tiramisù

савоя́рди, также «дамские пальчики» —

бисквитное печенье вытянутой плоской формы,

очень сухое и хрупкое, при этом сладкое,

легко впитывает большое количество

жидкости, становясь мягким

(прим. автора)

— какие у тебя отношения с едой, Уилл? взгляд Грэма приклеен к кусочку стены где-то над правым плечом Ганнибала. они впервые сидят в кабинете Лектера — вынужденный пациент и элегантный психотерапевт. Уилл влетел, спотыкаясь и жмуря глаза. Ганнибал отмечает, что тот в совершенно особенном моменте его жизни, который многие называют точкой невозврата. точкой Уилла Грэма станет решение, сесть ли в кресло напротив доктора Лектера. это решение определит, останется ли Уилл свободным во всех смыслах слова человеком или же утонет в непроглядной сладкой тьме, пахнущей сталью и порохом, разложением и чистой посудой на дорогой кухне в тёмных минималистичных тонах. Уилл садится. закидывает ногу на ногу, закусывает губу. смотрит куда угодно, кроме человека, сидящего напротив. ему очень неуютно — в этом месте и от этих обстоятельств. Ганнибал это обязательно исправит. рубикон уже пройден, а жребий — брошен. — Уилл? Грэм продолжает смотреть куда-то в стену, но его губы сливаются в тонкую нить. значит, он слышит, но думает, как бы получше съязвить. — какое отношение к восстановлению моей психической стабильности имеет то, что я ем? Ганнибал едва склоняет голову набок, властно сжимая пальцами мягкие подлокотники кожаного кресла. оно учтиво скрипит в ответ, будто умоляя схватить посильнее. по крайней мере, Уилл слышит именно это. — еда — один из наиболее сокровенных способов общаться с миром. через еду мы открываем себя, познаём вкус жизни, формируемся как личность, понимаем свои страсти и страхи. Грэм фыркает, отчего его тело дёргается в судороге. — это бред, доктор Лектер. по-Вашему можно понять человека, посмотрев в его тарелку? Ганнибал сцепляет руки на коленях. — разумеется. Уилл нервно стучит кончиками пальцев по маленькому столику у кресла. стакан воды, стоящий на нём, заходится хрустальной рябью. — мне всё равно, что есть. еда — это источник энергии и ничего более. я ем только для того, чтобы не умереть. Ганнибал едва слышно выдыхает через нос. высшая степень недовольства, позволяемая его кодексом этикета. — не могу согласиться. но я вижу, что Вам трудно говорить на эту тему. полагаю, бокал вина поможет нам обоим расслабиться и наладить диалог, как думаете? Лектер встаёт, направляясь к антикварному шкафу, за мозаичным стеклом которого темнеют бутылки. — красное? белое? — я пью виски. Ганнибал моргает чуть медленнее обычного. — конечно. он возвращается с двумя роксами, в которых янтарными всплесками виски отражает теплоту горящего камина. Ганнибал протягивает один бокал Грэму, тот берёт его не глядя и не прикасаясь к Лектеру, будто боясь обжечься. — Вы когда-нибудь слышали расхожее выражение «человеческое тело — это храм», Уилл? — Ганнибал садится в своё кресло, втягивает узким точёным носом аромат односолодового Мюррея МакДевида и делает маленький глоток — ровно такой, чтобы оценить нотки засахаренных фруктов, ванильного крема и мёда, подаренные напитку многолетней выдержкой в бочках из-под сладкого венгерского вина. Грэм выпивает залпом, не морщась и, очевидно, не понимая глубины вкуса. ноздри Ганнибала трепещут от недовольства, но он держит себя в руках. это просто маленький неопытный зверь, и нужно проявить терпение и научить его видеть красоту в простоте. — слышал. но я не хожу в храмы и не верю в бога. — это я заметил, — Ганнибал кивает на пустой стакан, который Уилл успел поставить на столик рядом. теперь Грэм снова, как птица в клетке, вжимается в спинку кресла, будто мечтая срастись с ним. — однако Вы не можете не признать, что человеческий социум считает храм особым священным местом, где существуют определённые традиции, ритуалы, правила поведения. прийти в храм в вульгарной одежде или сквернословить в его стенах — возможно, но осуждаемо, не так ли? — если бы я пришёл в храм, то какое мне дело, что подумали бы какие-то люди о моём внешнем виде или словах? — Уилл кривит лицо, его мысли, утекающие песком сквозь пальцы, явно неспособны сосредоточиться на нити разговора. Ганнибал не может заставить себя перестать угадывать, о чём же на самом деле думает Грэм. — мнение других людей зачастую определяет то, что мы думаем о себе сами. уж так устроен человек, его социальная природа накладывает некоторые правила, которые работают одинаково со всеми. внезапно Уилл резко поворачивает голову, словно хочет сам себе свернуть шею, и смотрит прямо в глаза Ганнибала, впивается в них, будто пытается взглядом лишить того жизни. или хотя бы дара речи. какой же он аппетитный, когда изображает злость. — к чему Вы клоните, доктор? Лектер дарит себе одну лишнюю секунду взгляда в эти глаза цвета только прорезавшейся хвои. он чувствует себя пойманным в капкан, и клешни этого капкана больно впиваются в его раненые конечности. он всегда любил боль. и свою, и чужую. боль — древнейшее из чувств, базовый признак жизни, фундамент для движения вперёд. — я говорю о том, что, если посмотреть на наше физическое тело сквозь эту призму, становится очевидно, что еда, которую мы кладем внутрь — это наши священные дары во славу себя самих. приносить в жертву отбросы — верный способ прогневать богов, они незамедлительно обрушат свою кару на неугодных. Уилл отводит взгляд, смотря на пламя, норовящее выпрыгнуть из камина и согреть его ледяные руки. может, это игра света, но его глаза становятся темнее, словно он внезапно что-то понял. — кажется, я говорил, что не верю в бога, доктор Лектер. — но в себя-то Вы верите? Ганнибал отставляет пустой стакан. сладковатое послевкусие спиртного совсем не такое, как приторность плоти — оно свежее, невинное, словно нежный аромат цветка против выдержанного амбре дорогого парфюма. — не всегда, — Уилл снова сжимается под гнётом захлестнувших его эмоций, — а после случившегося.. — Уилл, — Лектер повышает голос на полтона, и этого достаточно, чтобы привлечь внимание и заставить замолчать даже самого увлечённого оратора, — Вашей вины в убийстве Гаррета Джейкоба Хоббса нет и никогда не было. Вы спасли невинную девушку от страшной смерти. Вы хотя бы помните об этом среди всех Ваших душевных метаний? в её глазах Вы — герой, пускай жестокий, но справедливый. ей понадобится время, но она поймёт и примет Вас. и Вам тоже необходимо принять себя. Грэм судорожно кивает. он снова смотрит в стену. и явно что-то видит. или кого-то. тени от камина кажутся почти живыми, ползая по стенам и мерцая среди стекла шкафов и скульптур на столиках. — к сожалению, время нашей сессии подходит к концу, Уилл. в этот раз я дам Вам небольшое домашнее задание, хорошо? Ганнибал достаёт из кармана пиджака маленькую записную книжку черного цвета и что-то пишет, достаточно долго, чтобы Грэм почувствовал себя неуютно оттого, что ему некуда деть свои руки. наконец, Лектер вырывает исписанный листочек, складывает его пополам и отдаёт Уиллу. их пальцы соприкасаются. — необязательно делать задание за один раз, если это будет трудно. но ответы на эти вопросы очень помогут нам в дальнейшей работе. Ганнибал вежливо улыбается и провожает пациента до двери. — до новой встречи, Уилл. Грэм сует лист бумаги в карман изрядно помятой куртки и зачем-то проводит пальцами по торчащим волосам. — до свидания, доктор Лектер. уже поздним вечером, покормив собак и выпив молока прямо из коробки, стоя в одних трусах перед холодильником в кухне своего дома, Уилл разворачивает выданный ему листок и читает: 1. какая кухня Вам нравится больше других? если не можете выбрать что-то конкретное, выделите 3-5 блюд разных кухонь мира. 2. если бы Вы не были ограничены в средствах, какую еду Вы хотели бы попробовать? 3. если бы Вы не были ограничены моралью, смогли бы Вы съесть человека? 4*. поужинаем как-нибудь? в пятницу я совершенно свободен. у Ганнибала каллиграфический почерк. такие буквы ожидаешь увидеть на дорогой открытке для молодожёнов с пожеланиями вечного счастья, но никак не на простом листке из блокнота. Грэм презрительно вздыхает, сминает листок и кидает его на пол, где за ним тут же начинает гоняться ярко-рыжий щенок. ему всё меньше хочется ходить на эти «сессии», как называет их сам Ганнибал, но Джек настаивает на посещениях из-за последних событий в доме Хоббсов. какие там вообще кухни существуют? Уилл ложится в кровать, думая о том, что итальянская еда, а именно замороженная пицца «четыре сыра» из супермаркета в пригороде — вполне себе приемлемый вариант. он скажет Ганнибалу, что согласен на ужин только если доктор Лектер снизойдёт до полуфабрикатов. Грэм уже засыпает, думая, что таким образом выбесить своего терапевта — лучшая идея сегодняшнего дня. ///

маскарпо́не — итальянский сливочный сыр,

жирный и кремообразный,

идеален для десертов

(прим. автора)

— Уилл, я прошу тебя больше так меня не обижать. столовая у Ганнибала похожа на морг. здесь так же стерильно, каждая вещь на своём месте, строгий порядок. только лёгкие звуки клавесина из проигрывателя немного сминают впечатление, придавая помещению нотки музейного зала. Грэм сидит за столом, выбиваясь из общего натюрморта ни разу в жизни не глаженной рубашкой. Лектер садится слева от него во главу стола, расстегнув пиджак. — еда для меня — священна. я очень щепетилен в вопросах того, что кладу себе в рот. и готовлю для себя исключительно сам. он кивает на блюдо, которое поставил перед Уиллом. это глубокая тарелка с широкими краями из белоснежного фарфора, по которому едва заметной вязью тянется золотая роспись. посуда, достойная королей, императриц и одного конкретного наглеца. — раз ты выбрал итальянскую кухню, я решил начать с классики. прошу — болоньезе, а именно — классический вариант подачи с пастой тальятелле. а здесь у нас, — Ганнибал кивает в центр стола на большое плоское блюдо с закусками, — капрезе, карпаччо и свежая чиабатта на оливковом масле. Грэм вяло кивает, изучая пейзаж в окне за спиной Лектера и игнорируя его предложение взять салфетку. — пиццы было бы достаточно. не нужно так стараться ради меня. Ганнибал поднимает бокал вина, жестом приглашая присоединиться. — нужно, Уилл. нам вместе нужно узнать твои предпочтения, чтобы понять тебя самого. их бокалы звонко чокаются, и Грэм спешно отпивает, словно на дне скрыто решение всех его проблем. Ганнибал мягким круговым движением ведёт бокалом у себя под носом, вдыхая винный букет, и делает глоток вслед за Уиллом. — я могу понять, почему ты хочешь, чтобы я разобрался в себе. а зачем тебе это нужно? Лектер легко, совсем легко усмехается, помогая себе ложкой накручивать пасту на вилку. — Уилл, я — твой психотерапевт. разумеется, я заинтересован в тебе и том, как помочь. звучит слишком многозначительно. Уилл не находится с ответом и отправляет в рот кусочек карпаччо. вкус — пряный, терпкий, слишком необычный. — кажется, ты забыл приготовить это блюдо. — карпаччо традиционно делается из сырой говяжьей вырезки, — Лектер повторяет за Грэмом, отправляя ломтик в рот и медленно жуя, — но ты можешь не переживать о качестве продуктов. у меня лучший мясник в городе, который выбирает для меня исключительно отборное мясо. Уилл впервые задумывается о том, сколько зарабатывают психотерапевты. с его эмпатией, пойди он в медицинский, давно уже купил бы себе дом где-нибудь на берегу океана, завел с десяток собак и жил бы в счастливой дали от людей. — думаю, тебе недёшево обходится каждый подобный ужин, — Грэм, наконец, принимается за пасту, старательно пытаясь повторять движения за Ганнибалом. пользоваться одновременно ложкой и вилкой у него не получается, и он решает, что Лектер простит ему отсутствие манер, и отправляет наколотую на вилку пасту в рот. — ужин с другом — бесценен, — Ганнибал снова делает глоток вина и закусывает его капрезе, — я уже говорил о том, что тело — сокровенный храм, а я слишком придирчив к подношениям во имя себя самого. — а мы друзья? — Уилл роняет с вилки остатки пасты, которые не влезли в рот, и она некрасиво шлёпается в тарелку, разбрызгивая томатный соус ему на пальцы. Лектер протягивает ему салфетку со своих колен, такую же, как та, от которой Уилл отказался перед началом их трапезы. — а ты как думаешь? Грэм вытирает руки и снова берет карпаччо. что-то в этом есть, не зря восточный мир, трепетно относящийся к вопросам еды (хотя не настолько, как Ганнибал), придумал для этого отдельный термин — умами. это что-то манящее, древнее и инстинктивное, вызывающее ощущение власти. Уилл берёт ещё кусочек мяса, и ещё, и ещё. — я думаю, что я неспособен иметь друзей. Ганнибал смотрит, как Уилл заглатывает сырое мясо, будто его покормили впервые в жизни, и облизывает губы. — а я думаю, что ты слишком строг к себе. человек — существо социальное, и поэтому все мы так или иначе имеем рядом тех, кого можем назвать друзьями. однако понимание дружбы субъективно, как, впрочем, и любви, и при всём этом никто не станет спорить с тем, что дружба и любовь существуют. Уилл подносит ко рту вилку с теперь почти аккуратно намотанной на неё пастой и долго жуёт. — а ты считаешь меня своим другом, Ганнибал? Лектер откладывает приборы. — психотерапевт не может выходить за рамки деловых отношений со своим пациентом. Уилл хватает ломтик капрезе и отправляет его в рот, широко облизывая пальцы. зрачки Ганнибала едва заметно дрожат. — тогда я не понимаю, почему ты называешь это «ужином с другом». Лектер промакивает салфеткой рот, отрывая взгляд от пальцев Грэма. — я должен сохранять между нами исключительно деловой тон отношений. но я ни разу не говорил, что я этого хочу. Уилл давится вином и звонко кашляет. — как тебе болоньезе? Грэм опускает взгляд в тарелку. мелко нарубленный фарш в томатном соусе среди длинных лент пасты похож на кроваво-красные лепестки цветка, плывущие по волнам из теста. — приемлемо. но с курицей было бы вкуснее. Ганнибал резко встаёт из-за стола, словно собираясь напасть, но на деле уходит в сторону кухни. — чай или кофе к десерту? Уилл подпирает голову рукой, безмятежно выражая полную готовность быть убитым за своё поведение. — я не люблю сладкое, доктор Лектер. тот едва заметно улыбается. — я же просил не обижать меня. только один кусочек. — чай, — Грэм отворачивается к окну, за которым пушистыми хлопьями падает снег, завиваясь вихрями в свете фонарей. он слышит возню на кухне, ощущает легчайшую вибрацию по полу от шагов в свою сторону, чувствует пока что далёкий аромат чего-то сладкого и кофейного. повернувшись, Уилл видит перед собой блюдо с десертом, усыпанным какао-пудрой. — тирамису, — Ганнибал представляет каждое своё блюдо как лот на аукционе, редкий и дорогой, — один из моих любимых итальянских десертов. капризный и непростой в приготовлении, однако результат стоит всех трудов. он кивает на десертную вилку у левой руки Уилла. Грэм берёт кофейную ложку с блюдца и безжалостно вонзает в воздушный десерт. — мне придётся организовать ещё один ужин, чтобы научить тебя, какие приборы для чего нужны, Уилл, — Лектер аккуратно отламывает кусочек тирамису, едва заметно облизывая губы, — урок хороших манер ещё никому не повредил. Грэм не хочет отвечать и занимает свой рот десертом. Джек когда-то называл его мироощущение «чистой эмпатией», даром, который настолько проклят, что никому не пожелаешь. побочным продуктом этой особенности работы мозга стало чересчур острое восприятие органов чувств. Уилл давно привык к тому, что из-за чуткого слуха он подолгу не может уснуть, ведь часы на первом этаже дома тикают будто у него под ухом. или что несмотря на лёгкую миопию он всё равно видит мир гораздо ярче и красочнее других, различая сто оттенков там, где все видят сплошной пласт цвета. придётся смириться с тем, что вкусовые ощущения теперь (по вине доктора Лектера) тоже входят в эту категорию. язык Уилла, словно глубокий поцелуй, обволакивает густой богатый вкус сливочного сыра с нотками лимонного сока и лёгкой сладостью сахарной пудры. вкусовые рецепторы сжимаются в предоргазменной неге от тёплого шершавого ощущения крошек савоярди, пропитанных крепким кофе с характерным шлейфом ликёра. словно печальное расставание, гастрономическое соитие завершается терпким горьким вкусом тёртого какао — привычное ощущение шоколада, звучащее гораздо взрослее, чем в далёком детстве. Грэм глупо моргает, хлопая веками как птица в силках — крыльями, и поднимает голову. — что? — поужинаем вместе снова? — Ганнибал внимательно наблюдает за выражением его лица, сжимая вилку чуть сильнее, чем следует. Уилл отправляет ещё одну ложку десерта в рот и просто кивает. ///

калу́а — мексиканский кофейный ликёр,

часто используется при приготовлении десертов

как удачное сочетание крепкого кофейного вкуса

и алкогольных ноток, которые делают

выпечку терпкой и ароматной

(прим. автора)

— это случится завтра. Уилл наблюдает, как за окном уже давно ставшей родной столовой льёт холодный дождь. играя контрастом, внутри комнаты в воздухе витает тёплый сухой аромат выпечки, перемешиваясь с терпкой горчинкой миндаля. Грэм отставляет кофе, к которому так и не притронулся, и медленно приглаживает волосы. — почему ты так думаешь, Уилл? в ответ повисает томная тишина. Грэм пробует её самым кончиком языка — вкус пыли, сожаления и невыносимой тяжести бытия. такой на вкус воздух в его доме — месте, где одиночество правит бал уже много лет, но лишь совсем недавно стало причинять боль. Ганнибал ставит на стол плоское блюдо, на котором горкой возвышается самое красивое в мире печенье, несколько маленьких пухлых круассанов и похожие на приоткрытые для поцелуя губы маритоцци теснятся среди маленьких креманок с джемом и мёдом. — бискотти, — Лектер берёт палочку миндального лакомства и обмакивает в кофе, — дважды выпеченный десерт с древнейшей историей. такое печенье не портится месяцами, хотя я предпочитаю, — он склоняет голову, улыбаясь, — чтобы ты попробовал их свежими. Уилл кивает, но не притрагивается к завтраку. привкус во рту становится мёртвым смрадом. ему никогда не было настолько тяжело лгать. лгать Джеку? Ганнибалу? себе? лёгкое головокружение заставляет его зажмуриться. — куда мы поедем? — всегда хотел показать тебе Флоренцию, — Лектер отщипывает кусочек круассана, макая его в ягодный джем, — тебе должно там понравиться, ты ведь так полюбил итальянскую кухню. — в твоём исполнении, — Грэм смотрит на отражение своих глаз в чашке кофе. его взгляд выглядит безжизненным. — cucina italiana in Annibale. Лектер делает в его сторону элегантный поклон головой, отпивая кофе из чашки. — почему ты уверен насчет завтра, Уилл? тебе известно что-то, что неизвестно мне? тот вздыхает и поднимает взгляд, качая головой. движения даются с трудом, словно под толщей мутной воды. — можешь назвать это интуицией. Джек отслеживает каждый мой шаг. я уверен, что ещё совсем чуть-чуть — и ему даже не нужен будет повод, чтобы схватить нас. Ганнибал ставит чашку на блюдце чуть громче, чем следует. — я позабочусь о том, чтобы у него это не получилось. в его голосе слышна сталь — под стать ножам на кухне. Лектер улыбается Грэму, салютуя маритоцци. Уилл двигает свой стул ближе к нему. — даже не сомневаюсь. его взгляд мрачнеет, и он отворачивается, снова наблюдая за дождём. — я буду скучать по собакам. — заведёшь новых, — Ганнибал промакивает рот салфеткой, — любое начинание требует жертвы. думаю, что это — ничтожная цена за нашу свободу. Грэм картинно отбрасывает волосы с лица и приторно улыбается, надкусывая круассан. — я и так свободен, пока я рядом с тобой. Лектер поджимает губы. — достаточно сладостей для одного завтрака, Уилл. он встаёт, чтобы принести из кухни молока для кофе. но прежде Ганнибал нежно сжимает плечо Грэма, чуть дольше, чем следует для тёплого дружеского жеста. — мне не хватает её, — тихо говорит Уилл. он не уточняет кого — Эбигейл и её способности вызывать отцовские инстинкты, Аланы и её скромных поцелуев в полутьме аудитории, просто спокойной жизни без ночных кошмаров или же настоящей близости к тому, кого он наивно считал своим психотерапевтом. но это, в общем-то, и неважно. само ощущение нехватки, отсутствия какой-то фундаментальной части самости гложет его уже слишком давно, в этот паз не подходит ни одна деталь, эту рану не излечивает ничьё прикосновение. но от пальцев Лектера на плече на мгновение становится легче дышать. — мне тоже, — отвечает Ганнибал и уходит в сторону кухни. его красный свитер с вязанными косами одомашнивает всегда официальный, строгий, почти хищный образ. только во время завтрака доктор Лектер ходит в пижамных штанах, босой и слегка взъерошенный. почти уязвимый. Уиллу нравится эта его часть, он сравнивает её с неким таинством, большим секретом, в который его посвятили как избранного. *** — я открылся тебе, — дыхание Ганнибала сбивается, ему тяжело говорить, не выдавая эмоций, — а ты предал моё доверие. он держит Уилла за волосы, собирая их в горсть кулаком с каким-то почти нежным отчаянием. — выкинул мой самый дорогой тебе подарок. резкая острая боль пронзает всё тело, концентрируясь в самом центре человеческого мироздания — животе. ощущение, будто тебя вспарывают наживую, чтобы спрятаться в тесноте и тепле внутренностей от холодного жестокого внешнего мира. оно почти так и есть. по крайней мере, лезвие кухонного ножа Ганнибала во внутренностях Грэма точно есть. Уилл тяжело роняет лоб на плечо Лектеру, хватаясь окровавленными руками за рукава его рубашки. это объятие перед распятием, полное патетики и скорби перед разлукой. — не при таких обстоятельствах я хотел узнать твой настоящий запах и вкус, Уилл, — Лектер шепчет ему прямо в ухо, всё сильнее прижимая к себе, пока кровь из вспоротого живота Грэма заливает их обоих, — ты пахнешь как кампари, мой любимый аперитив. — его, — Уилл заходится кашлем и содрогается, сочась кровью, — его пьют для возбуждения аппетита, верно? — мой аппетит рядом с тобой всегда на грани голодного безумия, — Лектер мягко опускает Уилла на пол, прислоняя его головой к стене, и садится перед ним на колени, будто собираясь воздать молитву. Грэм едва может поднять на него затуманенный взгляд. Ганнибал особенно красив, когда весь в крови. Уилл однажды видел, как Лектер разделывает тушу какого-то экзотического, как он сказал, дикого зверя для их ужина, и весь его белоснежный фартук был в крови, а весь Ганнибал выглядел прекраснее Венеры Боттичелли — сосредоточенный, сильный, властный, возбуждающий. тогда у Грэма дрогнули колени, и он ушёл в столовую, чтобы не упасть ниц перед творцом шедевра. или хотя бы позорно не кончить в постиранные специально для светского ужина брюки. сейчас его колени сводит той же сладкой судорогой, когда Ганнибал прикасается к его животу, пытаясь умерить кровотечение. Уилл цепляется за это ощущение, чтобы не потерять сознание. — был правдою мой зодчий вдохновлен: я высшей силой, полнотой всезнанья и первою любовью сотворен. древней меня лишь вечные созданья, и с вечностью пребуду наравне. Лектер полушепчет, наклоняясь всё ближе. строки кажутся такими знакомыми, будто Грэм мог их видеть на какой-нибудь улике по одному из самых кошмарных за его карьеру дел. например, на табличке над входом в какое-нибудь ужасное место, где погребены последние желания и страхи тех, кто не смог сбежать. Ганнибал берёт в окровавленные ладони лицо Уилла и тянется к нему, словно мотылёк к пламени, которое затухает вместе с разумом Грэма, погружаясь в вязкую черноту. — мой милый Уилл, оставьте упованья. они так и не попрощались. много времени спустя, когда Уилл придёт в сознание (чему сильно увидится), он вспомнит эти последние слова и попросит медсестру принести ему копию «Божественной комедии». лёжа на больничной койке и перечитывая строчки, Грэм понимает, что это — самое красивое «прощай», какое только может быть. высоко, утончённо, со вкусом — как всё, к чему прикасается Ганнибал. ///

во многих культурах яйцо — это не только

практически универсальный ингредиент

для приготовления пищи, но и символ

возрождения, новой жизни,

круговорота сущего в природе.

с древнейших времён этот сильный символизм

напоминает всему человечеству о рождении бытия

из скорлупы в водах вселенского хаоса

(прим. автора)

— синьор Витте, доброе утро! он улыбается и принимает из рук веснушчатого мальчишки две бутылки молока, ещё тёплые. — спасибо, Карло. деньги под цветочным горшком, ты знаешь. — знаю, синьор! — мальчик прикрывает лицо от солнца и машет ему рукой на прощание. Ганнибал возвращается в дом, тихо прикрывая дверь. он пьёт молоко прямо из бутылки, пока убирает вторую в холодильник, затем берёт чистые бинты и идёт на второй этаж виллы. воздух в Вольтерре - свежий, с цветочными нотами, не то что затхлость промозглого Мэриленда. как хорошо, что они никогда туда не вернутся. Уилл стал очень много спать. Лектер, точнее, Витте убеждает себя, что это Атлантический океан, налившийся ему в лёгкие, пока они были в своём не совсем запланированном плавании в объятиях друг друга, так повлиял на него. и сейчас Грэм, точнее, Витте спит, утопая шрамами на щеке в мягкой подушке. — нужно сменить повязки, — Ганнибал легко трогает его за плечо, поворачивая к себе лицом. — я совершенно здоров. в противном случае ты — поганый врач, который разрешает больному такие физические нагрузки, — Уилл, не открывая глаз, накрывает лицо подушкой, обнажая голую грудь, на которой почти зажили все царапины, и вместо них кожу раскрашивают следы укусов — ровные сочно-розовые окружности, будто хозяин этой груди попал во множество маленьких капканов и не смог выбраться. впрочем, так оно и есть. сквозь подушку он слышит ласковый смешок. — не упрямься, Уилл. чем быстрее твои шрамы затянутся, тем больше нагрузок я тебе разрешу. Грэм резко садится в постели, бросая подушку на пол. — ты правда думаешь, что мне нужно твоё разрешение, Ганнибал? Уилл ласково улыбается, крепко сжимая пальцы на щеке Лектера. его прикосновения теперь тоже оставляют следы. Грэм всегда всё схватывал на лету. — хочешь, я разрешу тебе снять мои швы? — Ганнибал задирает свою льняную бежевую рубашку, оголяя живот, будто сдаваясь. следов от пули и ножа почти не осталось. — я бы лучше зашил тебе рот, — Уилл притягивает его ближе, глубоко вдыхая. Лектер пахнет домом — тёплым молоком и тирамису, который он уже сделал им на завтрак и, разумеется, снял пробу. — тогда ты не сможешь услышать то, что я хочу тебе сказать, — Ганнибал изображает жалость, легко улыбаясь левым уголком губ. — мне нет нужды слушать, что ты хочешь мне сказать, — Уилл обнимает его и падает вместе с ним в мягкую кровать, — я знаю каждую твою мысль обо мне. Лектер улыбается, теперь по-настоящему. в глазах цвета только прорезавшейся хвои отражается его собственный взгляд оттенков швейцарского горького шоколада — умиротворённый и спокойный. — и какой же, по твоему мнению, ты для меня на вкус? Грэм целует его, настойчиво прикусывая нижнюю губу и судорожно вдыхая мускусный аромат кожи и распаляющейся под ней плоти. — нетерпеливый.