Только тепло

      В квартире Вани пахнет лекарствами, вареной гречей и тишиной. Тяжёлой, давящей, непривычной для этого места, обычно пропитанного одиночеством, ссорами с женой, и... Хотя откуда Ване знать чем ещё? Он бывает дома раза два-три за неделю, в остальных же случаях — спит в машине, или задерживается допоздна в отделе.       Четыре дня назад, вместе с Надей ему пришлось ехать на место очередного убийства, где по своей неосторожности Злобин и получил ранение. Порез на шее вышел глубоким, и если бы Надя не среагировала так быстро на пропажу Вани из виду, на того сейчас, скорее всего, уже наносили бы посмертный грим. Три дня он провёл в больнице: сначала на операционном столе под медицинской иглой и ниткой, а затем в палате без соседей.       Приходила и Надя, чтоб узнать о самочувствии Злобина, и Дина, с которой тот в итоге снова разругался, мыслено готовясь подавать на второй развод. А на третий день Ване сообщили, что его состояние «удовлетворительное», поэтому ему стоит продолжать самолечение дома, дабы освободить место в палате для других, более в нём нуждающихся.       Так он снова оказался в своей квартире, в которой, к слову, Дины не оказалось. Хотя Ваня это предвидел. Все эти извинения, предложение начать всё с чистого листа... И к чему это привело? Правильно. Ни к чему из того, на что Злобин искренне надеялся. Почти сутки он пролежал на диване, подложив под спину казённые плоские подушки. Бинт на его шее был кривым белым ошейником, а каждый глоток давался с трудом, отзываясь тупой болью. Голос, когда он пытался говорить, был чужим — тихим, хриплым шёпотом, обрывками звука.       А затем... Затем посреди вечера раздался звонок в дверь. Потом второй, такой же настойчивый. Первая и самая очевидная мысль — Дина вернулась. Ваня неохотно поднялся, по пути к прихожей мельком глянул в зеркало. Да, внешний вид оставлял желать лучшего.  По подъезду пронёсся звук щеколды, за ним — давление на дверную ручку, а в заключение — немой, но ясный вопрос, отражающийся на лице: «Какого чёрта?».       За порогом выросла знакомая фигура Бокова. Не то, чтобы это был самый неожиданный визит для Злобина, но пара вопросов у него всё же оставалась. — Слава Богу хоть живой, Вань. — прозвучало это не сильно искренне, но от Жени ждать другого и не следовало. — Мне тут птичка нашептала, шо твоё примирение с женой особых плодов не принесло. Один?       Ваня в силах пока ответить только кивком. — Впустишь?       Ещё один. А за кивком — распахнутая дверь в квартиру.       Женя заходит как к себе домой. Осматривает коридор, интересуясь куда-то в пустоту: — А как ты так подставился-то? Ты же вроде опытный следак.       В ответ — лишь многозначительное пожимание плечами. — Вообще говорить не можешь, да?       И снова. Ещё немного, и Ваня начнёт общаться на неизвестном ему языке жестов. — А это потому шо лезть нечего было. — Не лез, — просипел Ваня, морщась от собственного голоса. — Он... из-за угла.       Женя обернулся. Взгляд его был привычно колючим, но в нём же читалась тень чего-то, что он тщательно скрывал. Вина? Страх? — В следующий раз смотри за все углы сразу, идиот. — Женя почесал колючий затылок, возвращаясь к своему обычному тону. — Ладно, я ваще-то не отчитывать тебя пришёл. Надя сказала, шо тебя на самолечение отправили, а Дина твоя, как обычно, где-то шастает. Велела помогать тебе первые дни, а то ты небось тут один с голоду помрёшь. Так шо давай, иди отдыхай, я тут сам уж как-нибудь разберусь.       Было ли реально спорить с Боковым? Конечно. Видно, что не по своей инициативе пришёл, и если бы Ваня лишь раз попытался настоять на том, чтобы его выпроводить, то с огромной вероятностью у него бы это получилось. Но ссориться ещё и с Женей не сильно хотелось. Дина ушла, Женя уйдёт, и уж тогда точно Злобин тут подохнет. И не важно от чего — от голода или уединения со своими же мыслями.

***

      Через час Женя его накормил, хоть Злобин долго отнекивался, мол, «Ты мне не нянька». Ваня был не из того рода людей, что сильно привередливы к пересоленному или слишком густому супу. Да и упрекать Бокова в его кулинарных навыках себе дороже.       Тот действовал с предельной, почти хирургической эффективностью. Поднёс ложку ко рту Вани, помог ему пить. Каждое его движение было точными, без какой-либо теплоты. Как будто он выполнял сложную, но необходимую процедуру. Ваня покорно глотал, чувствуя себя беспомощным и неловким ребёнком, а его пальцы весь ужин нервно теребили край пледа с дивана.       Ночью пришёл кошмар. Персональный. Специально для Вани. В нём он был вынужден слушать проклятия от всех рыжих девушек, чьи трупы он с остальными находил в пределах Курортного. В улье, на мосту, на дереве. Все они заставляли Ваню гореть на том же костре, что и две жертвы, ведь он знал, но ничего не сделал. Если бы ад существовал — Ваня уверен — после смерти он бы жил в этом зацикленном сне вечно, и рано или поздно, точно бы превратился в подвешенный на дереве уголёк.       Злобин метался на узком диване, его дыхание срывалось на хриплый, беззвучный крик, когда сквозь сон он чувствовал чужие руки на своих плечах. Он знал, это гора трупов пытается утащить его за собой в глубокую бездну, где он пролетит километров двести, прежде чем встретиться лицом с асфальтом. А может, вместо асфальта там вовсе груда заточенных ножей, которые проткут его с ног до головы. Сначала грудь, живот, а затем руки и ноги, независимо от того, какой стороной он упадёт. Интересно, что из этого его быстрее убьёт? — Злобин, угомонись.       Голос Жени был низким, негромким, но твёрдым. Он положил руку на лоб Вани, проверяя температуру. Ладонь была прохладной и сухой.       Ваня открыл глаза, залитые холодным потом. В темноте он с трудом различал черты лица Бокова, сердце колотилось где-то в горле, больно отдавая в рану. Он не мог говорить, только смотрел широко раскрытыми, испуганными глазами. Инстинктивно, повинуясь страху и потребности в защите, он потянулся. Схватил руку Жени, что лежала на его лбу, и прижал её к груди, к чему-то бешено колотящемуся внутри. Он держал её как якорь, единственное, что не давало ему окончательно улететь в темноту.       Женя замер. — Лихорадочный шо ли? — он попытался одёрнуть руку — старый, привычный жест отстранения — но Ваня держал с силой отчаяния.       Лишь тогда его собственное предплечье, вместо того чтобы вырваться, вдруг расслабилось в этой хватке. Женя почувствовал под пальцами бешеный ритм в левой половине груди Злобина, влажную от пота кожу, хрупкость жизни, которая так легко чуть не ускользнула несколько дней назад. — Глупость, — тихо прошептал Женя.       Он медленно, будто против своей воли, опустился на колени рядом с диваном. Его пальцы сами начали движение: сначала осторожно разгладили мокрые волосы на лбу Вани, затем спустились к виску, смахивая несуществующую пыль.       Злобин прикрыл глаза. Дыхание постепенно выравнивалось. Он повернул голову, почти уткнувшись лицом в локоть Бокова, и издал слабый, едва заметный выдох — сдавленный звук благодарности. И тогда Женя наклонился. Он не целовал его. Он просто прижался губами к виску Вани. Это было неслыханно, неуклюже, не по-боковски. Долгое, тихое прикосновение, в котором было всё: и «Я испугался», и «Всё хорошо», и «Я здесь».       Злобин поднял кисть, наощупь коснулся пальцами щетинистой щеки Жени. Прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Женя не отстранился. Лишь прикрыл веки, будто терпя боль. Годы одиночества, стены из сарказма и колючей проволоки — всё это треснуло в тишине под пальцами этого навязчивого, доброго, раненого мальчишки.       Он наклонился ещё раз. На этот раз их губы встретились. Нежно. Осторожно. Болезненно медленно. Женя чувствовал солёный вкус слёз или пота, не разобрать. Рука скользнула под затылок Вани, поддерживая, оберегая его больную шею.       Они не проронили ни слова. Не нужно было. Всё было сказано в этих исцеляющих прикосновениях. В том, как Боков с невероятной бережностью касался бинта на шее Вани, боясь сделать больно. В том, как Ваня пальцами водил по его спине, снимая годами копившееся напряжение. Это было медленно, тихо и глубоко пронзительно. Как первый глоток воды после долгой жажды. Как возвращение к жизни.

***

      Когда наступило утро, и первые лучи солнца упали на спутанные простыни, Ваня спал глубоким, спокойным сном без сновидений. Его рука сжимала лямку Жениной белой майки на плече.       А Женя сидел на полу, прислонившись к дивану, и смотрел на его спокойное лицо. И впервые за долгие пять лет его собственная боль отступила, уступив место чему-то новому. Хрупкому. Страшному. Тёплому.       Он осторожно накрыл Ваню одеялом повыше и остался сидеть рядом, на страже.