Лафгорский

Этот вечер был в точности таким же, как и многие другие, что всех его участников вполне устраивало. Двое господ, почетных и желанных гостей госпожи Виргунской, утомленные посторонними беседами и прочим шумом, сели в кресла в некотором отдалении от остального мира, чтобы в спокойствии и сравнительной тишине раскурить сигары и насладиться разговором. — Что сегодня Шульц? Не здесь ли? - задал вопрос один из них, тот, что моложе. Надо заметить, что оба были в возрасте почтительном. Второй, уже полностью седой, сначала пожал плечами, а потом отрицательно покачал головой. На некоторое время воцарилось молчание. — Я думал, он сегодня должен быть. Он хороший приятель Виргунским, и я знаю, по этим дням они всегда ждут его у себя. — У него занятость чрезвычайная, - с некоторой долей сарказма отозвался господин более почтенного возраста, - Да, на самом деле было бы недурно, если бы он разделил с нами этот вечер. - добавил он чуть позже уже более приятным тоном, - Он неплохой молодой человек, умен, хоть и немец. Старший господин производил впечатление брюзгливого и закостенелого человека, каким, впрочем, и являлся. От него редко можно было услышать положительные отзывы как о молодых людях, так и об иностранцах, да и вообще он редко о чем-то говорил положительно. Виктор Шульц бы счел за честь услышать от него такие слова о себе. На этой ноте спокойную беседу прервала тень, падающая на господ от того, что свет из гостиной вдруг повстречал на своем пути препятствие в виде человеческого тела. На них смотрел отлично сложенный молодой человек. Телосложение его было заметно в первую очередь, потому как черт его лица и цвета платья было не видно от того что освещался он только сзади. — Разрешите влиться в беседу, - сказал он и шагнул ближе, после чего, не дождавшись позволения, опустился в соседнее кресло и достал сигару. Господа воззрились на него с некоторым недоумением, но в конце концов более молодой человек с более либеральными взглядами кивнул. Теперь можно было разглядеть его в достаточной степени. Он носил темные волосы длиной до плеч, но с непонятой целью собирал их высоко на затылке. Внешностью был совершенно русский, однако густые темные брови и глубокие черные глаза выявляли в нем остаток бурной кавказской крови. На нем был довольно невзрачный сюртук такого же невзрачного цвета, но с тем, как тщательно подобран был весь его туалет, можно было решить, что здесь не обошлось без женской руки. Первым очнулся либеральный господин, в то время как его приятель тихо и незаметно начинал негодовать. — Боюсь, я не помню вашего имени, - осторожно заметил он. — Да, вы правы, мы не знакомы. Я Лафгорский. Александр Дмитриевич. Он держал себя очень развязно. Его собеседник этому усмехнулся, а старший господин продолжил возмущаться про себя. — Вы, кажется, говорили о каком-то человеке? - продолжил он, не спросив имена собеседников и совсем не стыдясь того, что подслушивал их разговор. Оба решили, что он нагл до невозможности. Консерватора это злило, тогда как либерала — веселило и интриговало. Он снова усмехнулся против воли, готовясь сделать ему еще пару вопросов, но тут послышался голос его товарища, едва не дрожавший от напряжения. — А вы какими судьбами здесь сегодня? - спросил он. - Вы знакомый хозяйки? — Госпожи Виргунской? Боюсь, она намеревалась посватать за меня свою сестру, Марью Алексеевну. Либерал наконец рассмеялся. — Да, Юлия Алексеевна давно уже старается выдать ее замуж. И что ж вы? Не подошли или сами не захотели? — И то, и другое, - он сделал неловкую паузу, не зная, как к нему обратиться, но при этом ничуть не смутился. — Петр Иванович, - подсказал либерал и Лафгорский кивнул. Даже когда его лицо не удостаивалось пребывания там улыбки, он выглядел весело. — Мы говорили о Викторе Сергеевиче Шульце, знакомы вы с ним? - продолжил Петр Иваныч. — Нет, никогда о нем не слышал. Что вы можете сказать о нем? Достаточно он занимательный предмет для обсуждения? - последнее нельзя было не счесть за колкость, однако, что удивительно, ни Петр Иваныч, ни даже его консервативный друг, не подумали смутиться или обидеться, а только улыбнулись добродушной шутке. — Шульц, вы знаете, хороший человек, - размеренно начал старший господин. - Дела у него много… - тут его мысли закончились, он не знал, что говорить дальше. — Внешне он как, красив? - спросил Лафгорский. Седой господин посмотрел на него и удивился тому, как он сидит. Хотя удивляться в сущности было нечему: просто молодой человек настолько подался вперед в креслах, показывая свой интерес в теме, что почти сложился пополам. — Внешне… А до чего же вам дело? Он ведь не женщина, - начал он, но незнакомец быстро его прервал. — Я вижу в вас то же убеждение, что и во многих других заблуждающихся. Вы считаете, что важна только женская красота, в то время как внешность мужская важна ровно в той же степени, если не для нас, то для дам. Почему же, узнавая о человеке, я не могу поинтересоваться его внешностью? — Красота — понятие довольно субъективное, - тонко подметил либерал, нисколько не подозревая, как хорошо об этом был осведомлен Лафгорский. — Он довольно приятен на вид, - продолжит консерватор, - Только вот… - тут Лафгорский вскинул брови, - Волосы у него странные. Длинные, у иных дам короче. Александр Дмитриевич заливисто рассмеялся оттого, насколько это было похоже на брюзжание. — Длина его волос говорит о его характере, тогда как я спросил про внешность, - объяснил он свой смех, намеренно соврав, - Ладно, я вижу: вы, как и многие, не в состоянии оценить  ни мужскую внешность, ни ее значение. - Консерватор не успел ничего сказать, - Подле вас нет женщины, поэтому вы выглядите… - он не стал договаривать, что оскорбило господина еще больше, чем то слово, которое он собирался сказать. Он снова попытался ответить, но опять не успел. - Женщины более вас понимают в красоте человеческого тела как своего, так и мужчин. Вот у Петра Ивановича, я вижу, есть жена, - либерал, что до этого с улыбкой наблюдал за собирающейся или уже начавшейся сценой, вздрогнул и резко переменился в лице. Он испугался во-первых того, что его втянули в назревающий конфликт, а во-вторых того, что вот уже три года он не носил на приемы обручального кольца, и незнакомцы ни за что бы не подумали, что он женат и по сей день, поскольку делал вид, что активно ищет жизненную партию. - Он одет со вкусом, присущим только женскому видению, - пояснил Лафгорский. Это заставило Петра Иваныча податься вперед, серьезно заинтересовавшись, - А вы… явно не озабочены своим внешним видом, думая, что он ничего не стоит. - Консерватор, уже кипевший от гнева снова не успел ничего ответить, потому что новый знакомый незатейливо вернул разговор в прежнее русло, - Что ж, мы говорили о Шульце, а я успел так отойти от темы. Задам теперь вопрос, на который вам будет проще ответить. Какого он характера? — Характера… - пробурчал седой господин себе под нос, - Он выращен немцами на русской земле. В нем немецкий педантизм удивительным образом сочетается с русским свободолюбием, никак не мешая друг другу. В делах он сущий дьявол, ни копейки не упустит. Хорошо, если вы работаете с ним вместе, но вот если вы его конкурент… Не отступится, пока не добьется своего, хоть он вас с землей сравняет. Пустит по миру без всякого сожаления, если так ему будет выгодно. - Лафгорский слушал, не перебивая, а его брови отражали каждую его мысль относительно предмета вслед за описанием рассказчика. Тот, видя его лицо, раздраженно фыркнул и стал смотреть на других гостей в гостиной. Ему не нравилось это выражение лица. Оно показывало заинтересованность, но в то же время было очевидно, что как только тема потеряет для него интерес, он сразу же об этом сообщит. Проще говоря, взгляд его не был наполнен уважением к представителю старшего поколения. Этого господину было вполне достаточно для справедливого раздражения. Но он продолжил, - Но вот в неформальной обстановке с ним диво как приятно общаться. Он на каждую тему имеет свое мнение и выражает его с должным уважением, - на последних словах он сделал акцент, но слушатель либо не понял намека, либо намеренно оставил его без внимания, - неплохой человек он в общем. Виктор Шульц. - закончил он с усталостью в голосе, которая часто присуща старикам. Лафгорский выпрямился в своем кресле. — Вы кажетесь убежденным консерватором. - сказал он как будто невпопад, прикусывая сигарету, - и редко говорите о молодых людях положительно. Седой господин не ожидал оценки себя от незнакомца. То, что он сказал о нем, было правдой, но зачем же подтверждать это? Он начал опровергать: — Как же… — Вы смутились, - Лафгорский вновь прервал его на полуслове, заставив выглядеть жалко, - Я не говорю, что ваши взгляды и решения чем-то плохи, я просто стараюсь прикинуть, насколько ценна ваша положительная оценка длинноволосого, - тут он усмехнулся, - молодого человека, Виктора Шульца. Если я прав, то человека, более прекрасного чем он, во всем мире не сыскать. - Сейчас было не понятно, шутит он или нет. Старший господин вновь не успел вставить ни слова, - Петр Иванович, а вы какого мнения? — Я полностью поддерживаю… — Это отлично. Просто превосходно. И что же, Шульц часто здесь бывает? — У него непонятный рабочий график, - начал отвечать либеральный господин, пока его товарищ тихо закипал от гнева, - То он работает все ночи, то по целым неделям свободен. Но я часто вижу его в парке с утра… Петр Иваныч не успел договорить, а старший господин и вовсе едва накопил теперь достаточно желчи, чтобы перейти в разговоре на повышенные тона, но Лафгорского уже на кресле не сидело. Им оставалось только наблюдать его удаляющуюся широкую спину с тупым недоумением в глазах. — Кто это вообще был? Ты знаешь его? - спросил один из них, тот, что старше. Второй пожал плечами, а потом отрицательно покачал головой. — Лафгорский, - произнес он. Уже через пятнадцать минут оба забыли о странном незнакомце, продолжая обсуждение тем, обсуждаемых все предыдущие вечера. Виктор Шульц сидел на своей излюбленной скамье в парке недалеко от его квартиры. Он любил работать в этом парке с утра: под ранним летним солнцем цифры становились особенно послушны. Шульц был не из тех, на кого сильно влияют условия труда, напротив, он их почти не замечал. Точнее, замечал, но на результатах проделанного это никак не сказывалось, а потому он позволял себе работать в тех местах, где принято было отдыхать. На первый взгляд может показаться, что этот человек одинок, но это совсем не так. Шульц имел массу знакомых, с каждым из которых можно было побеседовать на важные и интереснейшие темы или просто приятно провести время. У него были и люди, подходящие под категорию лучших друзей. Например, Михаил Андреевич Радищев и его младшая сестра Ольга Андреевна Горная. Нет, называть ее Ольгой даже не поворачивается язык. Для Шульца она всегда была Оленька. Уже два года как замужем за весьма скрытным человеком, Иваном Афанасьевичем Горным, который старше ее чуть ли не на пять лет, уже успела родить ему сына и живет хорошей жизнью на юге, куда был переведен ее муж по состоянию здоровья. По причине вечной занятости в Петербурге Шульцу редко удается удостаивать Горных своим визитом, но когда это происходит, Оленька радуется ему, как старшему брату. Виктору нравилось то, что она навечно осталась ребенком, нравилась ее игривая привязанность к нему, но влюбиться в нее у него никогда не возникало и мысли. Для него она не более чем младшая сестренка. Что же до ее старшего брата, Миши Радищева, то их с Шульцем связывали крепкие дружеские отношения, основанные на абсолютном доверии, бескрайнем уважении и совместно проведенном детстве. Познакомились они, еще учась в гимназии, и сразу понравились друг другу, достигнув почти полного во всем согласия. Приключения они выдумывали себе по очереди, прикрывали спины друг друга, наказания и похвалы всегда делили поровну. За годы ничего не изменилось в их отношениях. Радищев поступил на государственную службу и принял на себя хозяйство, наследованное от отца, а Шульц стал работать в банке, параллельно стараясь вести собственное дело. При нужде они всегда помогали друг другу, даже если речь шла о крупных суммах денег, потому что оба знали, что другой не сможет не возместить убыток при возможности. Теперь они редко встречались, так как каждый был занят своими делами, но никто из них не сомневался, что дружба не угасала ни на миг. Выглядел Шульц всегда опрятно. Он носил длинные светло-русые волосы, которые перевязывал шнурком, чтобы они не мешали ему и окружающим, всегда одинаковое платье (он имел несколько одинаковых рубашек, брюк и галстуков) и трость с серебряным набалдашником. К его образу она совершенно не шла, но он гордился ею и всюду ее брал. По его словам она придавала его виду серьезности. Как она появилась у него — для многих секрет, и все его ближайшие знакомые с нетерпением ожидают от него какой-нибудь интересной истории, раскрывающей эту тайну, но он просто интригующе молчит. Потому что никакой истории в его трости нет, он приобрел ее в качестве сувенира в одной из поездок в Лондон. Иногда вместо трости он носил черный зонт. Сейчас он по-прежнему сидел на той же скамье в том же парке. Солнце из раннего уже переходило в полуденное и начинало неприятно припекать, но он не мог уйти, пока не закончит с делом. Трость была прислонена к скамье справа от него. Цифры сегодня будто взбунтовались, а может он просто слишком устал или нездоров. В любом случае лучи переходящего в следующую фазу светила стали падать под невыгодным для него углом, оставляя в тени то, что должно освещаться и намереваясь лишить глаза их основной функции. В общем, Шульц был в шаге от того, чтобы с силой захлопнуть папку с бумагами и пойти домой, когда на горизонте возник незнакомец. Тень от него падала точно туда, куда было нужно, чтобы перестать щуриться на солнечный свет и вновь обрести возможность вникать в ряды чисел. Немец, воспитанный в должном количестве светских манер и простого любопытства предпочел использовать эту возможность, чтобы разглядеть лицо подошедшего. — Виктор Сергеевич? - стоило только Шульцу увериться, что этого человека он раньше нигде не видел, как вдруг тот обращается к нему по имени. Признаться, он несколько растерялся. Попробовал пристальнее всмотреться в это лицо… густые темные брови, темно-карие глаза, на лице уверенно-насмешливое выражение, темные густые кудри до плеч… нет, он определённо видит его впервые. — Простите, мы, кажется, с вами не знакомы… - все еще сомневаясь в себе, ответил он ему, когда молчать уже стало неприлично. — Это так. Но я же не ошибся, вы действительно Виктор Сергеевич Шульц? — Да… да, я Виктор Шульц… Но, позвольте…- он встал, чтобы не смотреть на собеседника снизу вверх. Вообще он был смущен и не знал, что ему делать. Незнакомый человек впервые обращался к нему по имени, подойдя на улице. Подобная незащищенность личной информации несколько пугала. Этот страх в нем заменил эту неприятную возможность того, что они с этим человеком знакомы, а он напрочь его забыл. — Лафгорсккий. Александр Дмитриевич, - подошедший на контрасте выглядел таким расслабленным, словно не он сейчас заводил диалог в парке с незнакомцем, - Вы не переживайте, что я вас знаю, а вы меня — нет, со мной такое случается. Я кое-что о вас слышал и захотел узнать вас лично. Надеюсь, вы простите мне столь бесцеремонный способ свести знакомство? - Лафгорский усмехнулся, опускаясь на то место, где только что сидел Шульц и непринужденно доставая сигарету. Немец усмехнулся. Он был весьма заинтригован подобной наглостью. Она даже в каком-то роде помогла ему почувствовать себя свободнее. Он сел рядом. — Значит, Александр Дмитриевич… и где вы могли слышать обо мне? - в его голосе напряженная серьезность сменилась непринужденностью, очевидно, под влиянием характера незнакомца. — А, в доме у Виргунской. Двое господ говорили о вас…к сожалению, забыл спросить их имена…и я невзначай влился в беседу, подслушав часть разговора. Наблюдения за людьми меня занимают больше всего, - говоря, он крутил в руках сигарету, будто рассматривая ее со всех сторон, а потом внезапно повернулся на Шульца, светло улыбаясь, чем вызвал улыбку и у него. — Надеюсь, обо мне говорили хорошее, - в этом он был почти уверен, а потому фраза приобрела статус шуточной. — О вас, знаете, дурно вообще не отзываются, все только положительно, - вполне серьезно и размеренно стал отвечать ему собеседник. — А вы спрашивали кого-то еще? — Да, интересовался у многих. Почти все в доме Виргунских вас знают, любят и ждут. — А вы, простите за вопрос, как оказались в их обществе? — О, мне было скучно и я навязался им при выходе из театра, - на лице Шульца образовалась слегка снисходительная улыбка, которая с удивленно вскинутыми бровями давала лицу крайне заинтересованное выражение, - Они, как и многие, остались мною довольны и отчасти, чтобы отвязаться от меня, а отчасти за серьезным делом пригласили в свой дом в назначенное время. Что-то пленяющее было в манере речи Лафгорского. Что-то бодрое, живое, интересное, движущееся, свободное. Он не сковывал себя рамками простого этикета, и это цепляло. За несколько минут разговора с ним у Шульца появилась к нему чертова туча вопросов. Он понимал, что большую часть из них просто неприлично задавать при первом знакомстве (хотя когда речь шла о Лафгорском слово «приличия» явно теряло привычный Шульцу смысл), какие-то он не решался задать, поскольку считал себя способным серьезно обмануться на его счет, а остальные просто намеревались породить новое поколение вопросов из ответов, а у него на них не было времени. Мысли Шульца сейчас возникали вспышками в голове, не оформляясь в слова, но все равно были понятны сознанию. Он проверил часы. Обычно с утренними подсчетами он заканчивал ощутимо раньше, а через тридцать минут ему назначена встреча. Сперва он думал: попрощаться ему, назначив следующую встречу (просто так отпускать этого человека он был не намерен) или перекинуться перед этим еще парой фраз. В итоге этой схватки русское любопытство пересилило немецкую аккуратность, как происходило, впрочем, почти всегда, и теперь он стал думать, какой вопрос задать ему сейчас. — Вы часто так навязываете свое общество незнакомым людям? - он хотел спросить не это, точно не это, да и прозвучало грубо… - То есть знакомитесь с людьми… - он попытался хоть как-то сгладить эту фразу. — Невзначай? - Лафгорский рассмеялся так искренне и хорошо, что это не могло не заставить немца успокоиться и улыбнуться. Шульц кивнул: — Да, пожалуй, «невзначай» — очень правильное слово. — Очень часто. Почти только так и знакомлюсь. Я уже и забыл, как другие сводят знакомства, если не сталкиваются на улицах, а столкнувшись, не заводят разговор. Одним словом, да, я бываю навязчив, но стоит мне увидеть, что мое общество кому-то глубоко неприятно, я, конечно, перестану его мучить. И в вас я не вижу к себе отвращения, если я не слеп. — Нет, ни в коем случае, мне напротив очень занятно иметь с вами дело. Вы интригуете даже больше, чем нравитесь, - он еще раз бросил взгляд на часы, - К сожалению, мне уже надо торопиться. Я хотел бы встретиться с вами еще раз, у меня к вам много вопросов, если вы не возражаете… - Шульц протянул ему свою визитку, - Здесь мой адрес. При других обстоятельствах я бы расспросил вас, где вы живете и где бываете, а теперь просто приглашаю вас на обед в ближайшее удобное вам время, - еще один взгляд на часы, - Надеюсь еще с вами встретиться. - бросил он и подорвался с места, уже высматривая поблизости извозчика.    Лафгорский какое-то время смотрел ему вслед, а потом перевел взгляд и на визитную карточку. С его лица не сходила улыбка, хотя обычно, когда рядом никого не бывает, он сбрасывал с себя развязную веселость, давая место задумчивой тоске. Он думал о Шульце. Этот человек удивительно, потрясающе красив… Это он заметил, еще подходя к нему. Я заинтересовал его… На этой мысли он усмехнулся. Он многих людей «интриговал больше, чем им нравился», это не было новостью. Вопрос только в том, как далеко, или лучше сказать, глубоко пойдет Шульц. И позволит ли ему это сам Лафгорский. Конечно нет. Побудем друзьями самое большее две недели и наши пути разойдутся. Он останется здесь, а я уйду, куда велит судьба. Как и всегда. По-другому опасно…  Вот здесь он уже позволил себе взгрустнуть и глубоко задуматься. Только на мгновение. Почти сразу же он сошелся с самим собой на том, что скоро уедет из Петербурга, а другую мысль прогнал прочь, опасаясь очередного конфликта двух точек зрения, обе из которых он признавал верными. Постаравшись снова накинуть на себя уже по большому счету бесполезную веселость, он еще раз осмотрелся вокруг себя и справа заметил оставленную немцем трость. Он снова усмехнулся, взял трость и пошел с нею в неизвестном направлении, располагая в конечном итоге оказаться по адресу, указанному на визитке. Оказался он там скорее, чем можно было себе представить: в обед того же дня, то есть через несколько часов после их первой встречи. Дверь открыл сам Шульц и рассмеялся, увидев там Лафгорского, поскольку до этого лицо его выражало легкое недоумение. Он никого не ждал. Этот смех заставил Александра Дмитриевича расплыться в улыбке. — Не полагал, что увижу вас так скоро. Входите, пожалуйста, - Лафгорский молча переступил порог и так же ничего не говоря выставил перед собой трость. — Господи, как же я мог ее забыть? Спасибо вам большое, я мог ее и потерять. Они прошли в гостиную. — Обед подадут через двадцать минут. Присаживайтесь, - Шульц был уверен, что Лафгорский сел бы и без приглашения. На кресло напротив того, на которое он указывал. Но он и на этот раз сделал нечто необычное, - У меня к вам много вопросов, вы очень меня заинтересовали, однако я не хочу, чтобы наш сегодняшний разговор выглядел как допрос. Гость выглядел как-то отстраненно и рассеянно. Он оглядел помещение, а потом взглянул и на собеседника. Его руки независимо от тела достали сигарету и подожгли. — Мы будем одни? — Да, я сказал вам приходить в любое удобное для вас время и не мог знать, когда вы придете. Сегодня я больше никого не жду. Вас это смущает? — Что вы, Шульц? Я похож на человека, который умеет смущаться? - он говорил это сквозь улыбку, и немец с трудом сохранял серьезность в голосе для последующего: — Вовсе нет, и вот об этом-то я и хотел бы задать вам свой первый вопрос. Возможно, он покажется вам бестактным… — Забудьте о такте! Правила приличия, кем они созданы, для чего? Не связывайте себя, мы же все-таки здесь одни, - Шульц не выдержал и рассмеялся тому шутливо-заискивающему тону, с которым были произнесены последние слова. Он видел иных франтов, которые так говорили с дамами, чтобы их завлечь, но с ним самим так не общался никто… А Лафгорский, похоже вел себя так постоянно. Иным словом, он понимал одновременно и то, как это выглядит со стороны, и то, почему девушки этому так смеются. — Да, я именно об этом. Как я заметил, вы ведете себя очень… , - нагло, - развязно. Не знаю, конечно, возможно это только со мной или с молодыми людьми… вы не боитесь общественного порицания? — Нет, ничуть. Меня нигде ничего не держит. Если меня невзлюбит одно общество, я с легкостью сменю его на другое, - Это было крайне удивительно. Он ожидал услышать о каком-то протесте против общепринятых норм, либерализме, нигилизме, но его ответ просто завораживал своей неприукрашенной простотой. И странностью, - Я всего четыре дня в Петербурге и уже думаю, куда и когда отправляться дальше, - Шульц слушал с одним лишь четким убеждением. Дальше — больше. — То есть как это? Вы совсем не привязаны ни к одному месту? — Ни к месту, ни к людям. Это моя… жизненная философия. — Вот как? Расскажите подробнее, - Лафгорский удивился. Он первый раз видел такой неподдельный интерес к своей персоне. — Я фаталист, - начал он, серьезно обдумав ответ, - Но, похоже единственный фаталист, который живет в соответствии своим убеждениям. — Значит вы верите в судьбу, так? - Шульц просто не мог понять, как связаны между собой фатализм и «кочующий» образ жизни. — Я не верю в то, что человек властен над своей судьбой, это абсолютно невозможно. — У меня несколько другие взгляды на этот счет, но если говорить о вас. Как же эти убеждения влияют на вашу жизнь? — Я не выношу любого планирования. - ответил Лафгорский, продолжая удивляться степени заинтересованности собеседника. Его убеждениями еще никто не интересовался. Люди воспринимали его внезапное появление и не менее внезапный уход как должное, их внимание в основном заканчивалось на них самих. В Шульце помимо красоты и вежливости оказалась еще и довольно редкие в те дни широта взглядов и пытливость ума. Как показывает опыт, это не может не завлечь даже такого вольного и одинокого человека, как Александр Дмитриевич. Сам Шульц тем временем внимал каждому слову нового знакомого, чьи взгляды были чужды ему в той же степени, что и рыбам — облака. Виктор обожал планировать как на день, так и на годы вперед. Жизнь при отсутствии всякого плана для него закончилась почти сразу по выходе из гимназии, то есть без строгого расписания он не жил никогда, что и не давало ему возможности, даже при наличии достаточного воображения, представить себе такой образ жизни, а потому он весь обратился в слух. — Дело в том, что у планов есть особенность нарушаться. Поскольку мы бессильны перед волей судьбы и не можем знать собственного будущего, я считаю попросту бесполезным чего-то ждать и на что-то надеяться. Более того, я считаю надежды опасными. Их отсутствие спасает от возможных сожалений об утраченном. Вдруг Александр Дмитриевич замолчал, и Щульц понял, почему. Его характер притягивал не своей новизной, хотя и она здесь играла значительную роль, а тем, что Лафгорский скрывал за ним. Сейчас немец уверился, что за взглядами Лафгорского кроется трагическое прошлое, а за веселостью — страдания. Он решил, что изучит его наиподробнейшим образом, но, привык действовать постепенно и размеренно, а потому сейчас не стал донимать мужчину вопросами, уверенный, что рано или поздно он все расскажет сам. Таким уж он казался человеком. — Что ж, ваша позиция не нова, спешу заметить, но вы действительно единственный, кто придерживается ее так основательно. Сейчас нигде не встретишь человека, не имеющего четкого плана хотя бы на неделю. — Вы правы. А я, верьте или нет, не могу знать, где окажусь в следующие тридцать минут. — Неужели? — Правда. Однажды, представьте, шел пообедать в ресторан в Берлине, а уже через четверть часа обнаружил себя в поезде, который на всех парах вез меня в Брюссель. - он снова улыбнулся, поднося ко рту зажатую меж указательным и средним пальцем сигарету, - Так что даже следующий час моей жизни для меня загадка. Так они проводили вечер за разговором, полностью поглощенные друг другом и довольные таким обществом сверх меры. Беседа перетекала с темы на тему, где-то они соглашались друг с другом, где-то спорили. Лафгорский при всей своей развязности не позволял себе грубых высказываний, а Шульц как был аккуратен в словах и категоричен во мнениях, так и оставался. Они много шутили и смеялись: Александр Дмитриевич имел необыкновенно живое чувство юмора. Но вскоре немца что-то начало смущать. Лафгорский энергично что-то рассказывал, а он задумчиво хмурил брови и полностью ушел в свои мысли, не слыша ни слова собеседника, пытался заставить сознание ухватить эту ускользающую прозрачную мысль… И вдруг она всплыла так ясно и неожиданно, что Шульц выкрикнул ее, прервав Лафгорского на середине слова. — Вы не курите! - Александр Дмитриевич замолчал, ошеломленный, потом начал смутно улыбаться, слегка указывая левой рукой на сигарету, которую держал в правой, говоря этим жестом: «вы явно ошиблись, сударь, вот сигарета в моей руке, я держу ее уже часа полтора, из этого вполне можно сделать вывод, что я курю». Но Шульц, устыдившись своего выкрика, принялся объяснять его суть, - Да, вы поджигаете сигареты, крутите их в руках, подносите ко рту, но я еще ни разу не видел, чтобы вы затянулись. Впервые за день Лафгорский действительно растерялся. — Вы очень внимательны, Виктор Сергеевич, я бы даже сказал, необычайно. - проговорил он сдавленно. Шульц не мог не почувствовать себя лучше от комплимента, хоть и мгновенно устыдился того, что поставил человека в неловкое положение. Да, Лафгорский действительно не имел дурной привычки курить, если только регулярные закупки табака не являются вредной привычкой. Сигареты стали постоянным наполнением внутреннего кармана его пиджака уже после смерти жены, то есть примерно с началом разгульной жизни. Тогда люди начали с подозрением относится к его веселости, потому что к улыбке на лице и шутливости в тоне прибавлялось постоянное метание рук: он без остановки трогал свои волосы, лицо, ослаблял галстук и затягивал обратно, перебирал пуговицы на манжетах, в общем за его движениями трудно было уследить. Они выдавали в нем нервозность, происхождение которой было неведомо ему самому, люди интересовались, что часто бывало ему невыгодно. И он нашел решение в курении. Поначалу действительно курил, хотя вкус табака ему совсем не нравился. Просто сигареты отлично справлялись с тем, чтобы занять руки. Потом табачный дым стал ему совсем уж отвратителен (он представлял, как его легкие покрываются копотью изнутри) и он стал искать другое подобающее занятие рукам, но лучше сигарет так ничего и не нашел, зато заметил, что его мимолетные собеседники уделяют мало внимания деталям, так что он мог спокойно «выкурить» при них три сигареты, ни разу не вдыхая дым. Шульц был первым, кто заметил в нем эту странность. Какие же чувства вызывала эта его внимательность и глубина? Страх, сменяющийся интересом. Лафгорский видел в нем нечто, представляющее бесспорную опасность, но вместе с тем ему было и интересно и приятно. Он ощущал, что этот человек сможет узнать и понять его, как никто после покойной жены, если захочет (а он, похоже, хочет), а это притягивало. Основным его жизненным принципом последние пять лет было не привязываться к людям, максимально обезопасить себя от тех чувств, что вызвала в нем скоропостижная смерть его жены и лучшей подруги, но обаянию этого человека он не мог сопротивляться. Потому что не хотел. Поэтому он еще не ушел, а продолжал крутить сигарету в ослабевших пальцах. — Вы простите, если мое замечание вас обидело… - наконец заговорил Шульц. Лафгорский, вынырнув из своих мыслей тут же натянул на себя улыбку и взглянул на собеседника глазами с новым блеском. — Что вы, ничуть. Шульц нашел что-то нехорошее в этом блеске, но внимания обращать не стал, боясь снова расстроить товарища. Подали обед. Они отобедали и разошлись, весьма поверхностно обговорив следующую встречу, в существовании которой нисколько не сомневались. Шульц позвал Лафгорского на прием, куда был приглашен через два дня, в качестве сопровождающего, и тот заверил его, что будет. Немец попытался расспросить, где он живет, на что Лафгорский быстро и загадочно ответил: «Везде» - и вышел. Встретились они, разумеется раньше, и на самом деле почти этому не удивились, хотя изумление на лицах обоих поприсутствовало. Просто столкнулись на улице. Шульц тогда шел по каким-то делам, а точнее от каких-то дел домой, в свою тихую обитель, а Лафгорский просто мерил город шагами без всякой цели и причины. Оба обрадовались внезапной встрече, Александр Дмитриевич предложил ненавязчивую прогулки в парке (не забыв упомянуть о роли судьбы в их столкновении) , на что немец с радостью согласился. Остаток дня обещал быть скучным, так что любое мероприятие в компании веселого человека казалось небесным благословением. Шульц, как человек молодой и бодрый, всегда старался избегать скуки как только мог. В ходе непринужденной беседы двух друзей Лафгорский в очередной раз поразил собеседника интересным фактом из своей биографии. До этого разговор имел более общий характер: начали о погоде, потом о нынешнем веке, неведомо как сошли на политику, припоминая последние шумные события отношений своей родины России со странами грязной Европы (Германия туда по немой договоренности не входила, а была единственным представителем чистой Европы), когда Александр Дмитриевич впал в минутную задумчивость, эхом из которой отозвалось его: — А ведь я тоже на войне был. — Ужели? - с искренней заинтересованностью спросил Шульц. Лафгорский часто закивал. — На Кавказе. — Служили? — Нет, просто приехал туда и, в некотором роде против воли, принимал участие в боевых действиях. Мой вклад быстро обнаружили и отправили экипажем обратно в город. — Что же вас побудило туда приехать в разгар войны? Для вас много значит Кавказ? — Не то чтобы много, а оттуда была моя мать. - По ходу разговора Лафгорский уже по привычке крутил в руках зажженную сигарету и изредка подносил ко рту, притворяясь, что курит. Шульц не стал обращать на это внимания. — Я догадывался. Есть в вашей внешности что-то кавказское, хоть вы и русский дворянин. - Александр Дмитриевич иногда поворачивал голову в сторону, чтобы внимательно всмотреться в лицо собеседника, но потом неизменно отворачивался и смотрел вдаль, словно устыдившись дотошности взгляда. Со стороны его движения выглядели более чем развязными, но Шульц, шедший совсем рядом с ним, мог уловить едва ощутимое беспокойство, повисшее вокруг него в воздухе. — Да. Я благодарен ее кавказской крови. Пойди я в отца, был бы голубоглазым блондином. Мне кажется, это лишило бы мой взгляд выразительности, - и он улыбнулся немцу ослепительно, но до боли притворно.    — Должен сказать, что ваша внешность более чем выразительна. Однако расскажите же подробней о вашей семье, если вы не против. — Отчего ж? Отец мой был офицер и дворянин, Дмитрий Александрович Лафгорский (меня, к слову, часто зовут его именем, путая местами имя и отчество), человек невероятно строгого характера. Мать черкешенка. Отец привез ее с Кавказа в Москву, а когда я был совсем еще ребенком, она пропала. Он говорил что ушла, то умерла, но я был уверен, и уверен до сих пор, что он сам ее выгнал.  Когда мне было пятнадцать ему пришла мысль поженить меня… — Так вы бывали женаты? - бездумно перебил его немец вопросом, сразу смутившись, ведь решение его отца еще не означало успех этой идеи. — Представьте себе, вдовец. — Мне жаль… Как давно? — Шестой год. - они немного помолчали. С лица Лафгорского сошла улыбка, хоть губ и не покидала, он шел, уставившись под ноги, а сигарета ненужно тлела, забытая в руке. — Значит, вы женились не по своей воле? — Решительно так. — И были вы счастливы в браке? — Вполне, вполне счастлив. У нас с моей женой возникло очень глубокое взаимопонимание. Мы оба признали, что не любим друг друга так, как любят муж и жена, и не полюбим никогда. Что брак этот — не наша воля, что мы точно не предназначены друг другу судьбой. И мы сделались друзьями, продолжая искать любовь. Конечно, ни у кого из нас этого пока не получилось, но мы были счастливы. Дурачились как дети, душу друг другу изливали. Она мне дороже всех была. — Что ж… теперь вы свободны, почему бы вам снова не жениться уже по своему желанию, по любви? — Не думаю, что это возможно… — Отчего же? — Женщины… меня не занимают. За мои тридцать два года ни одна еще не привлекла моего внимания. - Зато вы, Шульц, привлекаете меня больше, чем мне бы этого хотелось, гораздо больше. Вы так хотите узнать меня, а я тоже внутренне хочу, чтобы меня узнали, может, всю жизнь только этого и хотел. И я открываюсь вам, открываю свою душу, хотя знаю, что как только вы узнаете все ее глубины, я не смогу с вами расстаться. Возможно, мне и не придется, но я не могу этого знать. Судьба жестока ко мне… да и вы вряд ли сможете меня понять… — Вы очень резко замолчали, друг мой, что-то вспомнили? - прервал немец его печальные размышления. Если уж Лафгорский что-то и вспомнил, то это та боль, которую он испытал от смерти ближайшего человека и которую так боялся испытать вновь, что жертвовал столь желанной привязанностью к кому-то. — Вспомнил… но столь это неприятно, что я, с вашего позволения, как можно скорее забыл бы это опять. — Был бы я эгоистом, потребовал бы от вас обратного, но поскольку я им не являюсь, я позволю вам забыть то, что вы вспомнили, закрывая глаза на свое любопытство. - почти пошутил он в ответ. — Я никогда не сомневался в вашем благородстве, - лукаво ответил Лафгорский, но в его глазах Шульц увидел что-то очень искреннее. Может благодарность, а может… — Любовь Романовна, позвольте представить вам моего друга, Дмитрия Александровича… — Александра Дмитриевича. — Да, извините. Александра Дмитриевича Лафгорского. — Очень рад знакомству, - Лафгорский поклонился, на что низкая женщина с длинными темными волосами, заплетенными в косу, и первыми проблесками седины у лба одарила его невероятно сладкой улыбкой, после чего вновь обернулась к Шульцу. — Какой приятный молодой человек! Вы раньше не приводили с собой друзей, Виктор Сергеевич. — Дмитрий Александрович… — Александр Дмитриевич, - на этот раз немец только кивнул, весьма смутившись. — Любовь Романовна Наимова. Хозяйка этого вечера, - Лафгорский еще раз поклонился, но теперь взял ее руку и поцеловал тыльную сторону ладони, отчего очаровательная женщина очаровательно рассмеялась. — Простите мне такой преждевременный вопрос, господин Лафгорский, но вы женаты? — Вдовец. — А… - но тут хозяйку отвлекли другие гости, так что двое друзей снова остались наедине. — Я берусь найти вам новую жизненную партию, мой друг. Приемы в доме Наимовых славятся обилием невест, - сказал Шульц, проводя товарища вглубь зала. Лафгорский не стал возражать, хотя уже небезосновательно был уверен в провальности этой идеи, - Вот, посмотрите вокруг. Какая вам кажется красивее? Александр Дмитриевич долго всматривался в окружающие его женские лица, но, разумеется, ни одно в нем не отзывалось. Они казались ему совершенно одинаковы. О ценности женщины он мог судить только из разговора с нею. Ему встречались мудрые женщины, с которыми действительно было интересно и приятно провести время, но не более того. Он никогда не понимал чрезмерной заинтересованности иных кавалеров в противоположном поле. В конце концов он пожал плечами, сдаваясь. Шульц изумленно взглянул на него. — Что же, совсем ни одна? - Лафгорский мягко, но категорично помотал головой. - Скажите. Вы много путешествовали. И неужели ни одна женщина в мире не покорила вашего сердца? А в России, в особенности в Петербурге самые красивые женщины… — Я этого не понимаю. Для меня русские, бразилианки, японки - все на одно лицо. Женская внешность мне совершенно не ясна. Я могу легко считать их черты характера и понять их чувства, что, как я заметил, многие мужчины сделать не могут. Вот вы, к примеру, можете вы сказать уверенно, что девушка влюблена? — Ну… если она правда влюблена… — Вы забываете, что женщинам, как и вообще людям, часто свойственно действовать не в соответствие своим чувствам. — Но как же вы тогда безошибочно определяете их чувства? - с долей недоверия спросил Шульц. — Все очень просто, мой дорогой друг. - отвечал Лафгорский, пока его руки сами собой доставали сигарету, - Когда не смотришь на внешность, очень легко увидеть душу, а душа в таких делах не обманывает. Немец хотел было возразить, но вовремя остановился, потому что внезапно понял, что в словах есть доля правды. И довольно крупная доля. Он вспомнил всех своих знакомых: Миша, Оленька, сам Лафгорский. Они нравились ему исключительно характером, и он мог быть уверен, что понимает их в значительной степени. Но Дарья… с первой встречи она сразила его своей красотой, и ее чувства к нему для него оставались загадкой. Свои он разгадал давно: она его пленила, он был влюблен. Лафгорский стоял рядом и нервно «курил». Шульц не знал, как продолжить разговор, но вскоре нашелся. — Значит, вы приносите красоту человека в жертву проницательности? — Почему? — Вы сказали, что не смотрите на внешность, благодаря чему легко понимаете душу. — Это так. Но до этого мы говорили только о женщинах. — Пожалуйста объясните, - сдался немец после недолгих попыток составить логическую связь самостоятельно. — Это может показаться немного странно, но мужская внешность мне намного привлекательнее. Так уж вышло, что женщины меня не интересуют совсем, но я легко определяю для себя красивого мужчину, и любуясь его внешностью, не могу быть так уж проницателен. — Да, подобное я слышу впервые… если честно, даже не представляю себе, чтобы такое было возможно. - Шульц действительно не подозревал о возможности интереса человека к своему полу, но не сомневался, что Лафгорский говорит правду. Возможно способствовало как раз безразличие к его внешности, дающее ту самую проницательность, из-за которой он мог различить и едва уловимое волнение Александра во время их встреч, и скрытую за весельем давнюю печаль. Лафгорский казался человеком очень глубоким, его внутренний мир казался гораздо ярче его внешности, потому Шульцу было так просто и интересно его разгадать. Но, как оказалось, внешний вид иных существ и скрытый за ним внутренний мир сияет гораздо ярче. Этот свет не мог быть незаметен для Шульца, хотя и был виден только ему одному. Белое лицо и темные кудри едва только промелькнули в толпе, но уже полностью захватили его внимание. Дарья Павловна. Конечно, она здесь, как он мог забыть? Наскоро попрощавшись с Лафгорским, кинув его на произвол судьбы (он вполне справедливо полагал, что Александр Дмитриевич довольно давно имеет дело с фортуной, так что не потеряется), и поспешил навстречу своей. Остаток вечера прошел для недавних друзей совершенно по-разному. Виктор Шульц делал успехи в завоевании темноволосой красотки: смешил, приглашал на танец и ухаживал, что, разумеется, не могло оставить ее равнодушной. Даже ослепленный ее красотой, немец понимал, что он ей вполне симпатичен. А вот Лафгорский держался отстраненно, не заводил новых знакомств, как обыкновенно поступал в новых местах, не отпускал в адрес людей добродушных колкостей. Сегодня он не был весел. Понаблюдав за стараниями друга добиться несомненно красивой (по общепризнанному мнению) женщины с полчаса, он и вовсе покинул вечер, так и оставшись незамеченным. Так проходили недели. Шульц и Лафгорский встречались почти ежедневно, как по договоренности, так и случайно (хотя в мировоззрении Лафгорского случай всегда имел значение особенное). Они не приедались друг другу. Обсуждали разные темы, но прежде всего узнавали друг друга. Шульц стал чувствовать, что призрачное волнение его вольнолюбивого товарища с каждым разом все увеличивалось, хотя тот и прилагал все больше усилий, чтоб его скрыть. Александр как будто имел свои тайны, существование которых хотел утаить, но, видя, что немцу об их существовании известно, не мог удерживать в себе, что и произошло в очередную их встречу в гостиной Шульца. Лафгорский в ходе разговора притворялся беззаботным шутником, что для него не новость, но волнение его уже трудно было игнорировать. Он избегал смотреть Шульцу в глаза, руки его, как обычно, действуя по какой-то своей воле, подожгли последнюю имевшуюся у него в наличии сигарету, а когда она догорела, стали беспорядочно двигаться по его телу, лицу и волосам, но позже нашли хоть какое-то занятие в платке, который, казалось, стремились изорвать в клочья. — Вы неспокойны, - через некоторое время наблюдения всего этого все же сказал Шульц. — Почему бы это? — Даже если у вас нет видимой на то причины, вы все равно неспокойны. Мы с вами довольно долгое время друзья, и мне кажется, я в достаточной степени понимаю ваш характер и чувства, чтобы сделать по этому поводу предположения. Позволите? - Лафгорский не ответил, выразив заинтересованность одним только взглядом. - Я много думал о вашем фатализме, о ваших взглядах и образе жизни, с первого нашего разговора. И теперь мне кажется, я понимаю его причины. - Лафгорский весь обратился во внимание, - Вам никогда в жизни не давали выбора. Вы женились не по своей воле, потом остались вдовцом. Род деятельности ваш тоже был выбран без вашего участия. Оттого вы и уверовали в судьбу. Но поверьте, не так уж она и властна над нами. Сильный человек может поступать по своей воле ей наперекор. Я вижу в вас, что вы сильный человек, что вы можете бороться за свое счастье с… — Я уже пытался, - тихим и мрачным голосом проговорил Лафгорский, прервав Шульца. Он смотрел задумчивым взглядом вниз: то ли на свои колени, то ли в пол, а от улыбки на лице не осталось ни тени. Немец подумал что так он, должно быть, всегда выглядит наедине с собой. Тут Александр поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Шульца. По законам жанра в них  должно было быть что-то острое и пронзительное, но нет… ничего такого он не увидел. Только долгую печаль и отпечаток старой боли, давно померкнувшие за разочарованием надежды и мечты, - Я уже пытался пойти наперекор судьбе, - все также тихо сказал он, но во внезапно наступившей тишине так отчетливо звучал этот голос, - Вы знаете, что я вдовец, что безмерно любил свою жену, как любят мать, сестру или друга… Но вы не представляете, что было со мной, когда она умирала. Мы с ней играли или говорили о чем-то неважном, просто наслаждались тем, что можем быть самими собой наедине друг с другом, когда она впервые начала кашлять, когда я впервые увидел кровь на ее платке. Она была мудрой женщиной, гораздо умнее, чем казалась и пыталась казаться. Я привел врача, и он меня не утешил. Сказал, что ей осталось не более трех дней жизни, что всему виной какая-то врожденная или приобретенная в детстве болезнь легких, с которой вообще долго не живут, но попросил ее не волновать. Когда я зашел к ней обратно, попытался сказать, что все будет хорошо, но она уже все для себя решила. Она не понимала своего состояния, просто прочитала это на моем лице. Она прожила еще неделю. Первые дни я не отходил от нее, но потом уже не мог ее видеть, она выглядела совершенно как мертвая. Она и сама гнала меня, не хотела расстраивать. После похорон я не находил себе места, совершенно не знал, как жить. Дом наш был куплен ее отцом, а без нее казался пустым и чужим. Не знаю, как вам описать, что я чувствовал. Просто сопоставьте то, что я имел в ее лице и что в один миг потерял. Она одна меня знала всего и понимала, ей я мог довериться также, как и она — мне. И вдруг этого просто не стало… - голос Лафгорского подрагивал, будто почти переходил в рыдания, но молчаливо слушающий Шульц не сомневался, что он всеми силами себя контролирует, хоть это дается ему с большим трудом. - И в конце концов я… Я хотел повеситься. Да, умереть, покончить с собой, пойти наперекор судьбе. Убить себя самому, чтобы не чувствовать больше ее ударов. Что, собственно я и  сделал… - Немец ошеломленно воззрился на Лафгорского с  каким-то недоверием в глазах. Тот увидел это и, ничего не говоря, освободил руки от занимавшего их предмета, ослабил галстук и оттянул ворот. Красной полосой вокруг шеи тянулся след от веревки. Выглядел он так, словно человек был в петле два часа назад, но никак не пять лет. Шульц рассматривал его с ужасом и интересом. Одна часть его сознания не верила ни во что, но другая, более здравая, хоть и более тихая, твердила, что ему незачем врать. Лафгорский продолжил, возвращая галстук на законное место, - Как видите, остался жив. Девчонка-служанка прибежала на грохот и вернула к жизни. (Вы не обвиняйте меня в халатности, я, конечно, отпустил в тот день всю прислугу, она просто заснула в кухне и ничего не знала.) Тогда я и уверился, что судьбой давно уже все предрешено, что у нас нет абсолютно никакой власти над нею. Все мы — лишь пешки в руках Бога, и все, что ни произошло, должно было произойти, и даже умереть мы сможем только в обозначенный нам заранее срок. Поначалу я терзался этой мыслью, но потом выучился мириться с ней. Я стал сдавать наш прошлый дом, так как не мог уже более там находится, ушел со службы (ежемесячной платы квартиранта мне вполне хватает для нормальной жизни) и пошел, куда меня заведет эта моя судьба. Я решил, что не буду строить планов, ведь они всегда могут не соответствовать планам божьим, а таким образом я уберегу себя от ненужных сожалений о невозможном. Решил не привязываться к людям, чтобы не страдать от того, что потеряю их.  - он оборвался на мысли, потому что мысли кончились. Шульц совершенно не находил, что сказать, да и что чувствовать тоже. Жалость к другу в нем боролась с ликованием от того, насколько прав он был на его счет. — Но мне иногда не хватает привязанности, - продолжил Лафгорский, - Я человек-наваждение. — Что вы имеете..? — Я бывал иногда в одном месте по двум вечерам и часто слышал разговор: один государь спрашивал другого: «Что же Лафгорский? Не придет?» - а тот отвечал ему: «Кто таков Лафгоский?» - а я, мало того, что провел с ними весь прошлый вечер, так и тогда сидел там же, подле них. И так происходит постоянно: я знакомлюсь с людьми каждый день, но никто из них меня не знает. Меня забывают также быстро, как… - он так и не смог подобрать сравнения, но собеседник понял его и без того, - Я порой чувствую себя призраком, пустым местом, живя таким образом. Но что ж… Давно доказано, что одиночество — это та цена, которую необходимо платить за свободу. Я стал абсолютно от всего свободен. Возможно, Шульц хотел бы что-то ему возразить, но тут Александр Дмитриевич встал. Виктор продолжал смотреть на него, а с губ его сорвалось только одно: — Лафгорский… — Я видел, как вы все смотрели на часы, наверное, кого-то ждете, а я пришел к вам так неожиданно… - и не сказав ни слова больше гость направился к двери. Озадаченному  Шульцу понадобилось несколько секунд, чтобы крикнуть ему в след: — Лафгорский! - но он был уже за дверью. Немец снова бросил взгляд на часы. К нему действительно должны были прийти и очень скоро и очень важные люди. Поэтому он просто опустился обратно в кресло и стал ждать. Александр Дмитриевич шел, опустив голову,  совершенно поглощенный какими-то своими раздумьями. Его не покидала мысль, что он открылся человеку настолько, что уже вряд ли сможет с ним так просто расстаться. Более того, он любил Шульца. К абсолютному доверию добавлялось то необычное чувство, которое он никогда не испытывал к своей жене, большее, чем та привязанность, что-то новое, возвышенное, неконтролируемое… Из мрачных мыслей его вырвал ураган кудрей и оборок, врезавшийся в него с разбегу. За счет разницы в размерах женщина упала, и Лафгорский, вдруг снова облачившись в шутливую галантность, подал ей руку и отпустил очередную свою добродушную колкость. — Вы несетесь, мэм, не разбирая дороги. К кому-то или от кого-то? - женщина встала и теперь рассеянно оправляла выбившиеся локоны и подернувшийся наряд, смущенная, но счастливая. — Простите, ради Бога… К кому-то. Я спешу к своему жениху. Прощайте! Лафгорский улыбнулся ей вслед, уже совершенно забыв причину свей мрачной задумчивости, как, впрочем, и ее наличие. Он продолжал смотреть вслед темноволосой красотке, увлекшись тем, как забавно подпрыгивают кудри за ее спиной по мере того, как она двигалась легкими перебежками, едва удерживая себя от того, чтобы сорваться а бег. Но вдруг внимание вдовца привлекло то, за какой дверью она скрылась. За той, из которой только что вышел он. Она спешила к жениху. Он прерывисто выдохнул, развернулся и продолжил свой путь в неизвестном направлении, почти полностью уверившись, что обратно не вернется. Но он вернулся. Вынужденно и, по большому счету, без осознания того, где и как оказался. Если на вопрос «где» ему удалось ответить через несколько секунд, внимательно оглядевшись и смутно узнав прихожую Шульца, то вопросу «как» суждено было остаться без ответа. Как бы он ни старался выбросить образ немца из головы эти дни, ему это никак не давалось. Его жестокая судьба вновь оказалась сильнее его, раз все же привела сюда, потерянного и несчастного. Откуда-то снаружи он услышал, что Шульца нет-с, и он может дождаться его в гостиной, и в следующую минуту нашел себя уже в кресле. Руки сами собой вновь достали сигарету и подожгли, и Лафгорский впервые за много лет глубоко затянулся, проигнорировав нарастающий в груди кашель. Он не мог сказать, сколько времени ждал немца, участия в нем было столько же, сколько солнца в Петербурге. Он пребывал в реальности только формально, но окончательно очнулся, когда услышал хлопок входной двери. Голос Шульца доложил слуге, что он дома, и велел подавать обед, а в ответ ему сказали, что его ждут гости-с. — Лафгорский! Я ждал вас, вы все не приходили, я уж испугался, что чем-то обидел вас в нашу последнюю встречу… - Шульц был бодр и светился счастьем в возмутительном несоответствии с погодой за окном и состоянием его безнадежно влюбленного гостя. Более всего огорчало то, что немец тоже был влюблен. - Я приказал подавать обед, минут через двадцать все будет готово. А пока я велю подать нам вина. У меня отличные новости, такое надо отметить. — Да, я знаю… Вы помолвлены. — Да, помолвлен. Откуда вам уже известно? — Встретил на улице вашу невесту. Очень милая приятная дама, - хозяин заметил, что Лафгорский сегодня не натягивает на себя шутливость. Сегодня он таков, каким был на самом деле, без всяких масок, и он не смог не почувствовать укол гордости, видя это, хотя от воспоминания его печальной истории ему и стало неловко гордиться своей невестой. Однако все же он решил, что Лафгорский будет рад за него. — В прошлый раз вы очень резко ушли. — Да, извините, я… — Не стоит, не извиняйтесь. Я все понимаю, - Александр Дмитриевич напрягся, но потом, при взгляде в лицо Шульца понял, что не все. И тем не менее многое. Принесли вина с двумя бокалами. Немец сам налил себе и спросил друга: — Вина? — Не пью, а, впрочем, давайте, - быстро отвечал Лафгорский, как будто его мысли едва догоняли его самого. Шульц пожал плечами и подал ему бокал. Он одним глотком осушил его, - Нужна отвага для того, чтобы признаться вам в том, в чем давно должен был вам признаться, - объяснил Лафгорский. Немец воззрился на него пронзительным взглядом, а он же свой направил вниз, чтобы не встречаться с ним, но вскоре поднял обратно, - Я люблю вас Шульц. Люблю так, как вы любите женщину своей жизни. Я хочу, чтобы вы это знали. Он просто встал и направился к двери, провожаемый непонимающим взглядом. Он шел медленно, будто надеялся, что в любой момент его остановят, но этого не происходило. Шульцу понадобилось гораздо больше времени, чтобы вникнуть в его признание, чем самому Александру — чтобы выйти за дверь и уйти достаточно далеко в неизвестном направлении, смутно чувствуя на себе холодные капли петербургского дождя. Потом за всю свою жизнь Виктор Шульц видел Александра Лафгорского всего один раз: на своей свадьбе через пару недель после его признания. Он светился счастьем, обнимая за талию свою прекрасную жену, когда издали увидел в толпе знакомое лицо, улыбающееся одними лишь губами. В глазах читалась светлая грусть, удовлетворенность счастьем любимого человека. Их взгляды пересеклись, они улыбнулись друг другу, и Лафгорский снова пропал. Теперь уже навсегда. Простой и вполне довольный жизнью англичанин по имени Джон Смит в этот поздний вечер  (Шульц тогда был уже два месяца как женат, а его очаровательная Дарья носила под сердцем его наследника) был доволен жизнью в два раза больше, чем обычно, потому что был здорово пьян и не задумывался о том, где его деньги. Этого ему было вполне достаточно для того, чтобы ощущать себя счастливым следующие два часа. Он неспешно продвигался по мосту, прислушиваясь к равномерному течению Темзы под ногами и не замечая ничего вокруг, когда внезапно в поле зрения появилось нечто, а точнее некто, на что стоило обратить внимание. Силуэт мужчины, казавшегося много выше и крепче его самого уверенно шел по тому же мосту навстречу Смиту, но точно на середине остановился и подошел вплотную к ограде. Разум англичанина понемногу стал выползать из счастливого неведения, но когда полностью прояснился, мужчина уже стоял по другую сторону ограды. — Мистер, туда нельзя! Что вы..? - выкрикнул он. Человек обернулся на него, и в свете фонарей глаза его странно сверкнули безумием и уверенностью. Он опустил руки. Вода почти сразу же покорно поглотила его и понесла… А ошарашенный Джон Смит попятился на несколько шагов от того места, где только что стоял самоубийца… а потом кинулся прочь оттуда со всех ног. Смит (к сожалению, вспомнивший, где его деньги, а потому уже не столь довольный жизнью) привел людей. Человека удалось живым достать из воды и вернуть в состояние доброго здравия. Он представился Александром Дмитриевичем, русским аристократом, и, хотя английский его был не на высшем уровне, понравился всем своей шутливостью и свободным характером. Думая над тем, почему такому человеку, как он вдруг пришла мысль утопиться, решили, что он просто был не в своем уме, что он сам неуверенно подтвердил. В следующем месяце компания студентов наткнулась на человека, повесившегося на фонарном столбе на набережной Невы. Наделенные достаточным любопытством, они обнаружили во внутреннем кармане его пиджака (прочие были пусты) только что начатую пачку иностранных сигарет и записку с указанием его имени и объяснением своей смерти, а точнее призывом не искать виновных, потому что единственного виновного они видят перед собой. Переговорившись несколько между собой, они решили, что он решительно никому из них не знаком, а как поступать с ним дальше так и не решили.      Отойдя от него уже достаточно далеко, один из студентов озадачил веселое и свободное сознание остальных странным вопросом: — А вы заметили, что в своей предсмертной записке тот человек написал «если», а не «когда»? Студенты задумчиво переглянулись, но тему развивать не стали, предпочтя не жертвовать свободой и веселостью своих умов ради безымянного самоубийцы.