табак и клубника

      Хаюн всегда держала себя в строгих рамках. как будто мир вокруг нее был черно-белым, а она сама — аккуратной линией, разделяющей порядок и хаос. особенно в школе. особенно когда речь шла о нем — том самом мальчике, о котором шептались на переменах, мечтали на уроках и вздыхали в соцсетях. с темными, как ночь, волосами, глазами, в которых тонули все девчонки, и улыбкой, способной свести с ума одним движением губ.       Хаюн делала вид, что его не существует. она отворачивалась, когда он проходил мимо, потому что сердце на мгновение замирало. но правда была в том, что она замечала.       замечала каждое его появление, каждый шаг, каждый взгляд в сторону, даже если он был адресован не ей. Хаюн ловила его голос на уроках, слушала, как он отвечает учителям — с ленцой, с дерзостью, с этой проклятой уверенностью, от которой у нее подкашивались колени. и когда он стоял на сцене, произнося речь, и его глаза вдруг находили ее в толпе, она краснела. сильно. нестерпимо. и каждый раз убеждала себя, что это ошибка. он смотрит мимо. он не видит ее. он не может.       но однажды все изменилось.       в обычный, серый школьный день, когда солнце едва пробивалось сквозь тучи, а в коридоре гудела привычная суета, Хаюн почувствовала, как воздух вокруг нее вдруг стал другим. тяжелее. слаще.       и тогда она увидела — из толпы выделялся силуэт с розовыми волосами. как клубничное мороженое на летнем солнце. как первый закат в мае. а вокруг него — как всегда — девочки, шепот, восторженные взгляды.       это был он. Феликс Ли. тот самый хулиган, тот самый бунтарь, чье имя звучало как вызов. только теперь он был другим. мягче. спокойнее. словно кто-то стер с него грифель черной дымки и написал сверху сказку.       когда их взгляды впервые встретились, Хаюн почувствовала, как земля уходит из-под ног. сердце заколотилось, как будто пыталось вырваться наружу, руки задрожали, и она резко отвела глаза, будто обожглась. «что это со мной? — спрашивала она себя, идя в класс и теребя сережку в форме клубники. — это все еще он. тот же парень, который не должен мне нравиться. который смеется над учителями, курит за школой и не уважает ничьи правила. почему он теперь выглядит так, будто знает мою душу?»       Хаюн пыталась думать о чем-то другом. о домашнем задании. о погоде. о чем угодно, только не о нем.       но он был повсюду. в коридорах. на уроках. в столовой. даже по дороге домой он стоял у ворот, прижавшись к стене, с сигаретой в пальцах — но теперь это была не ваниль, а клубника. кисло-сладкий аромат витал в воздухе, как приглашение, как шепот, как намек.       шел урок английского. на полях тетради уже был нарисован цветочек, как вдруг Хаюн окликнули. — Сон Хаюн, помогите этому бездельнику. — бросила учительница, не поднимая глаз.       ее сердце остановилось и сразу рванулось вперед. перед доской стоял Феликс. с розовыми прядями, перевязанными прозрачной резинкой, с опущенными плечами, с видом того, кто вдруг стал уязвимым. она подошла, стараясь дышать ровно, но в голову тут же ударило — табак, клубника и что-то теплое. запах, от которого закружилась голова.       она взяла мел, не глядя на него, и начала исправлять ошибки. глупые, нелепые ошибки. ведь Феликс всегда был силен в английском. зачем он это делает? — нравится? — низкий, бархатный голос прямо у самого уха.       Хаюн замерла. каждая клеточка ее тела вспыхнула. щеки горели, как будто их окунули в варенье, а в горле застрял ком — от страха, от стыда, от чего-то большего. она не смогла сказать ни слова, а Феликс тихо рассмеялся.       нравится, как он смотрит?       нравится его голос, будто теплый шоколад?       нравится, что он пахнет ее любимой ягодой?       нравится, что он, может быть, делает это для нее?       и на все это она ответила «да», возвращаясь на свое место, пряча дрожь в коленях.       Хаюн шла домой, будто сквозь туман — медленно, неуверенно, с каждым шагом проваливаясь все глубже в водоворот своих мыслей. воздух вокруг был тяжелым, пропитанным вечерней прохладой и отголосками его голоса, который все еще звучал у нее в ушах.       она закрыла глаза на мгновение — и сразу увидела его. не того Феликса, что стоял у доски, с мелом в пальцах и насмешкой на губах. а другого. более настоящего. более опасного. того, кого не было, но кого так отчаянно хотелось, чтобы он был.       она представила, как он вдруг останавливает ее у доски — не словами, а прикосновением. как его ладонь скользит по ее запястью, тянет в сторону, и она уже не сопротивляется. как он прижимает ее к прохладной поверхности классной доски, а ее спина вспыхивает от контакта — не от холода, а от ощущения его тела, твердого, горячего, близкого. на расстоянии одного дыхания. она чувствует, как его грудь касается ее груди — сначала робко, потом сильнее, пока их ребра не соприкасаются.       его руки — сильные, уверенные — медленно скользят к ее талии, сжимают, притягивают еще ближе, так, что между ними не остается ни сантиметра, ни вздоха, ни мысли.       а она не может сдержаться. ее пальцы сами тянутся к его волосам — розовым, мягким, пахнущим клубникой и чем-то запретным. она зарывается в них, стягивает с него резинку, выпускает пряди, чувствует, как они щекочут ладони. и тогда он наклоняется. все ближе. его губы в миллиметре. она чувствует его дыхание — теплое, сладкое, с легким оттенком табака и жевательной резинки.       и тогда… они целуются.       язык — нежный, но настойчивый, врывается в ее рот, сплетается с ее языком в медленном, глубоком танце. она стонет — тихо, почти неслышно, но он слышит. Феликс всегда слышит. его руки крепче сжимают ее бедра, прижимают к себе, и она чувствует, как он хочет ее — так, как никто никогда не хотел.       Хаюн резко открыла глаза.       она стояла посреди улицы, одна, сжав губы ладонью, будто пытаясь задушить этот воображаемый поцелуй. сердце колотилось так, что казалось вот-вот вырвется из груди. щеки пылали, дыхание сбилось, а внизу живота — тяжесть, сладкая и мучительная. — что со мной? — прошептала она, сжимая пальцами виски. — что это было?       эти мысли были не просто дерзкими. они были неприличными. опасными. она — Сон Хаюн, тихая, собранная, с идеальными оценками и сережками в форме клубники — только что мечтала о том, как ее прижимают к доске и целуют, как будто она не девушка, а чья-то страсть, чей-то грех.       она прижала ладони к лицу, пытаясь охладить пылающую кожу. — успокойся…просто успокойся… — шептала она себе, будто заклинание.       но как успокоиться, если каждый нерв в теле помнит его голос?       если каждый вдох пахнет табачной клубникой?       если каждая клеточка ее тела кричит: он был так близко и мог бы сделать все это на самом деле?       между двумя старыми зданиями — одним с потрескавшимся киноплакатом, где давно не работал неон, другим с тихим, теплым светом зоомагазина, из окон которого доносилось мягкое мяуканье котят — прятался крошечный переулок. он будто выскользнул из сказки, забытый городом, но найденный Хаюн случайно однажды дождливым вечером.       там, у самого тупика, где серые стены домов сходились, как объятия, уставшие от мира, стояла маленькая розовая лавочка. не просто скамейка, а словно кусочек весны, застрявший в сером городе. облупившаяся краска, выцветшие сердечки, нарисованные чьей-то нежной рукой, и одна-единственная трещина, как шрам любви.       это было ее место. там, где ветер приносил запах мокрого асфальта и старых книг, где солнце скользило по кирпичам в конце дня, оставляя на лавочке полосы золота, где она читала любовные романы, прячась от реальности. где каждый поворот страницы сопровождался мечтами — о том, как кто-то скажет ей что-то теплое, как прикоснется к ее щеке, как посмотрит на нее так, будто она — единственная в мире.       но сегодня, когда она свернула в свой укромный уголок, сердце замерло.       на ее лавочке сидел он.       Феликс Ли.       с розовыми, как спелая ягода, волосами, растрепанными ветром. с худыми, почти хрупкими щеками, под которыми играла тень. с длинной шеей, по которой хотелось провести губами, оставляя следы. и с глазами — темными, как глубокая вода, в которой легко утонуть.       Феликс встал, медленно, как будто давая ей время убежать. но она не двинулась. — я мешаю? — спросил он.       Хаюн сделала шаг назад, будто стена могла защитить ее от того, как бешено стучит сердце. — что ты тут делаешь? — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — это мое место. никто не знает о нем. никто бы не нашел.       он улыбнулся. не дерзко. не насмешливо. а так, будто знал что-то, что она еще не поняла. — я нашел. потому что искал тебя. — и зачем? — она скрестила руки на груди, будто щитом. — чтобы показать, что ты знаешь английский язык лучше, чем я? — нет. — Феликс провел рукой по волосам, и розовые пряди блеснули в последних лучах заката. — но я орудую языком лучше, чем ты думаешь. — и кто это сказал? твои банальные ошибки в модальных глаголах это не подтверждают. — фыркнула она. — а может… — прошептал Феликс, делая шаг вперед. — я просто хотел, чтобы ты подошла.       еще шаг. и еще.       Хаюн почувствовала, как пространство сжимается. как стена за спиной становится все ближе. холод кирпича коснулся ее лопаток, а перед ней — он. его тело, теплое, живое, источающее запах клубники и чего-то дикого, необузданного. — но ты можешь все исправить. — прошептал он, и его дыхание коснулось ее щеки.       она сглотнула. его зрачки расширились, как будто он тоже чувствовал напряжение, которое вот-вот превратится в нечто большее.       и внезапно его пальцы скользнули по ее виску, коснулись мочки уха, где висела сережка — маленькая, розовая, в форме спелой клубники. — у тебя даже сережки… — он усмехнулся. — отпусти меня! — воскликнула она, задыхаясь то ли от негодования, то ли от того, что он так близко.       Хаюн попыталась оттолкнуть его, но Феликс перехватил ее руку. его пальцы сплелись с ее, и тепло от него пронзило ее до самых костей. — а ты правда этого хочешь? — прошептал он, наклоняясь к ее уху.       его губы были в сантиметре. его дыхание — на шее. ее кожа покрылась мурашками. «нет! — хотела сказать она. — уйди. оставь меня в покое. я не хочу этого.»       но сердце билось так, будто пыталось вырваться. щеки горели, как будто внутри нее разгорелся закат. а тело… тело хотело, чтобы он прижал ее к себе сильнее, чтобы не отпустил ее руку.       Хаюн поняла: «она не хочет, чтобы он ушел. она не хочет холода. она хочет его.»       воздух между ними стал плотным, как вата, пропитанной запахом клубники, теплой кожи и чего-то неуловимого — как будто сама ночь замерла, затаив дыхание. его пальцы все еще сжимали ее руку, а другой касались ее уха, будто рисуя невидимую линию от виска к шее. — ты дрожишь. — прошептал он, глядя на нее сверху вниз. его голос был низким, теплым, как шоколад, растопленный на медленном огне. — от холода. — выдавила она, но даже сама не поверила себе.       Феликс усмехнулся тихо, почти неслышно. он смотрел на нее так, будто знал все — каждый ее тайный вздох, каждое сердцебиение, каждый миг, когда она ловила его взгляд в коридоре и делала вид, что ничего не было. — ты думаешь, что умнее всех. — прошептал Феликс. — что можешь прятаться за книгами, за сережками в форме клубники, за этими своими холодными взглядами.       его пальцы обхватили ее щеки, будто он боялся, что она исчезнет, если сожмет сильнее. большой палец медленно провел по ее скуле, оставляя след огня под кожей. — но на самом деле… — его дыхание коснулось ее губ. — ты не такая уж и умная.       она хотела что-то сказать. хотела оттолкнуть его. хотела доказать, что не сломалась. — я видел, как ты смотришь на меня. — прошептал он, и его голос стал еще тише. — когда я отвечаю у доски. когда прохожу мимо. когда смотрю в твою сторону, а ты делаешь вид, что читаешь.       его лицо приблизилось. расстояние между ними — меньше сантиметра. — но ты не замечаешь, как смотрю на тебя я.       и в этот момент — все остановилось. мир. время. дыхание.       его губы накрыли ее рот — не грубо, а с такой нежностью, будто он целует не девушку, а мечту, которую годами хранил в темноте.       табак.       бархатистый. обволакивающий. с легкой горечью ночи.       и клубника.       сладкая. сочная. настоящая.       Хаюн почувствовала, что Феликс вобрал в себя все, что она любила: лето, ягоды, первые поцелуи из романов, запах дождя после зноя. его губы были теплыми, мягкими, но в них была сила — сила желания, которое долго сдерживали.       она закрыла глаза. и позволила себе утонуть.       Феликс провел пальцами по ее щеке, потом — в ее волосы, запуская их глубоко, как будто хотел вплести себя в нее навсегда. а другой рукой обхватил талию, притянул так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни мыслей — только сердца, бьющиеся в одном ритме.       Хаюн не могла сопротивляться. ее губы сами зашевелились в ответ — сначала робко, потом сильнее, жаднее. она почувствовала, как он стонет — тихо, глухо, прямо в ее рот. и это звучало как победа.       ее руки сами потянулись к нему. сначала к затылку, потом — в его волосы. розовые. клубничные. и такие мягкие, как будто сотканы из облаков и мечты. пушистые и такие настоящие, что она не могла поверить — это не фантазия. это происходит сейчас.       Феликс отстранился на мгновение, лишь чтобы перевести дыхание, но его глаза — темные, почти черные, с зрачками, расширенными от страсти — не отпускали ее. — я догадывался, что у тебя клубничный бальзам. — прошептал он хрипло, дрожащим от возбуждения голосом.       и он снова накрыл ее нижнюю губу. глубже. жарче. отчаяннее.       Феликс прижал ее к стене, и она почувствовала, как его тело вжимается в нее — каждый изгиб, каждая мышца, каждый удар его сердца. ее руки скользнули по его шее, обвились вокруг, будто боялись, что он уйдет.       когда он снова отстранился, Хаюн закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятать пылающие щеки, дрожь в губах, слабость в коленях. — ты… покрасился… чтобы понравиться мне? — выдохнула она, глядя на него сквозь пальцы.       Феликс усмехнулся — не дерзко, а с теплотой, с гордостью. — ты же вся — клубника. твои сережки. твои тетради. твой смех. даже твой запах. — он провел пальцем по ее губе. — я просто решил стать частью твоего мира.       Хаюн смотрела в его глаза — темные, но теперь в них горел огонь, который не погаснет. и облизнула губы, что было грубейшей ошибкой.       потому что Феликс тут же впился в нее снова — с такой силой, что она почувствовала, как земля уходит из-под ног. это был не поцелуй. это был голод. жажда. исполнение самой заветной мечты.       он целовал ее так, будто хотел съесть ее вкус, вдохнуть ее воздух, остаться внутри ее навсегда. его язык скользил по ее губам, просил доступ, и она открылась — полностью, без остатка.       Хаюн тихо стонала. и Феликс слышал, чувствовал. потому что это и было его блаженством. его счастьем. его мечтой, которую он лелеял в душе, в постели, в темноте своей комнаты — как он касается ее, как целует за ухом, где висит сережка-клубника, как запускает руки под ее розовую рубашку, как шепчет ей на ухо, что она — его.       и теперь это происходило. не в его сладких фантазиях. а здесь. сейчас. с ней.       когда Хаюн наконец отстранилась, вся дрожа, с пылающим лицом и блестящими губами, он взял ее руки в свои. — теперь ты моя клубничная принцесса. — прошептал он, касаясь губами ее носа, щеки, уголка рта.       она посмотрела на него. на его розовые волосы, на его темные глаза, на улыбку, которая больше не была дерзкой, а предназначенную ей. — а ты, получается, мой принц? — вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать.       Феликс рассмеялся, как будто это было самое прекрасное, что он слышал за всю жизнь.       он обнял ее, крепко, до боли в ребрах, прижал к себе, уткнувшись носом в ее шею, вдыхая ее запах — ваниль, бумагу, клубнику и ее. — да. — прошептал он. — я твой, Сон Хаюн. с этого поцелуя. с этой лавочки. с этого момента. навсегда.