Ты мой или ничей

      Возвращение обратно было особенно мучительно. После всех благ цивилизации, пользу от которых довелось снова прочувствовать в полной мере. Закупившись всем необходимым, мы снова полетели в Шойну.       Холодная и далёкая, она встретила нас продувающим до костей ветром. Свежий прокол на брови немного неприятно ныл, напоминая о себе. И о событиях случившихся накануне отъезда.       В последний вечер в Нарьян-Маре брат был особенно задумчив. Ходил вокруг да около, а потом сел прямо на меня, лежащего под одеялом, и одобряюще сказал:       — Помнится мне, ты хотел пирсинг на лице.       — Ну, допустим. — Я привстал на предплечьях, глядя в его бегающие глазки. Он немного помялся, но свою мысль продолжил.       — Хочу тебе бровь проколоть, если ты, конечно, не против.       — Бровь? — удивлённо переспросил я. О пирсинге лица я действительно как-то упоминал, но чтобы именно бровь — нет. — Видимо, у дураков мысли схожи, — усмехнулся я.       — Ты тоже об этом думал?       — Да, частенько. Именно о пирсинге брови.       — Значит, ты не против?! — обрадовался старший альфа, и я закрыл глаза, соглашаясь так с его предположением.       Подготовив все принадлежности и предварительно сбрив мне бровь именно в том месте, где я и хотел, Тёма приступил к проколу. Сел на меня сверху, вжимая в спинку стула. Обезболил место прокола уколом лидокаина. Потом провёл быструю манипуляцию с катетером и вдел серёжку, закручивая конус с одной из сторон.       Всё это время я сидел закрытыми глазами, положив руки на бёдра Тёмы.       Процедура была не болезненная из-за укола, но малоприятная, заставляющая мои ладони потеть от волнения. Когда всё закончилось, причём довольно быстро, куда быстрее, чем с тем же Кириллом, я облегчённо выдохнул, чувствуя лёгкость. Тёма встал с меня.       Когда я подошёл к зеркалу, на меня смотрел всё тот же я, но поездка явно пошла мне на пользу. Впалые щёки перестали быть такими впалыми. Морщинка, запавшая между бровей, разгладилась. А новый прокол, который я так давно хотел, придавал моей внешности более дерзкий вид. Я невольно улыбнулся своему отражению.       Тёма, подошедший сзади, обнял меня со спины и поцеловал в макушку. Такой простой жест, но сколько это могло бы значить для меня… раньше. Но не сейчас. Я не знал, за чью команду брат играл, поэтому занял нейтральную позицию. Он нужен был мне, как и, видимо, я ему, а что будет дальше — сейчас меня мало волновало, но и обмануться полностью не получалось.       Зайдя в дом дяди, я с трудом подавил в себе желание идти пешком в сторону родительского дома, пока силы не покинут меня полностью. Пока дыхание не остановится от переутомления и холода. Идти так долго и упорно, лишь бы не оставаться здесь. Но всё это было лишь моим немым желанием, так и не вырвавшимся из груди.       За совместным ужином подарили Толику нож, и старый альфа засиял. Помолодел на десяток лет, разглядывая и вертя в руках тяжёлый охотничий клинок.       — Весной обязательно пойду на охоту, — предавался мечтам старик.       Я не фыркнул, хоть и очень хотел показать свой скептический настрой по отношению к словам альфы.       — Возможен и такой вариант событий… — уклончиво ответил брат.       Свинина, купленная мною лично в последний момент и запечённая специально к ужину, была невероятной на вкус. И Толик с удовольствием уплетал сочное мясо, наслаждаясь едой, приготовленной мной, и моментом.       Видно было, что старик без нас заскучал, но стал более самостоятельный. Походка шустрее. Действия увереннее. И я был рад за него, но больше увяз в дебрях своих непролазных мыслей. Их было слишком много, и все они так или иначе касались нас с Артёмом и… Олеси.       Мне даже уже казалось, что, возможно, то сообщение просто привиделось, потому что я не замечал, чтобы брат, как раньше, созванивался с кем-то, когда я был не рядом. Но ситуация не отпускала. Сны с белобрысой курицей участились, как назло. И я просыпался в холодном поту злой, как собака. Хотелось настучать брату по лицу, но доказательств не было. Да и не хотелось портить наши отношения. Я знал, что им придёт конец, как только мы приземлимся в родном городе. Как только переступим порог родительской квартиры. Как только Шойна перестанет быть частью нас и останется лишь размытым воспоминанием.       И где-то глубоко в груди болело от этих мыслей, я их гнал от себя, как чуму. Слёзы отчаяния душили меня по ночам. От мысли, что нам не по пути. И жался к его спине так сильно по ночам, желая хоть чуть-чуть впитать в себя его феромон, но это было не свойственно мне как альфе.       Толик, заметив мой пирсинг, бросил лишь:       — Сними эту дрянь, Сеня. Это всё от лукавого.       Я промолчал, как и в большинстве таких его выпадов. Тёме нравилось. Это была его работа. И мне нравилось. След брата, оставленный его умелыми руками на моём лице, теперь навсегда будет со мной.       — А мне нравится! — только и сказал в мою защиту Тёма.       И всё было вроде бы хорошо. Тёма целовал меня сам намного чаще, чем раньше. Чувствовалась смена настроения. Поджимал меня под себя по ночам, жадно вылизывал моё тело в порыве влечения. Кусал меня вполсилы в месте, куда омегам обычно ставили метку. И я хотел верить всем этим действиям. Обмануться по-настоящему. Отдаться этой страсти, но что-то было не то. Какая-то загвоздка, которая каждый раз отрезвляла меня, когда я на неё с разбегу напарывался. Я чувствовал ложь. Её ауру, окутывающую меня с головы до пят, как мешок, надетый на голову. Она сбивала меня с ориентира. Она не давала мне свободно дышать и наслаждаться старшим братом.       Череда серых дней пронеслась с размеренной скоростью. Всё те же действия, только в вечной темноте полярной ночи, мерзлоте и холоде, от которого мороз был по коже.       Белое море встало. Покрылось прочным льдом под натиском опустившихся на землю морозов. Шойна застыла вместе с водой, заглохли в домах последние звуки жизни. Возможно, мне так казалось, потому что желания выходить из дома совсем не было. А когда мне приходилось всё-таки это делать, я ненароком думал, что посёлок вымер. Лишь тёмный дым из печей рассеивал мои сомнения. Люди продолжали жить здесь. Их не пугали ни тьма, ни холод, ни песок, застывший на месте на время холодов.       Наконец открылся зимник, по которому местные на свой страх и риск добирались до ближайшего города. Всяко дешевле было, чем авиацией. Но риск быть погребённым под толщей льда со своей передвижной техникой и гружёной телегой тоже имел место быть.       В канун Нового года мне было особенно тошно. Сердце металось в грудной клетке. Так сильно, так отчаянно, что я проснулся ото сна с мокрыми глазами. Размазал по щекам выступившие слёзы. Артём тоже проснулся на мою возню и сел рядом, интересуясь:       — С тобой всё в порядке? Может быть, заболел? — Заботливая широкая ладонь легла на мой лоб.       — Я в порядке, — тихо ответил на вопрос брата, — но мне кажется, что ты меня скоро бросишь.       Сказал это с ледяным спокойствием, будто бы давно уже заранее смирился с этой мыслью. Да что там! С нашей будущей реальностью. Сказал, но внутри колотила дрожь, почти мандраж.       Артём поцеловал меня в висок, скользнул губами к носу, чмокнув в острый кончик, и перебрался к губам. Накрыл своими мои нежно, даже трепетно.       — Я хочу быть с тобой.       Слова, что я хотел бы услышать с подросткового возраста. И вот они, но внутри ничего не колыхнулось, лишь, натянулось и оборвалось. Я не верил. Знал, что он не сможет. Не сможет предать отца, мать. Они были выше, чем я. Не сможет выложить совместную фотку со мной на основной аккаунт в своей соцсети. Осуждение общества — словно огромная каменная стена опускалась между нами. Мне было мало жаться по углам. Мне хотелось орать во всеуслышание, что он мой, но альфа не был моим. Лишь временно. Пока наваждение Шойны крепко сталкивало нас лбами, держа в вакууме. Всё это было фарсом. И то сердечко. Чёртово сердечко. Сранный эмодзи. Оно расставило всё по своим местам.       Я прозрел. И готовил себя к тому, что всё это когда-нибудь закончится. Чтобы не было так больно, но больно было, пиздец как, когда это наступило. Нагрянуло на нас обоих, как гром среди ясного неба. Как снег на голову летом, как обухом по голове, без предупреждения. Оглушая и отупляя. Полностью дезориентируя.       Тридцать первое декабря. Я стоял у плиты, маринуя курицу, когда дядя сказал Артёму, помогающему мне:       — Выйди, встреть кое-кого.       — Ты кого-то ждёшь? — вопросом на вопрос поинтересовался альфа.       — Пойди скорее. С самолёта встреть.       — Даже так? — удивился брат, но пошёл одеваться, чтобы выйти на улицу и выполнить наказ дряхлого старика.       Кошки заскреблись на сердце, я почему-то подумал, что ничего хорошего от этого гостя мне ждать не стоит. Не хотелось отпускать Тёму на эту встречу. Я прям почувствовал, как побелел от испуга. Как затряслись руки, перепачканные маринадом. Я испуганно посмотрел на Толика, стараясь собрать лицо, но, увидев его довольную улыбку-оскал, лишь почувствовал прилив отчаяния. Толик смотрел на меня, как победитель в схватке. В схватке, о которой я даже не подозревал.       Входная дверь в помещение заскрипела под чьим-то натиском и знакомый феромон дошёл до меня. Сердце рухнуло вниз. Я обернулся на открывшуюся дверь. В помещение вошла Олеся. Тёма, зашнуровывающий берцы, застыл в полуприседе. Он не знал, что ему делать. Растерянно смотрел на омегу. А она, бросив чемодан на пороге, кинулась на Тёму. На моего Тёму!       Альфа разогнулся, встав во весь рост, а эта шкура запрыгнула на него, целуя в губы. Довольный Толик прохрипел со своей кровати.       — Ну вот, самолёт, как всегда, не по расписанию прилетел. Даже идти никуда не пришлось.       Я впился когтями в холодную тушку убитой куры в руках, мечтая, чтобы это было лицо Олеси.       Она не отрывалась от него, не давая вдохнуть. Он обнял её, придерживая хрупкое тело на весу за попу. Я смотрел на эту картину и не понимал, почему перед глазами их силуэты размывались. Пока позорные слёзы не сорвались в маринад.       — Ты чего это здесь? — не веря своим глазам, спросил девушку альфа. Он смотрел на неё, как на какое-то бредовое видение.       — Я просто соскучилась ужасно. Твоя мама дала номер дяди, и он помог мне сюда добраться. Я хотела сделать тебе сюрприз!       Тёма аккуратно поставил омегу на ноги, а я зажмурил сильно глаза, мечтая, чтобы она исчезла, как только я открою их снова. Но чуда не произошло. омега всё ещё стояла в нашем помещении и жалась к Тёме. Заполняя всё пространство удушающим меня феромоном.       По довольному взгляду Толика я сразу понял, что мои чувства к старшему для него давно уже не были секретом, от того и эта курица с его подачки была здесь. Но Тёма… мой Тёма… Почему он обнимал её? Почему позволил целовать себя? Почему? Почему? Почему?!       Я выбежал раздетый на улицу. Перед глазами всё плыло от слёз. Хотелось вернуться обратно и наделать глупостей, много глупостей. Затыкать противную мымру ножом. От того и убежал на холод, пытаясь привести сбившееся дыхание в норму. Больно. Было больно дышать, не только от холодного воздуха, но и от осознания, что я, как был третий лишний, так им и остался.       Холод сковывал тело, особенно мокрые от маринада кисти и пальцы рук и ног. Я шёл в тапках на голую ногу по снегу, озираясь по сторонам. Я хотел уйти. Куда подальше, лишь бы не быть здесь. Это чувство разъедало меня, отравляя каждый день моего существования, а теперь особенно чётко и сильно. Не здесь. Моё место не здесь. Мне было больно. Так больно, что я не мог найти себе места. Метался среди сугробов, полностью дезориентированный. Блуждал в этой тьме, оставляя тусклый свет посёлка далеко позади себя. Не знал, куда шёл в таком виде и, главное, зачем. Мне было плохо, так плохо, что мне казалось, что я умер. Морально умер. Я готовил себя ко встрече с реальностью, но сколько бы не старался, оказался не готов. Осел в холодный снег, не чувствуя больше ни своих конечностей, ни холода севера, забирающегося за шиворот тонкой футболки. Ни себя, как живого человека.       Тёма. Мой альфа. Мой брат. Старший. Я не был готов его делить с этой стервой. Слёзы давно перестали застилать мои глаза. Грудь вздымалась от болезненного дыхания. Я пытался успокоить сам себя, обняв скрещенными руками свои угловатые плечи. Ничего не получалось. Истерика по-новой накрывала меня, разъедая остатки моей человечности. И когда во мне не осталось ничего, что бы я мог назвать правильным, я воспрял. Расправил свои дьявольские крылья, понимая, что так просто они от меня не отделаются. Никто из оставшихся там.       Значит, Новый год будем праздновать не втроём. А вчетвером. Замечательно. Почти чудесно. Великолепно. Злость перекрыла все остальные чувства, бушующие внутри меня. Малышка-потаскушка хочет Артёма? Так я ей задам жару. Так дам, что не унесёт.       Я встал с растаявшего и примятого подо мною снега и решительно пошёл обратно домой. Не хватало ещё сгинуть в этой пустыне. Не дождутся. Ни раздражающий Толик. Ни дура эта белобрысая. Ни Тёма.       Я им троим такое устрою, что всем мало не покажется. Они разбудили во мне демона, того самого, что мирно спал где-то в глубине моей гнилой натуры, но теперь закупорка спала, давая ему путь на волю.       Я шёл в сторону полуразвалившейся хибары дяди с таким настроем, что если не убивать, то рассорить всех окончательно и бесповоротно, а потом свалить в закат, помахав всем кокетливо на прощание ручкой.       Вопреки всем моим ожиданиям, Тёма не бросился догонять меня, несмотря на то, что я ушёл в слезах и раздетый. Один во тьму на мороз. Это нокаутировало меня, пожалуй, не слабее, чем приезд мерзопакостной Олеси. Я был уверен, что альфа бросился за мной следом, но, когда вернулся домой, понял, что меня никто и не искал. Плюс один удар по моим гордости и самолюбию.       Святая троица премило сидела за столом, отодвинув сырую курицу, недомаринованную мною, куда-то в сторону и распивая чай с конфетами, будто моё отсутствие их абсолютно не смущало.       — Олесенька, а ты, оказывается, красавица такая! Как же я рад, что у моего племянника такая скромная омега! Ещё и родители верующие… Ну, это просто знак судьбы!       Толик ласкал взглядом незваную гостью, так по-доброму улыбаясь ей, как никогда не улыбался мне. Племяннику, что бросил свою учебу, ради того, чтобы жопу ему подтирать и жрать готовить ежедневно, словно был личной его кухаркой.       Заметив моё присутствие, вместе с холодом забравшимся через открытую дверь, тянущим по ногам, все трое посмотрели на меня: Толик — раздражённо. Олеся смущённо и растерянно. А Тёма… виновато.       Я ухмыльнулся. Злобно оскалился и, пройдя обратно в помещение, подошёл к омеге, нагло опуская свои ледяные руки, которые по прежнему были в маринаде, на её изящные омежьи плечи, укутанные в светлую кофточку. Олеся вздрогнула, почувствовав мой холод через толстую ткань. Но осталась покорной, руки не скинула. Сжалась вся, как вонючая мышь. Серость.       — Ну, раз теперь в доме появилась омега, то я умываю свои руки и отхожу от дел. Ведь место омеги на кухне, да с шваброй в зубах! Да, дядь? — Лукаво улыбнулся старику и нагло забрал поставленный перед братом чай в его фирменной кружке. — Слава Богу за всё!       Поблагодарил всевышнего, пропитывая каждое слово из предложения своим ядом, чтобы всем присутствующим здесь сейчас было понятно, что я просто-напросто над ними издеваюсь. Горячая кружка буквально обжигала мои ледяные руки, но я упрямо продолжал сжимать её в своих ладонях.       — Лесенька, красотка ты наша, чай допивай и скорее вставай к плите. Впечатли своего будущего жениха своими кулинарными способностями. — Я быстро снова подошёл к омежке и, склонившись, прижался своими ледяными губами к её щеке, куда ближе к уголку губ, намеренно провоцируя всех троих. Омега дёрнулась от меня, как от прокажённого, едва не разлив свой и мой чай одновременно.       — Ты что себе позволяешь, щенок?! — зарычал на меня старик.       — Я передаю свои полномочия тем, кому они действительно больше подходят. Не зря ж она сюда столько времени тащилась. Хочет прочувствовать прелести совместной жизни с тремя альфами, чертовка? — Я довольно шмыгнул носом, заметив, как омегу бросило в краску, при упоминании трёх альф и продолжил: — Так вот она, возможность. Пусть начинает прямо сейчас!       Олеся беспомощно смотрела на моего брата. А Тёма смотрел на меня с претензией во взгляде, но не спешил остудить мой пыл, чётко осознавая, что это только добавит масла в огонь. Если он сейчас начнёт заступаться за эту дрянь, то это станет началом конца. Знал, что я взорвусь, как пороховая бочка, разнося всё и всех на своём пути, так что лучше ему было не лезть на рожон. И он правильно делал, что молчал.       — Ты в моём доме находишься. Ты как со старшими разговариваешь? — продолжал скалиться на меня Толик.       Но у меня уже ничего не пугало. То, чего я так боялся, и так произошло. Так что я был без тормозов.       — Ах, так это твой дом, а не сарай? Ну, извини, я даже не знаю… Так может ты тогда, такой хозяин крутой, сам станешь во главе праздничного стола и доделаешь все мои начинания? И невестка пусть твоя тебе помогает во всём. А я пошёл.       Я вошёл в комнату, хлопнув сильно дверью. Если бы, не дай бог, крыша случайно обвалилась бы на всех троих, я бы ни на секунду не расстроился — так сильно я был зол.       Посмотрел на свой чемодан. Надо было начать собирать его, но сначала нужно было придумать, как мне покинуть Шойну. Помнилось, Аким что-то упоминал, что после Нового года поедет по делам в город по зимнику. Надо было срочно забронировать себе местечко на его вездеходе, пока другие ушлые односельчане не опередили меня.       Я чувствовал себя максимально униженным. Но без боя сдаваться не собирался. Я умел не только показывать зубы, но ещё и очень больно кусаться.       Тёма залетел буквально следом со словами:       — Сень, прекрати. Ты ведёшь себя неадекватно.       Ах вот оно что?! Переживает, что подумает о нём и его семействе эта крашенная мымра с убогой желтизной в сожжённых волосах.       — Веду себя неадекватно? А, ну, простите, что даю волю своим чувствам. Или я должен покорно проглотить всё это? Дай угадаю, где будет спать эта прошмандовка. На моём месте. Не так ли? И ты уже заранее с этим согласился. Не отпирайся. Я всё по твоим бестыжим глазам вижу! Куда Толик сослал меня на этот раз? В баню? Или на пол в своей комнате? Мечта, а не новогодние каникулы!       — Сень, это временно. Я сам не ожидал её здесь увидеть… — оправдывался старший брат, но я не верил.       — Так не ожидал её здесь увидеть, что руки сами легли на её ягодицы, когда она набросилась на тебя, да?       — Блять, Сень. Это случайно. Рефлексы. Я не хотел, правда.       Я тяжело выдохнул и максимально приблизился к альфе. Лицом к лицу. Но не для того, чтобы целовать его. А для того, чтобы расставить все точки над и. Тихо прошептал ему, прямо глядя в глаза:       — Тём, слабо тебе сейчас выйти отсюда за дверь вместе со мной и признаться им в том, что мы вместе? Что ты трахаешь меня, как омегу? Что любишь меня не как брата… Любишь же? Или это было очередное сотрясание воздуха? Пустословие, которое ничего не значило? Чтобы я пошире ноги перед тобой раздвигал, хотя куда уж шире…       — Перестань, ты же знаешь, что я не могу.       Отчаянно зашептал Тема, глядя мне в глаза. Сдирая ширму с моих заплывших любовной поволокой глаз. Срывая розовые линзы, повреждая роговицу, хрусталик, искажая моё зрение. Превращаясь на моих глазах из прекрасного лебедя в гадкого утёнка-предателя.       — Не можешь… Понятно. Тогда с этого момента не подходи ко мне больше. Вот прям с этого. Нет, не хватай меня за руки, ты больше не имеешь на это право! — зло зашептал я, вырывая свои руки из его лап. — Ты уже сделал свой выбор, так позволь мне сделать свой. Я не хочу, чтобы ты меня больше трогал! Я не твоя вещь. Не твоя игрушка. Я больше тебе никто.       — Сень, не говори так. Я правда люблю тебя… — отчаянно зашептал брат, сжимая меня в своей хватке и прижимая к своему крепкому телу. Самое ужасное было в том, что мне не хотелось вырываться из этого плена, но и остаться я не мог, позволять своему брату растаптывать мою гордость не мог.       — Пойди и скажи правду! Шокируй их. Я не хочу всё время брать на себя всю грязь. Принимать первый удар. С меня довольно! Делай выбор прямо сейчас: я или она.       — Ты, конечно, ты. Только теперь нужно подождать, пока она уедет… Сень, пожалуйста, не торопи события. Пусть всё идёт своим чередом.       — Руки убрал! — почти выкрикнул я и вырвался из его объятий, когда услышал его ответ. — Ты больше мне не брат. И больше не мой альфа. Наслаждайся своей правильностью. И омегой своей наслаждайся. Я уверен, что она здесь, потому что созрела для того, чтобы раздвинуть перед тобой свои ноги. Тебе даже настаивать не придётся. Она сама тебе даст, вот увидишь. А ты, как бы сильно я не хотел быть в тебе уверенным, ты её возьмёшь. Потому что она — омега, течная сука, феромон которой сносит тебе башню. Ты не устоишь, так что счастливой распаковки тебе. И с наступающим Новым годом. А теперь свали, мне надо переодеться. Я замёрз.       Я подлетел к оставленной на комоде электронке и затянулся — какая ирония — дынным паром.       — Иди, Тём. Может оно и к лучшему, что всё так вот заканчивается. Не переживай за меня, я не пропаду.       Альфа в последний раз оглянулся на меня и, видя, что я не шучу, вышел обратно в комнату Толика, оставляя меня одного, наедине с разрывающими меня заживо мыслями.       —Трус! — крикнул я ему в спину, надеясь, что он услышал.       Я хотел, чтобы Олеся залетела. Хотел, чтобы Тёма был несчастлив с ней. Чтобы их брак был назиданием того, как делать не надо. Чтобы он каждый день страдал, вспоминая меня, как самое лучшее, что было в его жизни. Чтобы он страдал. Страдал и ещё раз страдал. Чтобы он хотел всё вернуть, но не имел ни единой для этого возможности. Я хотел боли для Тёмы, не физической, а душевной. Я хотел, чтобы он мучился и чтобы она мучилась вместе с ним тоже. Я проклинал его в своей голове. Не один раз… и даже не десять. Проклял столько раз, что сбился со счёта. Я чётко поставил себе цель, что никто не останется безнаказанным. Каждый получит от меня по заслугам. А когда всё получится и моя месть свершится, то я уйду. Уеду вместе с Акимом по зимнику. Забуду Шойну, как страшный сон. Вернусь к своей прежней жизни, а если не получится, то попробую жить так, как я этого хочу, даже если и без Артёма. Даже если будет невыносимо плохо, я никогда сам к нему первый больше не приду. Слишком много шагов было сделано ему навстречу именно мною. А что теперь? Я оказался ему не нужен. Только лишь на словах. Но одних слов было недостаточно. Они перестали для меня теперь что-либо значить.       Докурив всю жижу в электронке, я медленно собрал свои вещи. Знал, что меня и без того выселят в баню, чтобы не разлучать молодую парочку. Так что зачем было унижаться и ждать, пока меня носом ткнут? Я и сам могу гордо уйти с высоко поднятой головой.       Когда проходил с чемоданом мимо дяди, мимо шкуры и сидящего рядом с ней бледного Тёмы, нарочито громко сообщил во всеуслышание о том, что:       — Траходром свободен.       Не стал оборачиваться, чтобы собрать их реакции. И так было понятно, что эти олухи, все трое, были смущены моим высказыванием. А мне было всё равно. В груди зияла огромная дыра размером с чёрную, ту самую, что в космосе обитала. Попав в которую, ничто, даже свет, не могло покинуть объект. И меня самого же в неё затягивало. Разрывало от боли на куски и садистского удовольствия, когда я представлял, как отыграюсь за своё унижение. За всю ту боль и обиду, что они только что мне причинили. Никто не выйдет сухим из воды. Воздам по заслугам каждому. Тёме, Толику, Олесе… Каждого из перечисленных ждал гнев мой праведный. Я уже чувствовал, что мне было не остановиться. Слишком сильно снесло мне крышу это событие. Это предательство. Это пережитое унижение.       Пойди Тёма за мной в ту тьму, успокой он меня, то всего бы этого можно было бы избежать, но теперь было слишком поздно что-либо менять. Он этого не сделал. Остался с ней в тепле, так ещё и о любви какой-то продолжал кудахтать мне за стенами. Совсем за дурака меня держит. Но я не был дураком и милосердным тоже не был.