг, Шиын-а.         Больно.          Вопреки здравому смыслу — больно. Шиын не хотел думать о том, что голод и жадность растут и крепчают с каждым днём, требуя всё больше и больше, пугая ненасытной хищной подоплёкой. Когда-то было достаточным просто смотреть через несколько парт на спящего Сухо, чтобы внутри затихало нечто неуёмное и тогда ещё безымянное. Сейчас же, лёжа в одной кровати, тесно прижатыми друг к другу, пачкаясь запахами, смешиваясь ими под одеялом, так невинно и порочно одновременно, что кругом голова — хотелось большего. Чего-то такого, что стёрло бы раз и навсегда это проклятое слово «друг» из лексикона Сухо в отношении Шиына.          Шиын не должен думать об этом. Не сегодня. Не сейчас.          Но близость обжигала, пробиралась под одежду, грела кожу, забираясь и под неё тоже. Чтобы ласково огладить органы, цепляясь за душу. Шиыну было тесно внутри себя. Внутри своего тела, своих мыслей и чувств. Он оказался полностью измотан суровой реальностью, выпит до дна ещё в те далекие дни, когда Сухо никак не приходил в себя, ежедневно накручивая нервы до предела, за которым только взрыв.         Бум!          И нервы лопнули, превращая органы в фарш, а личный и такой манящий эскапизм настойчиво оборонялся словом, которое по весу на самом деле очень даже ценное. Дружба она же тоже про любовь, привязанность и верность. Но только что делать, если тянуло до жгучей боли в груди и воющей, промозглой пустоши под рёбрами? Что делать, если губы, твердящие как заведённые это горькое слово на букву «Д», отчаянно тянуло целовать? Что делать, если всё это происходило впервые, заставляя глупое сердце биться с каждым разом чаще, и от всех этих чувств хотелось содрать с себя шкуру, чтобы убежать далеко, раскидывая по округе ошмётки плоти и сгустки крови. Шиын не выдержит накала, расползётся по швам и рухнет, если не избавится от болезненной одержимости.          Сухо, словно почувствовав напряжение, обнял крепче, и Шиын наконец-то провалился в беспокойный сон, надеясь, что Морфей будет благосклонен и не пришлёт в сновидения призраков дневного кошмара, позволяя благородно отдохнуть измученному сознанию.          Экран телефона однократно загорелся от уведомления, но сцепленные общей бедой и телами не увидели этого. Их сон был и впрямь безмятежен и тих, впервые за долгое время. И казалось, что ночь продлится вечно, пряча под покрывалом сумерек, скрывая тучами даже лунный свет, оберегая тех, кто уже утром будет вынужден вновь бороться за место под солнцем, подобно оголодавшим щенкам, выгрызающим себе право просто жить, а не выживать.