Ты мой или ничей

      — Что тебе ещё нужно в городе?       — Не знаю, вроде со всем определились.       — Ну да, всё сразу всё равно не утащишь.       — Вы, главное, себе возьмите всё, что надо, а то когда ещё сможете вырваться в город? Скоро зима. Шойна совсем замрёт в ожидании весны.       — Уже. Дети и студенты уехали. На улицах такая тишина, что аж звон в ушах.       И это было правдой. На улицах не было ни единого лишнего звука с момента того, как на календаре показался сентябрь. Лишь редкое урчание техники. А теперь уже даже был ноябрь.       Молодёжь уехала, старики остались. Да и дети, что жили тут на постоянной основе, были заняты дистанционной учёбой и хозяйством по дому. Всё-таки здесь надо было вертеться больше, чем в городе. Хочешь тепло? Топи печь. Нужна вода? Натаскай из колодца. Пришло время мытья? Делай и то, и другое. И так по кругу. До бесконечности, пока не умрёшь. Даже хлеб сюда не завозили. Муку — да. А хлеб — нет. Хочешь свежую булку? Пеки себе сам.       У меня крыша уже ехала от этой обстановки. Хотелось в город. Хотелось водички из-под крана. И набрать полную ванну с пышной пеной и морской солью, а не таз воды. Хотелось зайти в модную кофейню на углу популярной улицы и выпить чашечку капучино или ванильный раф на кокосовом молоке. На людей посмотреть. Себя показать. Хотелось обратно в цивилизацию, а не учиться по вечерам в шахматы с Толиком играть. Дело, конечно, полезное, но, как по мне, скучное до безобразия. Наблюдать, как прогорают дрова в печке, было и то интереснее. Подглядывать за братом, подтягивающимся на самодельном турнике в нашей комнате или отжимающимся от пола — тоже было сподручнее. Тёма продолжал быть идеальным даже здесь. Ел много рыбы, компенсируя так себе закончившийся протеин. И старался не налегать на углеводы.       Даже пытался меня подсадить на спортивную диету и заставить делать по утрам зарядку, но это выеденного яйца не стоило. Я любезно отказался от его затеи придать мне более спортивный вид. Ведь я ненавидел физнагрузки.       — А гематогенки? — Тёма лукаво улыбнулся дяде, который самостоятельно наливал себе чай у кухонного стола.       — Ну, можно и гематогенки купить, я не откажусь от них. — Толик присел на стул и пододвинул поближе к краю стола кружку с чаем.       Ненавистный чабрец я чувствовал даже в другом углу комнаты. Я крутил ручку чемодана и молча ждал, пока эти двое наговорятся напоследок, ведь мы с Тёмой улетали в Нарьян-Мар. Аж на целых две недели. И я чуть ли не писался кипятком от счастья в нетерпении, топчась на месте.       Дяде уже было намного лучше. Он ковылял по своей комнате самостоятельно, на своих подкрадулях, но, как и предсказывал брат, не видать ему было этого сезона охоты. Слишком рано для такой серьёзной травмы. И он, недовольно ворча, учился по-новой ходить и обслуживать себя самостоятельно.       Лето закончилось так же быстро, как и началось. В начале августа уже стало холодать и темнеть, а теперь к середине ноября, так совсем, на смену пришла полярная ночь. Мы просыпались, и за окном была темень, когда ложились спать — тоже.       На улицу совсем не тянуло. От рыбы, макарон, круп и чая уже блевать тянуло. Хороший кофе давным-давно закончился, а молока цельного я не пил с момента попадания сюда. Но был один огромный плюс, который перекрывал все остальные минусы. Тёма. Мой старший.       Он почти всегда был рядом со мной. Всё ещё, конечно, ходил на рыбалку с местными альфами морозить жопку, но в основном мы были вдвоём. Особенно глубокими вечерами. Смотрели скачанные фильмы от Netflix и ели вяленую да сушёную рыбу, запивая пивом. Нам было хорошо вместе. Пока Толик читал по вечерам свои вечерние молитвы и правила, мы по-своему кайфовали за стенкой. Единственное, что только с полученной возможностью старика передвигаться самостоятельно, любые «брачные игры» друг с другом на территории дома пришлось оставить в прошлом.       Мы не хотели палиться. Ни я, ни Тёма. Так что близость всё ещё была, но урывками. В бане, когда мылись. Ночью, когда было совсем невтерпёж. Без лишних шорохов и всхлипов. А хотелось по-нормальному. Хотелось стонать в голос, кричать. Царапать его спину и оставлять на шее засосы. И я сгорал от нетерпения, когда мы наконец-то покинем эту чёртову Шойну.       — Если вдруг что вспомнишь, пиши или звони. Я всегда на связи. Ах, да! Точно не нужно Галю попросить присмотреть за тобой? Мало ли чего…       — Прекрати, я что, немощный по-твоему? Я уже на ногах. Хотя… скорее, на ноге.       Толик по-доброму посмеялся над собой, а я демонстративно рванул с чемоданом к двери, пересекая комнату и шумно дыша. От волнения крутило желудок и потели подмышки. Сколько ещё можно было торчать здесь?! Наш самолёт скоро без нас улетит.       — Пойдём же! — бросил я брату через плечо и вышел за дверь.       С наступлением холодов песок прекратил атаковать двор. Зато вместо него стал валить снег уже с середины октября. Так что с лопатой брат так и не расставался всё это время. Но пришёл момент сделать нам перезагрузку, и я сгорал от нетерпения. Первым делом планируя выпить чашки три кофе прямо в аэропорту, после приземления, на настоящем молоке. Никаких сухих сливок. Никакой кофейной пыли «три в одном». Только хорошего качества зёрна и густой терпкий аромат настоящего кофе.       Мы шли к самолёту, оба окрылённые этой поездкой. Тёма тоже, как и я, хотел сменить обстановку. Тёплые зимние пуховики мы достали ещё месяцем ранее, так что шуршание болоневой ткани друг об друга было уже привычно.       На улице было темно. Одинокие зарытые в снег и песок фонари тускло освещали заснеженный, но не обледенелый помост, по которому мы шли в сторону «аэропорта». Не успел я выйти из натопленной русской печью хибары, как тут же поёжился от холода и довольно сильного северного ветра, выдувающего остатки тепла из пуховика.       Перед выходом из дома я заглянул в одно из двух незасыпанных песком окон. Из окна «нехорошего» дома дяди был виден кусочек тёмного неба, косые столбы с провисшими проводами. В жилых домах напротив засыпанные окна были заколочены. Песок между рамами лежал ровный, сухой и плотный, как в песочных часах. Неприятно отталкивающая картина.       Что насчёт полярной ночи, так это было явление, при котором солнце надолго скрывалось за горизонтом.       Такое бывает на территориях рядом с Южным и Северным полюсами из-за наклона земной оси, создающего тень даже днём. Чтобы наблюдать этот природный феномен, нужно было отправиться в отдалённые уголки мира с суровыми климатическими условиями, куда в принципе по наитию судьбы мы с братом и так попали.       Почему возникала полярная ночь? Из-за того, что земная ось, проходящая через полюса нашей планеты, была наклонена под углом около двадцати трёх градусов по отношению к плоскости эклиптики — кругу небесной сферы, по которому Солнце двигалось в течение года. В результате оно на долгое время исчезало из поля зрения в определённые сезоны: летом — на Южном полюсе, зимой — на Северном.       Это случалось только на территориях за полярным кругом и длилось от нескольких суток до почти полугода в зависимости от близости к полюсам.       В этот период Солнце опускалось за горизонт, а вокруг наступали сумерки, напоминающие раннее утро или поздний вечер с минимальным количеством дневного света. Его уровень менялся со временем от умеренно слабого до полной темноты.       В Шойне же полярная ночь длилась почти два месяца. А может, и того больше. Сейчас мы вылетали в Нарьян-Мар, там нас ждало то же самое, та же темень, только это уже было как-никак в цивилизации. Огни города разгоняли её в стороны.       Дребезжащий старый кукурузник прилетел с задержкой в двадцать минут. Пока ждали его, я осматривал заснеженный посёлок. Видел торчащий из-за песчаных сопок маяк, который навевал приятные воспоминания, связанные с ним.       Те, в которых мы с братом поднимались по винтовой лестнице маяка, и идти было каждый раз страшно и тяжело, как в первый. Проржавевшие ступеньки местами были похожи на сито. Но ещё страшнее было стоять на круговом балконе маяка. Там, где мы не раз занимались непристойными вещами, пока густой туман скрывал нас от лишних глаз. Перила его уже хрустели и крошились от времени. Но я доверял Тёме, когда он в очередной раз вжимал меня в крошащееся в руках железо, не боясь, что ржавый металл не выдержит и мы камнем полетим вниз.       Единственное, с чем пока не было проблем на маяке, — это лампы. Я бывал здесь и без брата, с Акимом. В те дни, когда альфа поправлял над световой линзой ведёрко, подвешенное к потолку, чтобы вода не капала, вкручивал лампу, и лампа часто мигала.       Он рассказал мне о том, что в ночное время её свет был виден за двадцать четыре мили. Но уже не по всем направлениям: треснувшие стекла местами пришлось заменить простой фанерой.       «Суда давно уже пользуются спутниковой навигацией, — вздохнул тогда Аким, — Наш маяк скорее психологический. Он нужен для спокойствия. Даже в Европе, где умеют деньги экономить, маяки не закрывают». И я ему верил, для меня маяк тоже своего рода стал спасением. Бегством от окружающей реальности. Бегством от ненавистного песка.       Сейчас маяк горел вдали как никогда ярко, словно прощался со мной навсегда. И я бы хотел улететь с концами, но знал, что ещё не время. Шойна не отпустит. Я ещё сюда вернусь.       Альфа-пилот в этот раз был какой-то дёрганый. С недружелюбным напутствием прощался с теми, кого привёз, и торопливо подначивал собравшихся побыстрее занять свои места. В город летели одни пожилые омеги. С сумками, котомками, чемоданами. С пустыми глазами и уставшими от этой жизни лицами. Возможно, они тратили последние деньги на перелёт, чтобы накупить себе всё необходимое: лекарства, какие-то жизненно необходимые вещи, чтобы продлить свою нудную, скучную жизнь, полную песка и забвения.       Я сел на жёсткую сидушку и пристегнул ремень безопасности, будто он мог мне хоть как-то помочь в случае падения самолёта. Иллюзия безопасности. Внутри кукурузника было темно и холодно. Парочка тусклых ламп на входе не справлялась со своей задачей.       Артём сел рядом. Спокойный, собранный. Свою дорожную пустую сумку уложил себе под ноги. Мой чемодан свалил к другой ручной клади. Я нервничал. Знал, что со взлётом будет трясти нереально и оглушать так, словно голову в двигатель засунул. На спине выступил холодный пот. Я закрыл глаза и вжался в стенку. Было плохо, страшно и в то же время радостно от того, что я наконец-то скоро выберусь из этой дыры. Сделаю огромный глоток свежего воздуха, прежде чем снова погружусь на дно под названием Шойна.       Я выпросил у друга кругленькую сумму деньжат и теперь планировал набивать желудок только мясом и ещё раз мясом. Стейки, гуляш, жареное, тушёное, варёное… лишь бы не рыба.       Заревел мотор ржавого корыта. Я тяжело сглотнул и закусил нижнюю губу. Ненавидел теперь полёты, особенно в таких условиях. Нервно сжимал подклад пуховика в кармане. Холодные руки вспотели. Ощущение было мерзостное.       Наконец железяка сдвинулась с места и поехала прямо, набирая каждую секунду скорость.       Наверное, я выглядел весьма дерьмово в тот момент, потому что в ту секунду, когда кукурузник оторвался от земли, я почувствовал, как широкая тёплая ладонь брата, забравшаяся ко мне в карман, накрыла мою и сжала её, но не сильно.       Я не разлепил глаз, лишь зажмурился ещё сильнее. Самолёт дребезжал, как ведро с болтами. Двигатель ревел, но я чётко услышал фразу, тёплым потоком воздуха коснувшуюся моей ушной раковины: «Расслабься, всё будет хорошо».       Страшно хотелось развернуться, впиться в губы, такие красивые и манящие, переключиться, углубить поцелуй, но напротив сидели незнакомые старые омеги. Их потёртые феромоны меня никак не волновали, только раздражали. И я, конечно же, подавил в себе это желание. Лишь переплёл свои пальцы с пальцами брата. Никто не видел этой картины, потому что всё происходило в тёплом тесном кармане моего пуховика.       Страшная тряска в салоне выворачивала наизнанку, и меня резко затошнило. Я только и успел, что раздвинуть в стороны ноги, как выпитый полтора часа назад чай с морошкой вышел из желудка. Блядство!       Десятки осуждающих взглядов впились в меня, и лишь Тёма, что был рядом, спокойно спросил:       — Ты в порядке? Вот, возьми. Надо было раньше тебе дать, забыл.       Брат протянул мне целлофановый пакет, который я взял дрожащей от слабости рукой, и спустился на корточки передо мной. Самолёт потряхивало.       — Я сейчас всё уберу.       Альфа порылся в боковом кармане своей дорожной сумки и достал влажные салфетки. Он голыми руками убирал мою блевотину. На красивом лице не было ни капли отвращения. Идеальный альфа. Идеальный брат. Идеальный будущий врач. И чей-то идеальный отец и муж. Вряд ли он будет со мной до старости. Я это понимал, но пока он был со мной здесь и сейчас, я наслаждался его обществом. Им целиком. Мой! Только мой и ничей больше.       Я посмотрел по сторонам на омег, летевших с нами. Они с пониманием смотрели на Артёма. Тот быстренько вытер смущающую всех присутствующих жижу, грязные использованные салфетки сунул в пустую упаковку и, убрав в сумку, сел обратно.       Нельзя было быть таким идеальным, но он был. Я снова опустил веки. Хотелось уткнуться лицом в брата. Куда-нибудь в шею. Дышать хвойным феромоном, и я понимал, что всё будет, но не сейчас. Всё будет, когда двери съёмной квартиры закроются с внутренней стороны и мы останемся тет-а-тет.       Я бы с удовольствием покурил перед взлётом, чтобы успокоить свои нервишки, но жижа уже закончилась около недели назад, поэтому сейчас желудок дал слабину, последствия которой убрал брат.       И вот долгожданное приземление. Чувствовать устойчивую поверхность асфальта было просто невероятным счастьем для меня. Как только покинул кукурузник и размял затёкшие ноги, сразу же пошёл на поиски кофе-автомата. Брат плелся позади с моим чемоданом и сумкой, почти мой личный паж.       Усталый кофе-автомат нашёлся в закутке перед уборными, но он не работал.       — Я куплю тебе нормальный кофе. Может, сходим сразу в кофейню, как только заселимся в квартиру. Идёт?       Я раздражённо согласился:       — Хорошо. И жижу надо будет купить, иначе я скоро свихнусь.       В отель мы ехали на такси, которое пришлось ждать аж целых двадцать минут. Сервис, короче, был «на высоте», но я всё равно был рад. Рад вырваться из добровольного заточения Шойны.       Любовался заснеженным маленьким городишкой с небольшими домами и узкими улочками. Тёплым светом, идущим из зашторенных окон.       Мы сидели на заднем сиденье машины. Мне хотелось жаться к брату, переплетаться руками, заглядывать в его беспрецедентные глаза. Беспрецедентные формой, цветом, с отсутствием высокомерия, которого могло бы быть море, достанься они кому-нибудь другому. Глаза, в которые всегда хотелось смотреть. Не было неловкости из-за такого прямого зрительного контакта. Но сидящий за рулём старый альфа кидал на нас любопытные взгляды в зеркало заднего вида, и я сидел в нарочито расслабленной позе, откинувшись на спинку кресла. Хотя ноги подрагивали в коленях от нетерпения.       И когда мы приехали, я первый вылетел из душного салона тёмного «Жигуля». Осмотрел обычную пятиэтажную панельку, каких были миллионы раскиданы по всей стране, но с ярко-красной крышей под наклоном. Поёжился от забирающегося в распахнутый настежь пуховик ветра.       Машина зарычала где-то позади меня, и, судя по отдаляющемуся звуку двигателя, уехала.       — Третий подъезд, третий этаж, — послышался сбоку голос брата, и я повернулся в его сторону.       — Не отель? — немного разочарованно поинтересовался я.       — Я хотел, но с баблишком тяжко. Очень дорого выходило. А так посуточно на две недели в двадцатку встала. Куда адекватнее, чем двенадцать косарей за одну ночь платить на протяжении двух недель. Мы пока не миллионеры. Может, как-нибудь в следующий раз, — хихикнул брат и пошёл вперёд, крепко держа на весу мой чемодан. — В любом случае, отдохнёшь от Шойны. Тут и вода горячая из-под крана, и душ есть. Если не хочешь заморачиваться и готовить, будем питаться доставкой или в кафе ходить. Просто расслабься! — дал совет старший.       Оказавшись внутри съёмной квартиры, я выдохнул. Красивая, светлая, с современным ремонтом. Бесшумно снял обувь и, первым делом, заглянул в санузел.       Туалет, самый обычный, но я испытал счастье от того, что он просто был. Зашёл в другую дверь. Стеклянная душевая кабина с кристально чистыми стёклами расположилась в углу напротив. Стиральная машина, раковина. Всё как во всех других квартирах, но сколько счастья мне приносило одно лишь созерцание этого добра.       Господи! Я просто не верил своему счастью. Это всё моё на две недели. Подумать только! Жаль, конечно, ванны не было, но да ладно.       Торопливо забежал в спальню, в которой был уже брат. С разбегу прыгнул на большую двуспальную кровать. Уткнулся носом в мягкий волосатый светлый плед, пахнущий лавандой. Хотелось выть от счастья, что я просто хотя бы не в Шойне.       — Ты рад? — дежурный вопрос, сказанный спокойным голосом альфы, резанул слух.       Я оторвался от постели и посмотрел на Тёму.       — Спасибо! Ещё хотя бы день в том дурдоме, и тебе бы пришлось везти меня не на хату, а в дурку. Но всё обошлось, потому что ты у меня такой внимательный.       Я загадочно улыбнулся и наконец стянул с себя пуховик. Подполз к сидящему на краю кровати брату и чмокнул в щёку.       — Давай я быстренько схожу в душ, а потом мы смотаемся за кофе?       Тёма согласился со мной кивком головы, а я пошёл в сторону ванной комнаты. Залезать в чемодан за вещами не стал, видел предоставленные полотенца в ванной.       Горячие мелкие струи воды бились об мои плечи. Выдавив на ладошку одноразовый гель для душа, любезно оставленный тут хозяином квартиры, я намылил шею, грудь, скользнул руками вниз. Приятный массаж от воды расслаблял мою шею, плечи.       Я закрыл глаза и облокотился одной рукой на стену. Сделав воду ещё горячее, чувствовал, как она обжигала меня, смывая пену, пахнущую морским бризом.       Постепенно прозрачную кабинку затянуло паром. Прямо как туман Шойну. Я так долго мечтал о душе. О простой мелочи, доступной каждому, кто жил в цивилизации. И вот наконец я её получил. И я был рад. Безмерно рад!       Не сразу понял, что звякнула стеклянная дверь. Открыл глаза, глядя на кафельную мокрую плитку под рукой цвета какао. Вдохнул хвойный феромон брата и хотел было обернуться к нему лицом, как почувствовал, что он прижался ко мне со спины. Нежные губы коснулись моей шеи, собирая с неё капли воды, которая теперь лилась не на меня. Я шумно выдохнул и откинул голову в сторону, подставляя свою шею для поцелуев. Одна рука альфы легла мне на шею, слегка сдавливая её в своей крепкой хватке, давя на кадык. Другая скользнула вниз, к моему члену, и сжала его.       Я шумно выдохнул с полустоном через открытые губы. Хорошо. Это было чертовски хорошо, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ловкие движения руки вверх-вниз. Смазанные движения большого пальца по чувствительной головке, цепляющие так волнующий альфу пирсинг.       — Тём, хочу тебя, — сказал я с придыханием. От волны накрывающего возбуждения стало тяжко дышать.       Рука, что сдавливала горло, наконец-то сместилась ниже, скользнула по телу, задев затвердевшие проколотые соски. Уверенно раздвинула мои ягодицы.       — Подожди, схожу за смазкой.       Чужие руки исчезли с тела, и я разочарованно выдохнул. Но пару мгновений, и брат был снова рядом. Я попятился назад, вжимаясь в старшего телом. Чувствуя его стояк. Вода хлестала уже куда-то в стену, чтобы не мешать нам. Запотевшее стекло манило что-то на нём нарисовать, и я медленно провёл по нему указательным пальцем, оставляя сердечко.       Хлопающие звуки донеслись откуда-то из-за спины. И пальцы альфы, смазанные холодной смазкой, коснулись сокровенной части тела. Я ненарочно напрягся, но тут же расслабился, когда моё лицо развернула его рука для поцелуя. Жадные, местами грубые действия брата были расторопные, но мне нравилось, я был не против.       Отвечая на требовательные ласки, я чувствовал в себе его пальцы, что старательно растягивали мой анус, чтобы я мог принять в себя брата полностью. Тонкая стимуляция простаты быстро настроила меня на нужный лад, и я завертелся в руках старшего, желая большего, чем просто пальцы.       А потом упёрся лбом в своё же сердечко, смазывая его разгорячённой кожей. Альфа вошёл в меня плавно, сорвав с моих губ жаркий стон вожделения. Ноги подкашивались от слабости. Я прижался ладонями к мокрому стеклу, чувствуя наполненность сзади и холод стекла лбом.       Мы с братом были одним целым. Я возбуждённо дышал от каждого прикосновения, толчка, а потом понял, что могу не сдерживаться и заскулил. Сначала тихо, кусая свои губы до боли, но чем быстрее двигался во мне Артём, тем сильнее я стонал, касаясь грудью стекла, чувствуя, как пирсинг скоблил по нему.       Тёплая, слегка шершавая рука ласкала мой член, и в какой-то момент я ощутил в теле прилив неги. Момент наслаждения достиг своего пика, и я кончил брату в руку, шумно дыша и сильно жмурясь. Тёма тоже не стал долго затягивать и, толкнувшись ещё пару раз во мне, кончил внутрь, но быстро взял себя в руки и вышел, не вгоняя в меня свой узел.       Шикнул позади меня. Я обернулся к брату лицом. Он стоял под душем, сжимая в руке свой узел. Глаза его были закрыты, по лицу стекали струйки воды. Он всегда кончал слишком тихо. Даже сразу было и не понять: ему просто надоело или он получил желаемое.       — Почему не смотришь на меня? — я тихо задал вопрос, волнующий меня.       Тёма приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.       — Вода в глаза попадает.       — Расслабься, отвечать было не обязательно.       Я перетянул напор воды на себя, быстро сполоснулся, помыв голову, немного язвительно усмехнулся, наблюдая за замершим на одном месте старшим, а после вышел из кабинки, оставляя брата за спиной.       Ароматная чашечка с кофе стояла у меня под носом. Уже вторая по счёту. Мне даже десерта не надо было. И так было хорошо. Терпкий вкус хорошо прожаренных зёрен смаковал с каждым мелким глотком.       Вот такая приятная и простая доза счастья. Ещё от души напарил малиновой жижи, пока ждал брата у парикмахерской и пока шли до кофейни. Тёма взял себе что-то с шапочкой из взбитых сливок, щедро украшенное шоколадным сиропом.       — Жопа не слипнется?! Ты ж за фигурой блюдёшь?       — Иногда можно, — брат вынул трубочку из стаканчика и слизал с её корпуса налипшие сливки.       Мне нравилось то, что он не думал в такой момент, что могут подумать о нём другие.       Маленькая уютная кафешка, в которую мы забрели по пути, была обставлена горшками с цветами. Стены были украшены искусственной зеленью, свисающей с потолка до пола. И всё это дело было подсвечено мягким светом. Удобная мягкая мебель и аккуратные столики круглой формы, за одним из которых мы и сидели.       Я улыбнулся и сделал ещё один глоток кофе. Ещё недавно Тёма брал меня в душе, а сейчас сидел напротив и пил какой-то сладкий напиток по типу молочного коктейля. Поглощал калорийную бомбу и наслаждался моментом. И ладно, пусть. Эта энергия ему точно понадобится ночью, потому что я хотел взять от этой двухнедельной поездки всё! Включая жаркие ночные стоны.       Артём       Мы сидели в кафе, когда совесть особенно больно грязными когтями скребла моё сердце.       Я смотрел ему в глаза и не понимал, сколько можно было лгать? Ему. Ей. Они оба этого не заслуживали.       И Олеся. Моя омега. Была слишком правильная, слишком честная, слишком… слишком… Скучная? Да, это описание подходило как нельзя лучше. Но такие скучные омеги и нужны были для семейной жизни.       Тогда ты точно будешь уверен, что за твоей спиной не станут плести интриги. Что твои дети будут накормлены хорошей качественной едой и правильно воспитаны. Такая омега обязательно сохранит семейный очаг, костьми ляжет, но сохранит. Измену простит. Да даже побои. Слишком правильная. Слишком скучная. И это была Олеся. Беспроигрышная партия для семейной жизни, но…       Я всё чаще задавал себе вопрос: «А оно мне надо»? Семья эта. Кто вообще решил, что мне это надо? Я сам? Мои родители? Отцовские идеалы сформировали такое мышление? Я не знал точного ответа на этот вопрос. Смотрел в глаза Сени и начинал сомневаться. Сильно сомневаться, а надо ли мне это вообще?       Слишком другую картину мира показывал мне младший брат. Ту, где тебя понимают с полуслова. Обнимают так часто, что даже устаёшь от такой частой тактильности. Ту сторону, где тебе честно говорят, как есть, в лоб, если что-то беспокоит. Что-то на языке альф. Омеги слишком любили недосказанность и драму, и оттого с ними было сложно.       И я теперь запутался. Не мог понять: это была сторона свободы или сторона зла? Или же просто сторона Арсения…       Запретные объятия. Недозволенные поцелуи. Запрещённая близость. Нелегальные отношения — всё это было про нас.       Я сильно сомневался в себе, в нём, в нашей близости телами и душами. Но безусловно хотел её. Ощущал себя хорошо рядом с ним, будто бы на своём месте.       Словно в детстве, игры под пледом: тяжело дышать, воздуха не хватает и тесно слишком, но хорошо так. Интересно вместе. По отдельности всё было не то. Всегда не то.       Сеня пил третью чашку кофе, как и хотел. И переизбыток кофеина в крови его абсолютно не пугал. Я уже успел подстричься по пути в кофейню, всё стабильно — полубокс. Сеня же изъявил желание отращивать волосы и закалывать мешающуюся чёлку по бокам невидимками. В зелёных глазах с голубой каёмочкой плескалось море удовольствия. Казалось, что погладь его, и он замурлычет, как самый настоящий кот.       Сеня — сложный, упрямый, гордый. Если узнает об Олесе, то уйдёт. Уйдёт с гордо поднятой головой. Не обернётся на зов. Сожжёт все мосты. Он из тех, кто не прощает. Или ради меня сможет? Сломает свою систему. Переступит через себя и простит?!       Я ходил по тонкому краю скалы, где по обе стороны были обрывы. Разглядывая то одну, то другую пропасть, я колебался.       А Олеся простит? Особенно если узнает, что это не просто какая-то другая омега, а мой брат? Сможет закрыть глаза на это извращение? Или убежит, роняя крупные слёзы и сыпля проклятия в наш адрес?       Я закрыл глаза, снова массируя виски. Эти мысли на репите — то о ней, то о нём — сводили меня с ума. Что мне делать? Кого выбрать? Как лучше поступить? Как будет лучше? Для него… Для неё… Для себя… Я не знал правильного ответа, и это терзало меня.       Вибрация в кармане выдернула меня из омута хаотично мечущихся мыслей. Вынул телефон из кармана. Звонила омега, словно чувствовала, что я думал о ней. Яркая надпись на экране «По учёбе» вызвала саркастическую ухмылку. Посмотрел на брата вопросительно, он кивнул головой, дав добро на разговор, и бросил короткое:       — Я курить.       Шлейф феромона имбиря коснулся ноздрей уже после того, как он встал и вышел из-за стола. Феромон, от которого кружилась голова после того, как мы переступили черту дозволенного.       Я обернулся, убедиться, что он покинул помещение, и когда входная дверь закрылась со звонком этой дребезжащей штуки с птичками, висевшей над дверью, я всё-таки взял и ответил на звонок:       — Да, малышка.