Ближе

Первое, за что Хатаке уважал Учиху – он не позволил ему зайти в дом и увидеть мёртвого отца. В тот вечер Учиха первым открыл дверь чужого дома, тут же закрыл и слёзно умолял помочь ему дойти до своего. Какаши согласился, гордость сыграла своё, по дороге они встретили молодого джонина – Минато – их будущего капитана – Учиха сказал ему что-то, попросив наклониться и тут же пошёл дальше. Вернувшись Хатаке не нашёл ни отца, ни крови, лишь того же джонина, пригласившего его сесть рядом на крыльце. С того дня Учиха стал с ним ужасно учтивым, не жалостливым, а принимающим, чем бесил лишь сильнее. Каждый чёртов раз, когда его удавалось вывести на крик или нападение, Учиха застывал на середине и смотрел понимающе, как на грёбанного инвалида. В какой-то мере, такое поведение могло заслужить уважение, но слабый не должен был жалеть сильного. Второе – что тот отдал ему самое ценное, что у него было – свою жизнь, свой глаз и свою любовь. И третье – что Учиха Обито выжил. * Его обнаружили через три месяца после смерти Минато-сэнсея на границе с Киригакурэ но Сато. Без сознания, целым, сплетённым с корнями деревьев, с дырой в одежде у сердца и со вторым глазом, глазом Учиха. Обито попал под стражу АНБУ ещё до того, как увидел Третьего, ему вырвали ногти ещё до того, как позволили выпить воды, первые слёзы мелькнули, уже после того, как тканевая маска – под маской кицунэ – Хатаке пропиталась ими насквозь. Какаши был единственным в АНБУ, обладающим шаринганом, поэтому он каждый день был вынужден слышать болезненные хрипы, крики, нервный смех, отговорки, издевательства: – Должен-должен, – бормотал Обито, сидя на коленях посреди зала, шиноби пытались залезть ему в память, но последние полтора года чужой жизни виделись пустотой. Нормальный бы человек умер бы на третий день, Учиха же не планировал умирать дважды, раны его зарастали. За тёмными веками Хатаке больше не встречала пронзённая чидори Рин, он видел удар за ударом, сломанные кости, он больше слышал не песню тысячи птиц, а обезумевший вой боли, что прокатился по камере на пятый день. Он больше не боялся уснуть, он жаждал сна и смерти, жаждал побега из гниющей реальности, что отпечаталась на губах горячей желчью собственного желудка. Он выл хором с галлюцинаторным голосом, валяясь по середине заплесневающей ванной, молясь завтра не открыть глаз, слиться с холодом, но мир никогда не потакал его молитвам. Спустя неделю реальность стала чуть добрее, клан Учиха взял Обито под защиту. Спустя вторую, отряд АНБУ, изучая архивы другого Селения, обнаружил документы, подтверждающие, что над бывшим мертвецов ставили опыты в Киригакурэ но Сато, правда разобрать половину отчётов не смог даже безумно жаждущий этого Орочимару. * Пусто. Мир сливается, сплошная гниль рябит перед глазами, лишь белая мемориальная плита – ослепляющее бельмо, жгущее ледяную кожу. По лицу – от глаза до уха – капля воды. Какаши дёргается, садится, складываясь по полам – бесчестный удар головной боли в висок. Вода капает на одеяло – проводит рукой по щеке, вздыхает – слёзы – новые спутницы. Теперь миссии заканчиваются истерикой от выжирающей душу гнилой ненависти к возможности ходить, дышать, есть, к самому существованию. В ушах вой, нет никакой надежды, что это плач ветра, тоскующего по теплу. За стеной век гнетущая темнота. Сегодня нет ненависти, отвращения, желания сжать собственную шею, лишь бы покинуть этот мир хоть на минуту, забыться в темноте, только всепожирающая пустота не в груди – в голове, слева, где обычно лопаются сосуды от мигрени, но и та не пришла на огонёк. Тянет на кладбище, к Рин, тело отказывается, ужасно ослабнув после отвратительного месяца стенаний. Но тело всегда проигрывает. Какаши надевает футболку на майку с горлом, прежде чем выпрыгнуть из окна. Дорога оказывается удивительно спокойной, мир баюкает его, слёз больше нет, лишь тихое, тоскующее смирение. У кладбища в груди неприятно колит, сегодня без цветов, без слов прощения, горло сухое, будто забитое песком. Бездумные шаги приводят к монументу, пальцы скользят по выбитом в душе имени. – Обито, – губы слегка дрожат, макушкой упирается в ледяной камень. – Чего тебе? – раздражённый голос пробуждает судорогу, Какаши дёргается вперёд, шипит от боли в голове, влетевшей в камень, резко разворачивается, плечом ударяясь о монумент. Смущенно бормочет: – Прости, я просто... Язык перестаёт шевелится, лёгкие сжимаются. Обычная фиолетовая юката на тёмной поглощающей свет звёзд фигуре. Лишь сверкают два алых глаза с чёрными зрачками и тремя томое. Если долго бесстрашно вглядываться в ответ – заметно, что в родном глазу учиховский рисунок не ровный, чуть наклонённый влево. – Чего пришёл? – Обито хмурится, отходит от могилы Рин, неумолимо приближаясь. – Уснуть не смог, – снова бормочет, песок в горле проникает в пищевод, бетонирует внутренние органы. – Даже в этом плох, – злая усмешка растягивается по уголкам губ неповреждённой половины. Она затягивает в полутьму, хриплый смех, чужой наклон головы в бок, морозящие «Ка-ка-ши» – Прости, – сквозь фантомный песок получается лишь выбить звуки, напоминающие скулёж. Слёзная мольба ему привычна, она измерятся двумя годами еженедельного болезненного созерцания мёртвого камня. Однако просить прощения следует у разорванной пополам пустоты, с каждой секундой готовой свернуть ему шею. – Выглядишь жалко, – Хатаке кажется, что камень трясётся вместе с ним, что всё движется, бешено стучит в такт ноющему сердцу, складывается вместе с его ногами. – Сломался? Обито останавливается напротив, копирует, лишь складывая руки на груди. Его почти не слышно, Какаши судорожно приоткрывает рот, пытается дышать, угомонить всё тело разом. Обычно хватало скатится вниз, сжаться, обнимая колени, но не сейчас. Не сейчас. – Сломался, – вопрос становится риторическим. – Не думал, что увижу тебя таким. К чакре обращаться бесполезно, как к собственному разуму, подсознанию, ждущему смерти от чужих рук. Его не могут не убить, не могут не пробить грудную клетку, не вырвать сердце, превращая его в мерзкую гниющую субстанцию. – Прости, я, я... – Какой же ты мерзкий, – шею сжимают резко, спиной пытаются пробить братский памятник. – Боишься, задыхаешься, – чужое дыхание должно прожечь кожу, покрыть её волдырями. Высоко, он пытается упереться носками в землю, по щекам наконец пробегают слезы. – А убивая её, ты также дрожал? Какаши всхлипывает, сжимает его руку до побеления, левую глазницу, сладко причмокивая, облизывает ненависть, смешанная с раздражением, щекочет. Он отталкивается ногой от камня, пытается ударить, но в правом глазу напротив томои гипнотически кружатся, выпад оказывается бессмысленным. – Идиот, – Обито давит сильнее, кажется, что скоро захрустят позвонки, кадык впечатается, перестав выделяться. – Хватит... – неестественная дрожь прорезает низкий голос. Какаши шипит, судорожно втягивает хоть немного воздуха, почти тратит его, замечая слёзы, бегущие по чужим щекам. – Плакать! Затылок снова грозится пробить камень, Хатаке хрипит, наотмашь, ребром ладони, бьёт по чужому виску, скрытому чёрными длинными иглами волос. Обито наконец дезориентировано отшатывается, этого хватает, чтобы взять ослабшее тело под контроль и резко навалиться на псевдосоперника, роняя их на землю. Учиха давится, Какаши, приподнимается на колени, предупреждающе бьёт недалеко от нетронутой шрамами половины лица, зло втягивает воздух, награждая ноющие лёгкие. – Вот как, – хриплый смешок возвращает дрожь, неизвестная ненависть засыпает также резко, как и проснулась. – Прости, – бормочет, тянется, бесконтрольно убирая новую слезу с правой половины лица напротив. Руку перехватывают, дёргают вперёд, заставляя почти впечататься лбом в холодный камень под ними. Воздух выходит судорожно, мышцы ломит, гнев смешивается с леденящим ужасом. – Не касайся меня, – ему говорят как маленькому тупому ребёнку – ядовито и по слогам – прижимаясь щекой к щеке. – Твои руки в её крови. Конечности окончательно ослабевают, смирение смывает всё, остаётся лишь слабо дёрнуть захваченной рукой, из чистого приличия. – Пожалуйста... – тихий скулёж скатывается с губ, но вместо прощения он просит. – отпусти. – А что, не нравится быть рядом с другом, Какаши? – Обито снова зло смеётся. – Хватит. – А ты осмелел, – над ним издеваются, но отпускают. Хатаке отползает назад, плюхаясь на задницу, Учиха тоже садится, опираясь на одну руку, а другой потирая ушибленный затылок. На секунду он снова кажется тем неуклюжим мальчишкой, пока не открывает налитые кровью глаза, презрительно рассматривая своё на чужом лице. – Я могу... – Он прогнил вместе с твоим лицом, – Обито плюёт себе под ноги, поднимается, быстро удаляясь во тьму. Какаши шмыгает носом, падает назад, телом вжимаясь в холодный камень, кровяные сосуды на лице – слева – лопаются, скребутся, тянут обратно, к Обито. Если считать звёзды, дыхание станет ровным. * Никчёмность. Мерзкое жужжание в голове. Гнев, сладко облизывающийся в груди. Желчь, подступающая к горлу. Какаши стягивает маску, сплёвывает ядовито-блевотную субстанцию, вспоминает о таблетках от язвы, полученных недавно из рук медсестры, поднимает голову, отшатывается, рефлекторно ища кунай, останавливается, не узнаёт себя в зеркале. Несколько шагов вперёд – блюёт в раковину, скованный ужасом. Гной. Глаз гниёт вместе с ним. Нет смысла видеть мир, Обито смотрит на него сам. Какаши шатается по улицам, лажает на миссиях, слушает крики и возмущения, игнорирует детский смех. Чужой глаз видит лишь пыль. Пыль следует за ним, как вой, как смерть. Облизывающийся гнев внутри сменяется бесчувствием, Какаши смотрит на собственные руки, они дрожат при приближении лезвия, левый глаз пульсирует, заставляет остановиться раз за разом. * Закат тускнеет с каждой секундой. Какаши смотрит на жёлтую блямбу, не моргает, ждёт, пока чужой глаз выжрет всю чакру вместе с мозгом. Сжимает челюсти. Бесит, бесит, бесит. – Хватит уже! – окрик заставляет вздрогнуть, почти забыться, но солнце скоро исчезнет, а он ещё... – Я сказал хватит! – кисть в перчатке резко сжимает волосы Его голову заставляют повернуться, до хруста позвонков и напряжения в связках. Какаши приоткрывает рот. Обито. Сидит рядом, на корточках, его лицо близко-близко, дыхание пытается прожечь ткань маски. Держит, чуть тянет назад – подбородок поднимается вверх, злоба бельмом скребётся слева. – Ещё несколько дней твоей ёбанной... – Обито хрипит, устало. – И? - изгибает бровь, разозлёно-бесстрашно, не желая понимать, задаваться вопросами. Молчит. Обито молчит. Отпускает волосы, садится рядом – задницей на тот же склон в траве, у реки. Становится одинаково пусто. Солнце падает за горизонт. Какаши поворачивает голову, смотрит в бездну чужих глаз. Умиротворение. – Страдать перестань, – Учиха хрипит, почти не раздражённо. – Тоже мне грешник, – едко выплёвывает и мягко добавляет, – или мученик. Больше не смотрит, закатывает глаза – вечно красный и родной тёмно-серый. Обито всё ещё такой же... – Перестань быть таким невыносимым! – грубая мёртвая кожа сжимает лицо с двух сторон, снова поворачивает влево. Дыхание. Обито снова близко, кончик носа почти касается его. Уши горят от смущения. – Просто побудь... – замолкает, облизывает губы. Мигрень не убивает – сладко, мурлычет, расцветает, тянется вперёд. Ближе, ближе, ближе. Какаши медленно моргает, воздух колышет ресницы. Он чуть приоткрывает глаза – Обито приближается, лбом касаясь лба, вжимаясь, наконец расслабляясь. Глаза снова закрыты, тихо, руки держат всё ещё крепко, бежать не хочется, мягко. Какаши чуть тянется вперёд, приподнимает руки, желая прижать своё, родное, и тут же дёргается, отпрыгивает, тяжело дыша. Он плюхается копчиком на траву, не удерживается и начинает катиться вниз, нутром удивленно хмыкая над собой. Спина застывает на бетоне, наверху шаринган ловит первую яркую звезду, облизывает губы, ближе. Ещё на пару сантиметров ближе. – Ты знаешь о Наруто? – тихо спрашивает Обито, Какаши лениво поворачивает голову, наблюдает силуэт в той же фиолетовой юкате с мини ёршиком на голове. – Он совсем один. Обито поднимается, исчезает, скрываясь за верхушкой холма, спокойствие утекает с каждой секундой – резко садится, слышит лишь собственное сердце. Тук-тук. Ближе-ближе. * Рядом. Обито теперь непозволительно рядом, мелькает в маске кота с четырьмя тёмными лучами – симметрично бровь и синяк под глазом – сером жилете, Какаши узнаёт его среди сотни АНБУ, по запаху, нутром. Обито любит одиночные миссии, на другие он почти не соглашается – ругается себе под нос и кидает свиток с заданием в того, кто ему вручил. В Данзо тоже. Обито не любит клан, принявший его с распростёртыми объятьями, заботливого омывший, давший маленький домишко на краю квартала – у леса. Радуется он только маленьким Учиха – Шисуи, вечно следующим за ним, и его редкого маленького хвостика – Итачи. И деревню он открыто презирает, говорит: – Война учит глупцов лишь оплакивать детей. Коноха не любит в ответ, одаряет холодным одиночеством, редкими лучами солнца, улыбками маленьких детей и милых старушек, коим Обито так и не перестал помогать. Его обходят стороной, недовольно оглядывают – высокого, пока не складного – не всегда продают леденцы со вкусом юдзи. С ним пытались подружится – без толку, он будто забыл всех. * Наруто рос на глазах, улыбался, полз на встречу, завидев Какаши на подоконнике, так быстро, как позволяли маленькие ручки и ножки. Какаши всегда кружил его на руках, ступая по ветхому полу, улыбался в ответ. Квартира ребёнка была чиста, там пахло мхом и землёй – приходил Обито, приносил продукты. Они никогда не встречались, будто Учиха брал выходные в середине миссий Хатаке, а после сбегал убивать ещё одного международного преступника – он любил убивать. Тревожно, шаринган спокойный, тянет к Наруто. Глаза слипаются, Какаши сбежал в ночи, оставив командира и отряд отчитываться за миссию. Дышит как загнанная собака, мягко приземляется с дерева на окно, слышит хриплый полумелодичный напев: Баю-баюшки-баю! Спи, моя радость, усни! Заглядывает внутрь, видит Обито в привычной глазу юкате, укачивающего мальчика с золотыми волосами. Спящий Наруто, полу завёрнутый в пелёнку, сжимает и разжимает кулачки, улыбаясь. На тумбе стоит пустая бутылочка, по полу – беспорядок игрушек. Фигура покачивается настолько плавно, что не колышет воздух: Куда ушла няня мальчика моего? За ту гору, к себе домой. Какаши мягко ступает по дереву, бесшумно и зачарованно подступая на пару шагов. Он никогда не видел столь умиротворённую дорожку шрамов: Куда она зашла, возвращаясь домой? За гору, блуждать в лесу. Учиха ласково полушепчет, кажется, это не его первая колыбельная, он наклоняется ближе, светлые ресницы чуть дрожат: Кого встретила няня, возвращаясь домой? Какаши вздрагивает, холод голоса пронзает насквозь, морозит внутренности, сжимает пустой желудок: Демона... Наруто мягко опускают в кровать. Из темноты поднимаются два алых глаза – он может ответить только одним. Сглатывает. Демона встретила няня, возвращаясь домой. В тишине пробегает мерзлота, страх ледяной, кующий, мигрень начинает шуметь, ворковать презрением. – Вернулся, – тихо шипит Обито. Ближе. Ещё несколько шагов, чем ближе, тем больше. Перед ним будто дикий кот, изучающий возможную опасность. Дикий, пушистый, шерсть мягкая, хочется зарыться в неё носом. Ближе. Кот предупреждающе мычит сквозь сжатые зубы: – Хатаке... Ещё пару шагов, кот – выше на пол головы – чуть наклоняется вперёд, почти подставляет лоб, но руку положить нельзя – посчитает опасным. Какаши застывает, два шага до, ждёт. Обито смотрит ожидающе-непонимающе, чуть приподнимает правую бровь, в голове проскальзывает тихое: «мря?» – заставляет улыбнуться. – Ну и? – высокомерно-задиристо. – Я гнилой, – левое ухо в пчелином улье. Снаружи смирение. Ближе. Нельзя. Обито тихо смеётся, тормошит серые волосы, греет голову ели ощутимыми касаниями живых пальцев. Какаши подставляется, жаждет ещё пару движений. Чужой шаг. Второй. Третий, четвёртый – Обито просто проходит мимо – к кухне. Спрашивает: – Чай будешь? Приоткрыв рот за маской, Какаши кивает, ещё не двигаясь. Иногда дикий кот просто трётся о ноги сам. Около трёх лет спустя: В маске Обито левый глаз забит белым деревом с внутренней стороны. Это выделяет. Какаши щурится, следит несколько секунд, прыгая меж деревьев. В этот раз не отвертелись. Киригакурэ но Сато ждёт их, уже разжав тески. Сдохнут, они скорее всего сдохнут, замеченные сквозь ветви деревьев. Какаши прикрывает глаза, влажный воздух протекает в лёгкие. Никто не выдержит вторую смерть лучшего друга. Приподнимает руку – ладонь расслабленна, сустав сгибается, пальцы смотрят вниз – мысленно раздражённо цокает, привычка считать Обито олухом никуда не делась. На земле они стоят лишь пол минуты, запоминают и поворачивают на юг. Деревья уже низкие, ветви слабые, близко шумит река – они следуют параллельно, на слух. В мёртвой глуши, в километре от селения, находится небольшая насыпь, за которой можно прятать свет костра. До воды – линия стволов, переплетающихся между собой, реки невидно, ничего вокруг не видно, лишь зелёный полумрак. Полагаться на глаза бессмысленно, Хатаке шумно набирает воздух в лёгкие – сыро, кажется, начнёшь тонуть – призывает нинкенов, прежде чем повернуть голову в бок, не заметить Обито и посмотреть вниз. Учиха сидит на корточках, широко расставив ноги, может, отдыхает. Какаши наблюдает дольше положенного – на него смотрят в ответ – хочет сесть рядом, но отворачивается, ожидая возвращения собак. – Наруто, – тихо говорит, сверля землю взглядом, – хочет отпраздновать Сити-го-сан втроём – Вот как, – хмыкает, – он хочет, – Какаши краснеет за маской кицунэ. – Нужно будет посмотреть ему хаори. Губы сами собой расплываются в улыбке, Какаши снова смотрит на скучающего Обито, подчиняясь полному умиротворению. Пакун оповещает о полном отсутствии человеческой жизни вокруг. Они продолжают миссию * Следят по-разному, классический график АНБУ ломается в первый же рассвет – Какаши не удаётся поднять вовремя – Обито уходит один, перед этим оставив полено-клона. Задание становится всё хаотичнее, мёртвая тишина вокруг и короткие жесты – понятнее. Какаши ведёт записи – Обито дополняет на полях. Хатаке сливается с толпой, перед этим сломав жизнь одному неизвестному археведу в академии, ведущему подготовку экзамена на чунина – Учиха следит за главными чиновниками деревни, на пятый день убивает одного из вражеских АНБУ, заменив его на посту. Раз в пять дней, обычно между первым и вторым часом ночи, они встречаются в лагере, пришедший первым готовит еду и, после краткого обсуждения новой информации, уходит спать, второй караулит, а затем они сменяются. – Обито? – тихо шепчет Какаши, приоткрывая правый глаз. Он находит себя под деревом, укрытым плащом, Обито же – на земле – разглядывающим звёзды. – Опять уснул? – Заткнись, – ему хрипят, тёмные глаза, что были неразличимы в темноте, загораются красным. – Я сегодня не планирую. – Тогда, – Какаши поднимается, потягиваясь, по небесным телам определяя сколько длился сон – четыре часа, – пошли в реку. – Пас, – Обито прикрывает глаза, игнорируя прямой осуждающе-ожидающий взгляд. Минута, две, три. – Ладно, идём. После смешка, полосы деревьев, пары веток, что попали в деревянную маску, ноги ступают на каменно-песчаный пляж, по которому прогуливается лёгкий ветерок. Звёзды здесь такие же, как и за деревьями – скрытые влажной дымкой, выглядящие померкшими. Ни людей и ни луны на горизонте нет. – Скоро начнёт возрастать, – чужие слова удивляют – Обито так часто не разговаривает. Его фигура замечается лишь краем глаза. Когда-то этот мальчишка визжал, не желая заходить в холодную воду – сейчас он торопится, срезает повязки у сандалией кунаем, стягивает водолазку вместе с маской. Какаши чуть хмыкает, важно и степенно разбирается с одеждой, пока Обито уже изображает деревянный крест, плывущий по течению. В воду он не заходит – быстро ныряет, перед этим нацепив запасную маску, та не закрывает шею, но для купания подходит. Речную пучину он покидает быстро, чуть дрожа – поздний октябрь – отличная пора для купания. – Холодная? – приходится удивиться снова, прежде чем начать трясти головой, подобно собаке. Обито стоит на расстоянии в полтора метра, внимательно наблюдая. Вода стекает с отросших черных игл, что закрывают родной глаз и шрамы, касаются плеч. Он выглядит так, будто и не было ничего, будто они просто выросли, будто обычная миссия, на поляне Рин готовит еду, живая, любимая Обито, они точно вместе, вызывают у него натянутую улыбку. Но Рин нет – гладь едва касается нижних рёбер, половина чужого тела бела также, как и невидный месяц. Раздражает, бессильно бесит судьба – проказница-шалунья – бельмом перед глазами напоминает ошибки. Какаши отмахивается, водяные брызги накрывают ничего не подозревающую фигуру напротив. Снаружи прокатывается паника, а у чужого подарка... зарождается смех. Обито хмыкает, и брызгает в ответ, чуть постояв, Какаши принимает вызов. Вдруг оказывается, что им и двадцати нет, что они имеют права просто баловаться, улыбаясь и прыгая друг за другом, свободно, без груза войны, потерь и отвратительных выборов. Какаши быстрее, он уворачивается, контратакует, но отступает у суше, Обито следует за ним, накрывая напором. Расстояние неумолимо сокращается, он чуть прикусывает губу, думает о побеге, порождая в Учихе чистое торжество: – Страш... – но он не успевает договорить – плашмя летит лицом вперёд на встречу воде. Спустя пару минут приподнимается, кашляя, говоря. – Вот же-ш блять... Бака... Обито пытается понять что происходит, а Хатаке просто смеётся. Нет, сгибается от смеха, давясь собственным дыханием, позволяя слезам чистого детского веселья смешиваться с водой, стекающей по лицу, а восторгу пожирать каждую частицу собственного тела. Он чуть выпрямляется, смотрит разными глазами в одинаковые – тёмные, Обито непонятно ухмыляется, средь чужих нервных окончаний чуть дышит умиление. Накрывает волна смущения, вызывает икоту, Какаши проглатывает её и предпочитает ретироваться. * Первый раз он чихнул от пыли в архиве, проигнорировал, продолжил перебирать бумажки. Второй – укрывая Обито, которого почуял на ветви дерева – среди непроглядной листвы – ближе к городу. Тот приподнял бровь, почувствовав зимний плащ на плечах, но промолчал. Третий – отдавая свиток Пакуну. – Заболел? – осуждающе спросил тот. – Не И чихнул ещё и ещё. Зимние плащи всё равно ложились на плечи Обито, маска глушила хриплый кашель. После Пакуна вопросы начали задавать на своей – чужой – работе. Его коллеге крайне не нравилось редкое шмыганье носом, поэтому раз в часа три она спрашивала, как заведённая: – Вы не думали взять больничный? Только она не знала, что для серого археведа больничный – смерть. Температуру он заметил не сразу, вернее не заметил вовсе, сидел себе у костра, поедая крупу с тушёнкой, руки чуть дрожали, горло водолазки – где-то на шее – маска АНБУ сдвинута наверх, позволяя ложке проникать в рот. Движение. Он подавился, сдвинутая деревяшка снова накрыла подбородок. Обито чуть толкнул его в плечо, Какаши повернул голову, ни чем не скрытые алые глаза горели лёгким беспокойством. Было приятно, тревожно у виска. Сбой чакры осознал за секунду – та бегала по телу, исчезала, будто переводила дыхание и начинала снова. Хатаке, не желая, срывал задание, но держался, тратя все все силы на простую внимательность и скрытность. Не можешь убежать – сливайся. * Костёр греет каждую дрожащую частицу перегретого, мерзнувшего тела. Какаши то бегает глазами по строчкам, то морщась прячет их за веками – моргая непозволительно долго. Добавлять решительно нечего, уже собрано всё, до чего можно и нельзя дотянутся, остаётся лишь пережить экзамен на чунина и... – Уходим, – Обито появляется слишком резко, больной мозг реагирует через пол секунды – Учиха уже собирает вещи. На приподнятую руку – тихий приказ объясниться – получен грозный взгляд. Какаши медленно, недовольно моргает, прячет свиток, отряхивается и поднимается. Складывает печати – ветер поднимается и тушит костёр, доходит до сумок, завязывает их у пояса. – О, Ками, – зло шипя, его дёргают за плечо, подталкивая в лес, Хатаке смотрит непонимающе, шаринган замечает движение средь деревьев у реки. Какаши отпрыгивает на хлипкую ветку быстрее, чем успевает понять произошедшее. Рукой касается ствола, цепляясь за него чакрой. В темноте мелькает морда, схожая с хищной, рыбьей, отливающая неестественно голубым. Сверкают острые белые зубы, прежде чем высокий, мощно сложенный шиноби нападает. Хатаке отступает снова, прошлое тонкое пристанище ломается одним ударом, спрыгивает вниз, лезвие куная встречается со странным забинтованным мечом. Вернее легендарным. Упор на меч, толчок, печати, огненный шар – в ответ вода, стихии выжигают стволы – скрывается в дыму, ищет блеск алого глаза. Обито нет. Пару прыжков на север, левую глазницу всё сильнее жрёт раздражённое беспокойство, неизвестный не отстаёт. Руки молниеносно собирают печати – несколько клонов помогут выиграть время. Ориентация теряется вместе с преследователем, стволы и тьма идентичны, он не даёт себе застыть, поднимает голову – звёзды плывут перед глазами, совсем не помогая. Следует повернуть на запад, следует найти запад. Выход не приходит, Какаши прячется за веками, следует за раздражением, веткой за веткой, пока не врезается плечом в ствол, отклоняясь назад, совершая кульбит в воздухе, дабы приземлится на ноги и, шатаясь, поморщится. – Идиот, – слышится рядом, сквозь веки – Обито. Средь деревьев движение. Не оторвался. Какаши поворачивает голову – шаринган следит за тенью рыбьего противника – тянется к мечу, но тот останавливается посреди поляны, может, удивляясь. Ветер не гуляет, Хатаке видит неизвестного, пряча собой непонятного. Кивок. Какаши глазом клянётся, что противник кивнул прежде чем исчезнуть. Но клятвы тут бессильны – он валится вперёд, тяжело дышит сквозь горящую кровавую глотку, утыкается носом в чужой плащ, глаз брезгливо колит, у правого уха щёлкают пальцы. – Начальника – не болеть, – высокий голос одного придурка греет мир писком. Он кивает на силу и продолжает путь, следуя за подчинённым. * Привал. Абсолютно не правильный – нужный. Думается, пойдёт снег – облака тяжёлые, на горизонте будто сливаются с лесом. Тяжёлая ветвь ели укрывает их, заранее прячет от погоды, света. Сумки кажутся неподъёмными, запасы еды – тошными. Хатаке продолжает подавлять редкие приступы удушающего кашля, чувствует озноб, Обито, грозно смотря, оставляет его – охранять вещи. Наконец зимний плащ находит плечи своего хозяина, Какаши прячет голову в капюшоне, борется с дремотой, используя собственную параноидальную тревогу. Уход рыбьей рожи слишком странен, как забитый глаз в чужой маске, странные пометки в отчётах, выверенная, но подчищенная информация, умение слиться с чужой командой АНБУ. Он сжимает челюсти, открывает глаза, услышав шорох – Обито чуть неосторожно ступает по сухим иглам на земле, приносит столько хвороста, что они протянут тут дня два, а не остаток ночи. Какаши прокашливается – говорить больно, горящее горло и сжимающаяся душа требуют тишины, но: – Почему... – почти не слышно, но Обито, разводящий костёр, замирает. – Почему он ушёл? Тишина скребётся в горле, левый глаз нервно дёргается несколько раз, в противовес ему сердце стучит медленно – ударов пятьдесят – отказываясь гонять перегретую кровь. Или Какаши, засадно следящий за спрятанным маской лицом, замирает, уже понимая, что ответа не будет. – Понятия не имею – Врёшь... – Хатаке не видно щурится, не шипит сквозь зубы, а хрипит, как старейший чайник на плите. Тишина не заканчивается, Обито просто выпрямляется и уходит, бросая близкого никого в привычном ему незнании. Хатаке клонит голову в бок, поджимает ноги к груди и нехотя отрубается, не думая о собственной беззащитности. * Странный запах купажа варёной травы и сухой хвои заставляет открыть глаза, чуть морщась. Он осматривается, не выдавая своего пробуждения, получается, правда, отвратительно, он сразу удивлённо наполняет лёгкие воздухом, обнаруживая Обито, склонившегося над замученным миссиями котелком, странное поведение для вечно сытого. Больший шок рождается от осознания, что непонятный запах исходит именно от костра. – Отравиться решил? – он морщится от отсутствия голоса, кашляет, сгибаясь и шипя от резкой головной боли. Не будь он шиноби, не заметил бы, как Обито перелил странную субстанцию в схожую по степени измученности с котлом чашку, а затем придвинулся ближе. – Выпей, – от такого предложения Какаши поперхнулся кашлем, затем прищурился, спросил, почти грозно: – Что это? – Отвар от горла – лицо Обито было непроницаемым даже без испорченной маски АНБУ, что было не принято снимать во время миссии. – Ты что, лекарь? – Какаши даже отклоняется от варева, защищаясь презрительным сарказмом, что абсолютно не срабатывает: – Нет, старик просто научил – Какой ещё... – продолжает попытки: – Пей! Иначе силой залью! – одерживает верх, доводя оппонента почти до крика, что пробуждает дрожь. Омерзение с лица не пропадает, но он приподнимает деревянную маску, оттягивает тканевую и принимает бедную металлическую чашу. Последный раз смотрит на Обито – алые глаза в ответ, не желая упускать момент обмана – и обжигает горло, залпом заливая его жижей. На вкус горьковато, но не отвратительно, сбор растений собирается в голове, Какаши хмыкает, чувтвуя в сочетании логику, а ещё... – Ты добавлял кровь, – вздрагивает, скорее о шока, холодком пробегающего по телу. – Верно, – Обито хмыкает, не отводя взгляд, ловит чужое напряжения, – Не мою, придурок! Птичью. – И зачем? – Скоро поймешь, – смешок не напряжения, в отличие от последующей речи. – Надо бы укутать тебя во второй плащ. Он кивает, продолжая изучать единственное содержимое желудка, то жжёт, практически бурлит – солёно-кислый вкус не покидает ни глотки, не рта, наоборот поднимается выше, как бы его не пытались проглотить. – Что за... Обито хмыкает, наблюдая чужие попытки, Какаши резко стягивает маску, зло впивается в чужое лицо глазами, сдерживая гнев, всё тело колотится, не находит себе место, лишь левый глаз напоминает лёд. – Не злись, так должно... Слушать его невыносимо, Какаши поднимается, пытаясь выбраться из душного пространства, в надежде, что холодный воздух будет успокоительным. Чужая речь слышится вместе с тихими шагами, вызывая колотящую дрожь: – Мне пойти с тобой? – забота заставляет практически плюнуть под чужие ноги, пока Обито помогает отодвинуть ветви. – Иди нахуй, – шатаясь отходит, но даже не успевает нормально вдохнуть, спустя метров девять падая у какой-то низины, чудом успевая стянуть маску. Бурая жижа вырывается из горла, за ней следует гной, смешанный со слизью, что скапливаясь в горле, желчью, мерзкий аромат ненадолго пробивает нос, но и тот наполнятся зеленоватой слизью. Рвёт так, что мир шатается, стягивается в единую пустую конструкцию, глаза бессильно закрываются, волосы прилипают к мокрому лицу – их осторожно убирают назад, придерживают. Какаши задерживает дыхание, шаринган косится за спину, слышится раздражённое: – Да не смотрю я на твоё ебало. Больно оно мне надо! Больше Хатаке ничего не слышит, выворачивая внутренние органы до ощущения будто желудок хочет выпасть наружу. – Это что за, – он хрипло бормочет, отхаркиваясь, но впервые за два дня слыша свой голос. – Отвар, он должен был вывести всю болезнь, – спокойно отвечают ему, протягиваю платок, прежде чем отвернутся. – Весьма заботливо, – Какаши хмыкает, принимая из чужих рук столь нужную ткань. – Шиноби не должны болеть долго, – и тихо добавляет, – они вообще ничего не должны. – Вот как, – он сплёвывает зелёной гной ещё несколько раз, прежде чем собрать печати, дабы низина навсегда затянулась, поглощая столь явное присутствие людей. Обито помогает ему подняться, но дальше не уничтожает его гордость, отпускает, дабы Хатаке сам, хоть и шатаясь, достиг ночлега, где ему протягивают стакан обычной воды и пару веточек мяты. * Несмотря на пожирающую слабость, ему не удаётся заснуть, слишком колотит в груди, сжимается, заставляет собирать разрозненные мысли в единую кашу. Язык ещё поддаётся усилиям – Какаши желает этим воспользоваться, надеясь что шиноби рядом снизойдёт до откровенности – Ты был там... – почти твёрдо, правильно. – Где держали Рин, я должен был, – он всхлипывает, переоценивая свои возможности, – я должен... – Ты не нашёл бы, – Обито следит за огнём, палкой перебирает ветви, не давая пламени уменьшится хоть на секунду, – никто бы не нашёл... – Но как... – Эти твари думали, что сломили мою волю, – он торжествующе хмыкает. – Просчитались маленько. Какаши зачем-то кивает, лишь глубже зарываясь в себе, снова всхлипывая. Обито прожил в плену два чёртовых года, был подопытным кроликом грёбанных садистов, заново учился ходить, есть, быть может, даже знал про Рин и вернулся. Разорванный, почти мёртвый, не сломленный. А Какаши сломался в тепле, разбился, будто сам был инвалидом. Не того мальчишку похоронили валуны, не того подростка тогда пронзило чидори. – Было бы лучше, если бы я умер тогда, да? – голос снова не слышен – Не она.. Ему не отвечают, Обито хмурится, продолжая перебирать ветви и полена, танец света напоминает хоровод. И может, в другой раз, Какаши бы забылся, прикрыл глаза, падая во тьму, но сейчас его поглощает тихая мольба: – Обито, пожалуйста... – Я не знаю ответ! – Учиха вскрикивает, силой толкая пару ветвей назад, они поджигают иглы, дают пламени разгуляться. Обито вздыхает быстро собирая печати – лишний огонь тухнет. – Раньше знал, а сейчас... Я объясню, правда Какаши кивает, доверяет. Дрёма наконец одолевает его, жаль, ненадолго. Обито толкает его не ясно сколько времени спустя, Какаши лениво приоткрывает правый глаз, поворачивает голову, ощущая дрожь во всём теле, заставляющий даже стучать зубами. Мёрзло. Снаружи мёрзло, слева затухает тепло. Зимние походные плащи не спасают. Идёт снег, он завалит костёр, если ветвь ели колыхнётся. – На, – Обито вдруг протягивает перчатки, – тебе нужнее. Какаши смотрит на него руки – белую и живу – сглатывает, медленно касается – кожей к коже – в левой стороне просыпается желание странной нежности, скованной злостью, а затем он забирает вещицы, пряча в них кисти. Жёсткие перчатки и правда греют, он ощущает чужую чакру, напоминающие объятья, улыбается, прячет всё за маской. – Как ты умудрился? – тихо бормочет, спрашивая скорее риторически, но Какаши всё равно хрипло отвечает: – А ты как умудрился не мёрзнуть? Неправильно, Обито всегда мёрз, ходил в тёплом костюме – Хатаке довольствовался футболкой – брал с собой плащ, кашлял и хлюпал носом. – Промёрз уже, – Какаши ёжится, тепло совсем истлело. – Иди сюда тогда, – шипит, приоткрывая плащ. – Если прогнить не боишься. Обито смеётся, действительно придвигается, накидывает на себя первый слой плаща, выдыхает. Внутри теплеет. – Всегда думал – будет по-другому, – бормочет Хатаке, шмыгает. Чужая рука забирается под второй плащ, сжимает его кисть. Ближе. Какаши жмётся, осторожно укладывает голову у чужого плеча, наконец проваливаясь во тьму. Ближе. * За снегом всегда выходит солнце. Какаши потягивается, медленно поднимая голову с чужого плеча и наблюдая безмятежностью половины, испещрённой шрамами. Обито дремлет, как все шиноби, и, зная это, Какаши беззвучен в каждом своём действии. Снег тает от рассветного светила, Хатаке потягивается, кружится голова, ноют суставы ослабленного организма. Он бесшумно пытается всё размять, довольно и беспрепятственно вдыхая холодный воздух. Слышится мягкий, чуть хрипловатый голос: – Что? – Какаши лениво оглядывается, Учиха стоит средь ветвей, уже скрываясь за деревянной маской. – Помогло? Сжимая челюсти, он думает, что помогло, что горло больше не жжёт, а слизь не забивает носоглотку. Но не отвечает, недовольно хмурясь и отворачиваясь. Обито хмыкает и снова уходит в тень ночного укрытия. Через десять минут он снова стоит на поляне, но уже с сумками, разглядывая компас. Им на северо-запад, за четверть дня можно будет добраться. Какаши поднимает руку, оповещая о готовности к прыжкам по деревьям, но её тут же перехватывают, крепко сжимая. Он даже не дёргается, просто на пару градусов поворачивает голову, шаринганом впиваясь в нахала. – Мы пойдём медленно, – Обито приказывает, мягко, почти ласково, но упрямо. – Нет. Он вырывает руку, прежде чем сорваться с места. Не сдалась ему чужая забота, раздражение пульсирует повсюду, но затем у левого глаза рождается смешок, чуть не заставляющий увеличить темп. Упрямство никому не идёт на пользу, у Конохи Какаши ослабленно разваливается на ветви, поднимая голову к заволочённому серостью небосводу. Внутренний циферблат сообщает: – Поздравляю, вы добрались за семь часов. Счастливой смерти. Какаши жмурится, сжимает ладони в чужих перчатках, ещё немного и он снова начнёт путаться в пространстве, как в сознание. Обито дёргает его за ногу, прежде чем встать под его деревом, Какаши знает, как на него смотрят. – Раньше – лучше, успеем отчитаться, – серьёзно произносит, абсолютно не веря своим словам. – Ага, в обмороке? – Пошёл ты, – Какаши шипит скрепя зубами, виском опираясь на ствол. Колотит. – Идиот, – Обито сплёвывает под дерево, скорее всего уже стянув маску. – Отдай свой свиток... – Ты не командир, - он возражает лениво, ссылаясь на грёбанную иерархию. – Отчитываться должен я. – Отчитаешь я завтра, я свитки твои отнесу и вернусь. Хатаке из-за чего-то подчиняется, скидывает сумку с бумагами вниз и снова замирает, расслабляя отяжелевшие конечности. К несчастью, Обито возвращается за ним спустя минуту, удивительная скорость, неприятная лишь тем, что его снова дёргают за ногу. – Твой дом... – Обито спрашивает тихо, будто зная о чужой головной боли, бьющей в затылок. Чуть поворачивая голову, Какаши измученно смотрит вниз, – он там же? – Да. – Помочь добраться? – вздыхая, Хатаке измученно кивает. * – Заходи, – тихо бормочет Какаши, садясь в коридоре, дабы стянуть сандалии и заранее размотать грязные бинты, впитавшие в себя землю, пот, дорожную пыль и влагу. Обито наблюдает, Хатаке спиной чувствует его напряжение, надеясь, что Учиха не сбежит прямо сейчас, но тот и правда садится, повторяя движения, повязки снова его не волнуют – попадают под лезвие куная. Какаши устало хмыкает, улыбается, уже сбросив порядком надоевшую маску АНБУ, он почти развязал первую ногу, родной дом лечет головокружение. Обито сползает на колени, аккуратно перехватывает его стопу, практически пугая, я затем повторяет то же действие, срезая всё. В глазу начинает сладко постукивать. Ближе. Ближе – Ты бы всё равно их не спас, – он хмыкает. Хатке смотрит на него сверху вниз, не видно облизывает засохшие губы, с трудом поднимается, говорит почти не твёрдо: – Надо вымыть ноги. * Собственный футон кажется до безумия мягким, он сидит на нём, ожидая, когда удивительно добрый Учиха принесёт ему травяной чай. Неимоверно далёким кажется то время, когда алые глаза были наполнены ненавистным презрением, когда Какаши ежедневно рыдал, забившись в угол своей ванны. – Держи, – Обито протягивает глиняную кружку, садится рядом абсолютно правильно, по всем грёбанным правилам. Хатаке кивает, искренне улыбается глазами, отворачивается, дабы быстро стянуть маску и выпить всё залпом. Чай схож с кипятком, он начинает кашлять, Обито осторожно стучит его по плечу, Какаши оборачивается, спокойно смотрит, зачем-то охрипло произносит: – Ничего, – прикрывая правый глаз, левый он так и не открыл. – Бывало и хуже? – в ответ тихо хмыкают. – Конечно, ты же мне в чай когда-то плевал. – Лжёшь – А как же, в походе всей командой... – Какаши вдруг замолкает, опускает взгляд на футон. – Эй, – Обито касается его живой рукой, заставляет почти прильнуть, – их можно вернуть только в вечных снах, – и глаза его загораются красным. Обито наклоняется ближе. Ближе. Ближе. Хатаке ни за что не дёрнется, он приоткроет рот в тянущей надежде. И его губы вдруг накроет тихий лёгкий поцелуй, напоминающий просто касание к ткани маски. Обито резко дёргается, вскакивая на ноги, нервозно облизываясь. – Блять, нет, – он чуть краснеет, почти как в детстве, а затем отходит к двери. Далеко, он ужасно далеко, в груди болезненно сжимается, даже если это ошибка, даже если: – Стой, – Обито оборачивается, Хатаке поднимается, стягивая привычную водолазку через вверх, впервые показывая своё лицо кому-то не родному. Ближе. От взгляда алых глаз, – их обладатель с каждой секундой всё ближе и ближе – тело накрывает животный ужас, приказывающий застыть, слиться с полом, стеной, стать воздухом. Но внутри этого же тела разгорается восторг, воркуя сам с собой, празднуя, повторяя и повторяя: Ближе. Ближе. Ближе Какаши жмётся к чужой ладони быстрее, чем та касается лица, мозоли на пальцах будто царапают кожу, обычно скрытую от мира. Бурлит, восторг смешивается с желанием, выгоняя страх к чёрту, и только у чужого глаза тихо вякает отвращение к самой бешеной тяге сталкивающей их, и, будто подчиняясь ему, Обито тихо ласково шепчет: – Как же я хочу убить тебя, – и лбом касается лба, грея. – Ненавижу А Какаши плевать – на ненависть, вину, обиды, на слёзы, что копятся за ресницами. Ближе. Ближе. Он осторожно поднимает одну кисть, зарывается в колючие волосы то ли ежа, то ли ёршика для бутылок, прижимает сильнее, надеясь, что черепная коробка лопнет от напора, пропуская дальше. Внутри бесконечное желание вылизывает отвращение, что вплетается в каждый нерв и каплю крови – Пожалуйста... – звуки едва покидают рот, обрываются, неслышным молящим всхлипом, обращённым не к тяжело дышащему Обито, а к реальности, смеющейся над ними во весь свой звонко-хриплый голос. Если бы он знал, чего просит. – О, Ками, – Обито резко сдавливает заднюю часть его шеи – остаётся лишь выплюнуть воздух из лёгких – и движется выше, заставляя посмотреть на него, вздрогнуть от языка, проскальзывающего сквозь зубы. Ближе. Какаши прижимается сильнее, тянется ко всем замкам формы АНБУ – жилет с невидными свитками, оружием, печатями с грохотом приземляется на деревянный пол. Ближе, лишь бы кожа к коже, лишь бы впитать чужую прохладу, смешать с малыми крупицами горящего больного тела. Ближе, тянет вниз, на футон, мёртво вцепляясь в ворот чужой водолазки. – Идиот, – шепчет Обито, ставя руку на пол, лишь бы не развалится на нём, – извращенец, – чуть прикусывает губу, прежде снова проникнуть языком в чужой рот Какаши ёрзает, задницей пытается прижаться к его коленям, ногами обхватывая торс, притягивая ближе. Сводит с ума, подчиняет пульсирующей левой глазнице, сгорающей вместе с головой, будто по глотке его, челюсти, шее течёт лава. – Глубже, – рычит, приказывает, как только рот его освобождается – Обито прикусывает под ухом, дышит, будто пробежав марафон. – Войди Руки дрожат, горят, подцепляя низ чужой водолазки, оглаживая крепкие мышцы, непривычные для тел шиноби, стремящихся в лёгкости и скорости. Обито стонет, отрывает руки от пола, слегка выпрямляясь – копчик Хатаке следует за ним, он не желает разжимать тески ног на чужой поясницы – и стягивая наконец бесполезный верх – Пожалуйста, – кисти скользят вверх, ладони обнимают спину, впиваясь ногтями, пытаясь проникнуть сквозь кожу. – Войди – Приказываешь? – совесть не запрещает Обито ухмыльнутся, посмотрев в разные глаза. Ближе. Ближе. – Да. Какаши дёргает руками резко, прижимает к себе, вгрызаясь в чужие губы до сладких капель крови, в ответ получает руки на заднице, сжимающие кожу неожиданно болезненно – Хатаке охает в поцелуи, получая такой же кровавый укус и почти теряя инициативу. Обито тянет резинку штанов, они неуклюже начинают менять позицию за позицией, пытаясь выбраться и сжаться воедино. – Глаз, это он нас... – Обито тяжело шепчет на ухо, Какаши всё также плевать, его чувства сковали ещё до грёбанного глаза. – Мазь, – Хатаке перебивает, мелко целуя шрамы чужого лица. – В моих штанах – Ты готовился? – Обито протягивает руку, на ощупь роясь в чужих карманах, уже снятых с бельём штанов. – Только об этом и думал, – Какаши хмыкает, облизывает и прикусывает чужое ухо, Обито тихо стонет, заставляя сильнее сжаться. Через секунду его рука скользит по животу, к уже давно эрегированному члену. Мозг окончательно плывёт, он наклоняет голову, тихо бормоча ругательства в чужое плечо, вгрызаясь в него, как только чужая рука скользит по почти влажному от сочащейся смазки члену. Ближе. Вернув себе хоть каплю самообладания, Какаши разжимает челюсти начиная слизывать капли крови, чужая ладонь сжимает член у основания, заставляя всхлипнуть. Ближе – Обито, – он бормочет, облизывая наконец влажный губы, – ты либо входишь, либо я прокушу тебе артерию. – Понял–понял, – чужой смех щекочет ухо, его прижимают до полного соприкосновения торса, пока зачерпывают жирную мазь, прежде чем спросить. – Она согревающая? – Ты меня слышал? – Хатаке повышает голос, его целуют в шею, извиняясь. Приятное соединение заканчивается, Какаши сопротивляется пытаясь вновь вцепится, но его кисти перехватывают, мертвой ладонью, прижимая к полу, он тихо скулит, продолжая обнимать чужой копчик, но чуть разжимает ноги, понимая намёки. Обито аккуратно проводит от яичек до ануса, прежде чем погрузить один палец, Какаши всхлипывает, тянется вперёд, доверчиво расслабляясь, постанывая, когда палец начинает двигаться. Обито быстро добавляет второй, от мази жжёт между стенками мышц, и Хатаке почти вскрикивает, когда Учиха находит клубок нервов простаты. – Я не подозревал, что ты настолько чувствительный, – по телу пробегают мурашки, Обито облизывает его шею, чуть прикусывая и вводя третий палец, продолжая давить на простату. Ближе. Ближе. – Войди наконец, – Какаши дёргается назад, прижимаясь к чужому давно ноющему достоинству, Учиха хрипло стонет, пальцы покидают мышечные стенки, Обито проводит рукой, всё ещё в жирной мази по своему члену. Какаши издаёт болезненный всхлип, первые слёзы стекают по щекам, и наконец получает своё, сильнее притягиваясь к чужому паху. Обито чуть меняет угол и руку сжимающие чужие кисти – на живую. Спустя пару минут он начинает двигаться, радуясь симфонии чужих стонов. Ближе. – Блять, пожалуйста, – он просит, чтобы руки отпустили, позволяя быть ближе. Но их лишь сжимают сильнее, вырывая из глотки всхлип. Толчок, ещё ближе, движение за движением, Какаши благотворит всех богов, что член Обито больше среднего. Обито проводит языком от груди к ключицам, зарывается носом в ямку между шеей и плечом. Толкается, Какаши тихо стонет, пытается сжать пальцы обездвиженных кистей. Ближе Ближе уже невозможно, Обито вошёл во всю длину, дальше некуда, но хочется ближе. Чужой глаз пульсирует, бешено вращается. – О ками, – тихо полускулит Какаши, до ярких следов ногтей сжимая ладони, давит пятками сильнее, бормочет, – пожалуйста... Ближе Обито движется медленно, плавно, глубже, практически издеваясь. Движение за движением, он ускоряется, внутри становится обжигающе горячо, Хатаке стонет, всхлипывая, наслаждаясь, когда Учиха чуть отдаляется, увеличивая амплитуду и начиная ювелирно попадать по простате. Обито тяжело дышит, прикусывает губы, рвано ускоряясь, член начинает пульсировать сильнее, Хатаке приоткрывает рот, закидывая голову назад. Глаза закатываются, он выгибается, видя собственные слегка побледневшие руки. Собственный член ноет, горит, прежде чем Какаши изливается себе на живот, пару быстрых движений и Обито повторяет за ним, наконец, наполняя горячей спермой. – Не выходи, – умоляя. Ближе. Обито наклоняется вперёд, грудью прижимаясь к груди, облизывает чужую шею, прикусывая её, истинным ёкаем начиная пить кровь. – Ты такой сладкий, – он приподнимается, мёртвая рука скользит по чужому животу собирая часть чужой спермы, на пальцы, Обито вылизывает их, закатывая глаза, снова возбуждаясь. Вдруг он тянет Какаши наверх, за побелевшие кисти, поднимаясь самостоятельно и сажая его к себе на колени, прежде чем наконец отпустить. Хатаке мгновенно прижимается, обхватывая чужую шею наконец свободными руками, носом проводя по ней и чужим шрамам, вдыхая запах терпкого пота, прежде чем начать нежный медленный, но жадный поцелуй, посреди которого он охает, ощущая руки, крепко сжимающие его задницу. Обито чуть приподнимает его наверх, скользя по пульсирующей простате, губами ловя стон. – Обожаю, – бормочет, взглядом впиваясь в разные глаза. Он снова его приподнимает, действуя уже резче, продолжая следить за чужим взглядом. Хатаке чувствует, как из задницы стекает горячая сперма, как его внутренности прожигает неконтролируемый пожар, заставляющий дрожать. – Моё, – Обито практически рычит, вызывает желание облизать собственные и чужие губы и, упираясь ногами в пол, ускорить ритм – чужие руки уже помогают с амплитудой. Заставляет Учиха закинуть голову и хрипло застонать. Пока член не начинает пульсировать. Пока Обито не валит его на футон, беря жёсткий темп. Пока Какаши снова не кончает на живот, закатывая глаза, и не ощущает как задница ещё больше наполняется спермой, и та стремится наружу, хлюпая в такт медленный толчкам. – Мне стоит выйти, мы же не сможет так уснуть, – разочарованно шепчет Обито на ухо. Ближе – В коридоре в тумбе есть пробка, – почти моля, удивительно сочетая с приказным тоном – Ого, ты настолько принципиален? – Я хочу её чувствовать, – он тихо скулит, облизывая влажные губы, – ещё хотя бы полчаса. – Ты извращенец, Какаши – Обито посмеивается, аккуратно подхватывая его под поясницу. Они особо не думают, Обито придерживает его одной рукой, во втором ящике ища столь нужную для Хатаке вещицу. После её нахождения, он валит того на эту же тумбу, вырывая из глотки болезненный стон, приподнимая таз, без предупреждения выходя, резко вставляя пробку, наслаждаясь тихими всхлипами и слизывая дорожки слёз. – Тебе нравится? – он тихо прошепчет, проводя рукой по низу чужого живота. – Как горят твои внутренности, как переливается в тебе моя сперма? – Хатаке, наслаждаясь, всхлипывает, чувствуя, как снова возбуждается. Ближе Обито наклоняется вперёд, облизывает его ухо, практически проникая, прежде чем продолжить обжигать шёпотом. Какаши снова стонет, ощущая как чужая ладонь перебирает его яички. – Ты прекрасен, – голос почти рядом, живая кисть вытирает выступившие слёзы, Хатаке вновь льнётся вперёд, утыкаясь в чужое плечо, желая мурлыкать от поглаживаний. – Нам нужно в душ, – тихо шепчет Обито, убирая живую руку с его головы и обхватывая чужую кисть. * Как же ему хочется отсосать Обито, сидя под горячими каплями и ёрзая, дабы инородный предмет бился по простате. Но его лишь прижимают к холодной стене, жадно целуя, а заставляя бесконечно вылизывать чужие пальцы, дрожа всем телом, от грубого давления и поглаживаний внизу – Ты не против её лишиться? – тихо спрашивает Обито, прикусывая его шею и живой рукой продолжая играть с чужим языком, а мёртвой сильнее давя на пробку, чуть шевеля её из стороны в сторону. Какаши закатывает глаза, давление на его язык, медленное шевеление пальцев в глотке практически до рвотного рефлекса, прекрасно ощутимые толчки простате. Ноги его дрожат, он съезжает вниз, опираясь на чужие стопы. Но, всё же, прикусывает чужую кисть в знак протеста, от чего она выскальзывает, и ладонь зажимает его рот. – Не волнуйся, – ласковый шёпот заставляет полностью расслабится, – Я кончу в тебя ещё много раз. Какаши уже не дышит, он сам чувствует, что скоро сорвётся, рвано что-то бормоча. Но мёртвая рука сжимает его член у основания, тихое цоканье вырывает всхлип. – Ещё рано. Мёртвые пальцы вновь касаются пробки, аккуратно доставая её и снова вводя до конца, заглушая чужие стоны, мольбы и бормотания имени. Он двигает так всего пару раз, Какаши сильнее сжимается, пытается наклониться вперёд, обхватить его руками, но его резко бьют затылком о влажную стену, так что мир распадается, сжимаясь у чужих пальцев. Обито вырывает пробку резко, Хатаке вскрикивает, во многом от того, что ему снова не дают кончить. – Её надо вычистить. Два пальца забираются внутрь массируя стенки, аккуратно сгибаясь, дабы вся жидкость покинула кишку. А затем Обито снова начинает массировать простату, шепча: – Можно, – и тут же наблюдая, как Хатаке позорно кончает, до крови прикусывая его ладонь. Ближе. Учиха хмыкает, мылит его голову и свою, давая шампуню стечь по их лицам и телам, прожде чем весьма логично спросить: – У тебя есть запасная одежда? * – Есть нечто побольше? – Обито приподнял бровь, изучая фирменные водолазки Какаши. Тот хмыкнул, за двоих радуясь, что хотя бы трусы Учиха спокойно надел – Я серьёзно, – Обито не сдерживает раздраженного возгласа, заставляя тихо рассмеяться, в особенности от чужого чуть обиженного лица. – Какаши! – Ладно- ладно, – тот подходит, отодвигая Обито и доставая с верхней полки просторную форму джонина. – И откуда она у тебя? – тот приподнимает бровь, внимательно рассматривая водолазку. – Это, – Хатаке на секунду замолкает, пряча взгляд у пола, – Минато-сенсея, я забрал вместе с кунаем, чтобы хоть что-то было... Он сжимает кулаки, несколько минут позволяя себе столь особенную слабость, а затем вновь раглядывая чужое удивленое лицо, в левом глазу постукивает вина. – Прости, – шепчет Обито, через секунду натягивая чужую вешь, прячась за ней. – Ты ничего не можешь поменять. Но тот продолжает сжимать желваки, надевая и нижнюю одежду, лишь затем оглядывая другого. Какаши облизывает фантомно горящие губы, заставляет себя не переминаться с ноги на ногу от горящих мышц внутри. – Я буду на кухне. Шаг, второй, третий, четвёртый – Обито просто проходит мимо. Ближе. Ближе. Он берёт себя в руки, может и в ноги, одевается и медленно, крадуче, идёт в сторону зала-кухни, дабы незаметно понаблюдать, как его возможный любовник разбирается с плитой и ставит на неё чайник. Ближе. Ближе. Обито оборачивается, нежно улыбаясь. Спрашивает: – Чай будешь? Приоткрыв рот, Какаши кивает, ещё не двигаясь. Иногда дикий кот просто трётся о ноги сам.