медленно

      Ох, как он злится.       По правда говоря, злится он больше, чем ему больно от ссадин на спине и отбитых коленей — его выкинули не церемонясь, в одном белье, с завязанными глазами и руками. Судя по вони — где-то в мерзотной окраине.       Во рту кусок картона — Намгю бесит липкий химозный запах, поэтому он выплевывает картонку на землю, стараясь отдышаться. В голове дурман с кислым привкусом разочарования.       — Ебучая стерва, — цедит он, тщетно пытаясь развязать руки.       — Фу, блять, — доносится откуда-то сбоку, — Получше компании не нашлось.       Ебучая стерва номер два. Вернее, ебучая стерва номер раз — позорная ссыкливая предательница.       Сэми.              Он дергается — желание освободиться усилилось раз в двести. Освободиться и набить её самодовольное высокомерное лицо. Чтобы никогда не улыбалась. Больше.       — Ты, блять, — выплевывает он, спешно распутывая узлы на запястьях, сдергивая повязку с лица, — ебаная предательница, — его шатает, но он пытается подняться на ноги, дергает головой, пытаясь найти Сэми в темноте, — я тебе ебальник раскрошу прямо сейчас, стерва.       — В трусах? Удачи, лошара, — язвит Сэми из-за спины.       Намгю медленно догоняет — да, он без одежды. Дергает руками в попытках нащупать что-то рядом.       Край молнии с зипки ощутимо больно проскальзывает по ссадине. Намгю шипит и разворачивается — она тычет в него его шмотками. Полностью одетая. Видимо, реакция у нее ахуенная — все успела, пока он втыкал.       — Оденься, смотреть тошно, — Сэми кидает в него вещи, заставляя снова осесть на землю, — и деньги не забудь, не зря ж ради них жопу рвал.       Намгю хочется запустить в неё чем-то тяжелым. Из подходящего — только телефон в кармане джинсов, но нельзя, слишком ценно. Новый он себе позволить не может.       Блять, деньги.       Он спешно оборачивается в поисках выкинутого изо рта конверта — да, точно, черный на земле, конечно, нихера не видно, но розовый бантик спасает ситуацию. Внутри пластиковая карточка — Намгю пока ничего не может разобрать, перед глазами всё еще плывет, голова раскалывается и в целом жить менее приятно, чем пару часов назад. По ощущениям пару, а так хер его знает.       Кажется, его мутит, поэтому он спешно тошнит в ближайшие кусты, благо они рядом с трассой. Легче не становится, конечно, но желчь слегка отрезвляет — он может видеть её почти четко, в каких-то гранжевых тряпках.       — Нарик конченный, — злобно смеется она, прежде чем Намгю может разобрать щелчок зажигалки. Безуспешный — огонь не загорается.       Конечно, у него есть своя. Но хуй он ей предложит хоть что-то, кроме своего плевка в лицо — на большее он пока не способен.       Ебаная херня Таноса, судя по всему. Плохо, вернее, хуево реагирует с наркозом, или чем там их усыпляли.       Сэми сваливает, не оборачиваясь — Намгю слышит её шаги. Ну и пошла она нахер. Он планирует никогда её больше не видеть, а если увидит — придушит на месте. Это все из-за неё. Из-за неё и трусливого подонка Минсу. Из-за того ссыкла в очках. Из-за всех них. Сколько у него сейчас? Не хватит даже на половину?       Намгю спешно одевается, что приятно — одежда наконец-то не потная и не заляпанная грязью. Выглядит он херово, может понять без зеркала. Что делать дальше пока представлений никаких нет, где он сейчас — тоже не может представить. Телефон разряжен в ноль, из ориентиров — трасса. Многоэтажки. Где-то около Хванмена? Или вообще ближе к северу?       Со своим местоположением Намгю разбирается сильно не сразу, может, через час. У него вообще проблемы со временем, когда он под чем-то — минуты кажутся часами, все слишком долго, слишком медленно, слишком много времени, которое легко использовать, когда есть чем себя занять, но сейчас это только мешает: дезориентация страшнейшая. Он, шатаясь, добирается до какой-то крупной улицы, чтобы сориентироваться и дойти хотя бы до какой-то заправки. Ему страшно везет, и карта на богом забытой остановке с подсветкой — до заправки каких-то пару километров, и приходится брести по прямой (и по ощущениям), чтобы хоть телефон зарядить. По пути он успевает проклянуть всех трижды, стошнить четырежды, правда, все еще желчью, выругаться — бесчисленное количество раз.       Его кроет прямо неприятно. Не так, как следовало — а он хорошо знает, как не следует. Он поэтому-то и старательно завязывал. Не потому, что хотел, потому что становилось хуже. Синтетика била сразу, больно, беспощадно и по всему, а откатываться назад рисковало попаданием в ещё большую финансовую жопу, чем у него была, ведь попробовав что-то лучше, возвращаться назад казалось уже не статусным. Недостаточным. Нужно лучше.       Отвлекается на математику — у него сколько? Больше трехсот миллионов? Где-то половина в таком случае. Оставалось сто, еще если бы половина выбыла — и все его проблемы решались бы. Надо было выкинуть ещё больше тогда, из комнат, может, было бы меньше чувства разочарования. Или придушить. Может даже заколоть — а кто бы ему запретил?       Огоньки заправки бодрят и выдирают из мыслей.       Намгю почти животным прыжком добирается до одинокого банкомата. Вставляет карту — руки дрожат от нервов и он почти ломает ее пополам, пытаясь запихнуть.       Введите пин-код.       Блять.       В такие моменты у него не хватает самообладания. Если честно, самообладания ему не хватает почти всегда, но сейчас — особенно.       — Сука! — слишком громко возмущается Намгю, когда в голову не приходит совершенно ничего. Вводит дату рождения, а вдруг.       Неверный пинкод. Попыток: 1/3       Собраться с мыслями тяжеловато — голова все еще плывет, но откуда-то из глубин памяти всплывает «124», и Намгю трясущимися руками вводит 1240, скрещивая пальцы на удачу.       Неверный пинкод. Попыток: 2/3       — Бляди ебаные! — он шипит и пинает банкомат. Ситуация выглядит безвыходной.       — Нолик в начале, придурок.       Он резко поворачивается — блять, снова она. Намгю рассчитывал больше никогда её не видеть. Стоит, сука, довольная жизнью, присосавшись телефоном к публичному заряднику, сжимая сигарету и все ещё безуспешно щелкая зажигалкой.       — Пошла нахуй, — цедит Намгю, — без тебя бы понял.       Не понял бы, но черта с два он признается.       0124.       Баланс: 356 миллионов вон.       Ладно, похеру. С этим можно работать.       Намгю снимает пару десятков тысяч вон, по-другому домой все равно не добраться, торопливо сует в карман, нащупывая ключи рядом. Страшно хочется плюнуть в лицо, но тратить силы на Сэми сейчас нерационально. Что угодно тратить на Сэми нерационально.       Он оборачивается — та всё еще безуспешно щелкает зажигалкой и кутается в куртку. Намгю закатывает глаза и молча подходит, на что Сэми реагирует как дикая кошка: резко вздыхает, прячет телефон в карман и закрывает шею. Будто бы боится — ха, вот и вся её натура, может только ядом плеваться, а как дойти до дела, ретируется и забивается в угол, как крыса. Бесполезная.       — Здесь камера, — холодно бросает она, кивая на угол заправки — захочешь ударить, потом сядешь.       Вместо ответа Намгю почти театрально достает свою зажигалку и поджигает огонь, держа её на вытянутой руке. Ближе он быть не хочет. Еще чего не хватало. Сэми недоверчиво сверлит его взглядом, но сигарету все же поджигает, какую-то женскую, с блестящей фиолетовой оберткой.       — Услуга за услугу. Мы квиты, — выплевывает Намгю, разворачиваясь и спешно удаляясь ближе к дороге, чтобы поймать хоть какое-то такси.       — Генсу такое расскажи, — летит ему вслед, на что он бросает очередное «Пошла нахуй» и ускоряет шаг. Ебаная стерва.       Домой он попадает в начале второго часа ночи, оказывается, прошло совсем немного, чувство времени все еще отсутствует как факт. Вымотанный в край, с дрожащими все ещё руками, уставший как собака, смотрит на десятки всплывших уведомлений и пропущенных звонков. Ему даже немного лестно, что три дня отсутствия обернулись такой трагедией, кажется, даже кто-то собрался объявить его в розыск полицией. Правда, угрожающих «мразь, думаешь, отключил телефон и до тебя не добраться» все же пока больше, но даже это легкое ощущение собственной незаменимости по-своему греет душу. Намгю падает на кровать, успев отписаться начальству, что «была полная жопа, расскажу завтра», даже не сняв ботинки, нащупывает в кармане конверт от визитки.       «Если вы захотите вернуться — то же время, то же место. Завтра».       Намгю шумно вздыхает и усмехается. Слишком много дел для одного и того же завтра, может, стоит подрезать у Таноса еще что-то, чтобы уместить все это в один день?       Возвращаться…хочется? Кажется. Нужно. Конечно нужно. У него долг в шестьсот миллионов, на руках чуть больше половины, с этим нужно разобраться до конца года, самому будет тяжело. У него никого нет, кто мог бы помочь, а кто мог раньше, уже висят проклинающими уведомлениями в непрочитанных сообщениях. Там не проклинали. Там было легко. Никаких обязательств, только постараться не умереть, а с этим за 27 лет он научился справляться, балансируя между выживанием и падением в полную безвозвратную пропасть. Еще одну игру он точно переживет, а дальше будет и не нужно. Остальные глупее, отчаяннее и слабее, легкие мишени на выбывание. Ему же всегда везёт, правда? Он лучше остальных. Лучше кринжового лоха Генсу, лучше мямли Минсу, лучше этой бляди Сэми. Может, даже лучше Таноса.       Если вернуться, он точно проживет дольше.       Наутро голова болит еще хуже прежнего, во рту как будто кошки насрали, слабость — хуже некуда. Слишком знакомые чувства. Похуй, было и хуже. Он проводит в кровати бесчисленное количество часов, собираясь с мыслями и с силами, старательно выкидывая из головы проскальзывающие искорки «что-то надо», потому что опускаться ниже уже не получится. Холодный душ бодрит, а вот пара сотен непрочитанных — не очень. К вечеру слегка подотпускает, в Пентагоне надо быть к девяти.       Возвращаться надо. У него нет вариантов.       Работа встречает расслабляющим полумраком, Намгю ненавидит верхний белый свет, поэтому знакомые красно-синие лампы уже не кажутся такими тяжелыми и бьющими по глазам, как обычно. На приветственное «тебя, блять, где носило» он теперь не представляет, что ответить, все версии кажутся какими-то детскими и несерьезными отмазками, поэтому спешно сочиняет на ходу позорнейшую историю отравления с выбитыми пробками в доме, но кажется, в неё верят. Даже если не верят, то пропустят мимо ушей, потому что без него этот клуб просто загнется. Намгю в этом уверен последние два года, поэтому ничуть не удивляется демонстративным скучаниям и поддакиваниям откровенно плохо продуманной отмазы. Если верят — значит без него никак, и это не он сам себе придумал.       Но карточку с номером всё равно нервно теребит в кармане. Через два часа нужно вернуться.       Руки мелко дрожат, поэтому он путает пальцами резинку для волос, в кармане, незаметно для всех. Нехорошо все это, особенно, когда надо держать лицо — все же смотрят.       Сегодня без концертов, до Таноса как всегда не дозвониться, да и пошел он к черту. Намгю несколько греет наличие лишних денег, видимо, слишком, потому что только пришедший на смену бармен удивленно интересуется, «а че ты такой радостный», поэтому приходится наплетать еще с три короба по поводу великолепнейше приятных чувств по поводу своего восстановления, да так искусно, что подбухивающий рядом владелец клуба разражается смехом и подкидывает дров, придумывая еще несколько дополнений, с которыми приходится согласиться.       — Слава богу у тебя жопа не порвалась, а то пришлось бы предлагать повышаться уборщику.       На этих словах Намгю нервно сглатывает. Блять.       — Куда повышаться, разве что кроссовки на подошве купить, — отшучивается он, но владелец встает и жестом зовет его в офис за сценой, наполненной слишком поверившими в свои вокальные способности пьяными студентками.       — Ты ж года два уже промоутер? — вопросительно тянет он, спихивая со стола какие-то бумаги.       — Типа того, — Намгю не очень нравится то, куда может завести разговор. Он же уже все решил.       — Так вот, — владелец опирается на какие-то ящики, — что думаешь, если станешь уже прям полноценным главным по персоналу? Мозги у тебя есть, ну, были, пока ты не заперся в толчке, но вряд ли ты просрал их все? Давно хотел предложить, все повода не было.       О, господи. Вот именно сейчас, да?       На это место Намгю метил последние года два, как только встал на место промоутера. Быть промоутером круто — можно делать все, что хочешь, быть важным, пользоваться положением и вообще ни в чем себе не отказывать. А быть главным по персоналу — всё то же самое, только круче. И больше денег.       — Ну да, придется выходить почаще и на час пораньше, — чувствуя его смятение признает владелец, — но могу предложить семерку. Устроит?       Семь миллионов вон в месяц. Вдвое больше, чем сейчас.       Намгю бросает взгляд на часы. Час до встречи. Возвращаться нужно. Кажется. Вариантов всё еще нет, он не сможет разобраться, даже эти семь — капля в море.       — Да ты че, парень, не узнаю тебя, — кажется, в голосе владельца даже есть какое-то беспокойство, — проблемы?       — Нет, — лжет Намгю в глаза, — нет проблем, правда, — звучит очень хорошо, я не против. Спасибо.       «Спасибо» самое неискренне в его жизни. Это не должно было оборачиваться так, какая-то тупая, смеющаяся над всем его существом надежда. Бесцельная и неразумная, будто он знает, и пытается запретить. Но Намгю не умеет не соглашаться.       — Боец! — владелец жмет ему руку и лезет за телефоном, — знал, что на тебя можно положиться.       Намгю неловко улыбается и снова украдкой смотрит на часы.       — Что там у тебя?       — Да так, — он мнется, неспособный сформулировать мысли. Балансировать на краю этого всего резко стало в три тысячи раз сложнее.       Владелец внезапно хитро улыбается и заговорщически поднимает брови:       — Встречу назначил?       — Типа того, — Намгю отвечает почти виновато, — дело получаса, может, двух.       — Иди к своей девчонке уже, — смеется владелец, выуживая из кармана пачку сигарет, — обдумай мое предложение только нормально потом, а то знаешь, думать с полными яйцами и пустой башкой вреднее, чем наоборот.       Намгю нервно и коротко кивает, ретируясь из офиса на воздух, минуя длинную барную стойку и спешно закуривая. Сука, именно сейчас. Мысля здраво — эти семь миллионов правда погоды не сделают. У него всё еще нет вариантов. Мысля тоже здраво, но с другой стороны — а вдруг. Кто не боится смерти — выживет. И сейчас Намгю сильно ближе к тому, чтобы бояться, чем не бояться. Почему-то. Совершенно необоснованно и нерационально.       Одна игра и всё. Он же может бросить когда захочет. Ему ничего не будет стоить заставить всех проголосовать так, как ему надо. Он умнее. Лучше их всех.       Вторая сигарета заканчивается сильно быстрее, чем он ожидал, а третью уже не хочется, ведь потом будет четвертая, пятая, и закончит он не на месте встречи, а звонком куда надо с вызубренными шифрами, отскакивающими от зубов.       Скоротать час можно и по пути? Вот только добирается Намгю до места встречи слишком быстро, это в паре кварталов от Пентагона, узкая однополосная дорога вдоль забора, когда-то бывшая исключительно технической, для строителей района. Сейчас там нет ничего, кроме нестриженных кустов и старых огромных деревьев. Даже фонарей всего два — ровно на одинаковом расстоянии от условленной точки.       Намгю прячет зажигалку в карман и застегивает куртку — ноябрь жутко холодный. Ветра нет, но как-то слишком сыро, зябко и безнадежно тоскливо. В ста метрах за забором, через бытовки и склады начинается самая окраина района Пентагона, ну, его так называет Намгю, потому что ни один из десятков блядушников рядом не сравнится с клубом в центре, с собственной подъездной дорогой с другой стороны. Заслуживает собственного названия, правда? Пентагон вообще его персональная гордость, он сделал для него больше, чем кто-то другой. Ну да, кто-то его открыл, кто-то понабирал остальной сброд, кто-то переманил его из гадюшника на окраине, но с тех пор все важное это исключительно его заслуга. Персональная. Недооцененная — по его собственному мнению.       Семь миллионов в месяц недостаточно. Можно и нужно больше. Поэтому он здесь, подпирает собой дерево. Заберет деньги завтра, ну в крайнем случае послезавтра, тогда их будет еще больше, и никакая вшивая собака больше не посмеет пиздануть что-то об «обслуживающем персонале».       Намгю почти успевает полностью погрузиться в идеалистическую делюзию, но ему мешают.       Да ебаный рот.       Она, как кошка, выскальзывает с другой стороны — без блядских шмоток, одетая в самые непримечательные джинсы в мире, озирается по сторонам, прежде чем замереть, поняв, что не одна.       — Какого хуя ты здесь забыла? — Намгю опережает её вопрос, но с места не двигается. Много чести.       — Явно не твоего, — язвит Сэми, — потребовалось бы трое таких, и не факт, что я бы заметила.       — Сука, — цедит Намгю. Ничего страшного, пошла она в жопу. Он начинает надеяться, что в следующей игре целью будет прикончить кого-то из других игроков, ведь у него уже есть отличный кандидат. Истеричная претенциозная стерва, не умеющая держать язык за зубами. Вшивая предательница-перебежчица.       Предательница — блять, а почему она здесь? Она же голосовала за крестик.       — Снова переметнулась? — ему теперь даже интересно, — что, все слила за день? Даже я не смог бы.       Вместо ответа Сэми показывает ему средний палец и отворачивается. Нет, так дело не пойдет — ему становится страшно интересно. Так рвалась вырваться и прискакала обратно?       Намгю цепляется за эту мысль, стараясь отогнать собственные, назойливые и тошнотно правильные. Он не церемонится: подходит почти вразвалочку, держа руки в карманах, наблюдая (и торжествуя), как Сэми накидывает капюшон и отворачивается. Ему вообще ничего не стоит развернуть её тощие плечи одной ладонью и посмотреть в глаза, игнорируя довольно жалкие попытки сопротивления. Вот только то, что он видит, ему совершенно непонятно.       У неё синяк на скуле, рассеченная бровь, ссадины, и, он может поставить миллион — под одеждой тоже самое. Взгляд какой-то испуганной, загнанной собаки, живущей в будке на цепи.       Он усмехается, но неискренне, одергивает руку, притворяясь, что ему противно. И всё-таки, такое слишком, — даже для неё. Вроде как женщина, с ними так даже конченные ублюдки не всегда обращаются.       — Что, нарвалась на неприятности, сука? — он смеется, но взгляд не отрывает.       — Иди нахер, — цедит она, снимая капюшон — все равно заметил, смысла скрывать нет, — не твоего ума дело, хотя постой — откуда у тебя ум для каких-то дел?       Тридцать минут до назначенного. Уйма времени.       — Да все равно ты никуда не денешься, раз пришла, — отмечает он, — так хоть история напоследок.       — Много чести, — шипит Сэми, не зная, куда деть руки. Сигареты сегодня не взяла — Намгю слишком легко это идентифицирует, слишком знакомо. Она цепляет ногтем край заусенца на большом пальце, сдирает его вглубь, но еще не до крови, слишком рано. Прячет пальцы в кулак, прожимая подушечки ладони, крутит кольца, которые не предназначены для того, чтобы их крутили. Дешевые, он даже видит окисленные следы кругами у костяшек.       — Ты мне историю, а я тебя сигарету, — внезапно решается предложить Намгю, — только чур не пиздеть, так неинтересно.       Сэми картинно поднимает брови, настолько старается, что лично добавляет себе плохосходящую морщинку.       — С чего ты решил, что я соглашусь?       — Ты себе пальцы сейчас в кровь сдерешь, — со вздохом начинает он, — не знаешь, чем себя занять, аж трясешься, но не куришь, значит, не планировала выходить из дома. Шмотки убогие, может даже не твои, значит, съебывала по-быстрому, что так же значит, что не планировала выходить и не взяла сигареты. Значит, там какая-то ебать история, раз ты не планировала.       Значит, может и не планировала возвращаться — эту мысль Намгю приберегает для себя.       Сэми задумывается, но ненадолго. Продавливает его взглядом с периодичностью раз в пару секунд, словно пытается решиться. Намгю даже не может её тут винить, сам бы он в жизни ничего не рассказал ни ей, ни себе в аналогичной ситуации. Поэтому слава богу, что сейчас главный в ситуации именно он. Это приятно.       — Поцапалась с работодателем, — выплевывает она, — сказала ему, что увольняюсь, он не захотел отпускать. Дай сигарету, — Сэми тянется к карману кофты Намгю, но тут успевает среагировать и перехватить ее за руку.       — Не-не, этого мало. Подробнее.       — Блять, какой-ты гандон, — возмущается она, но продолжает, — он запер меня в квартире, я попыталась свалить через окно, но он увидел по камерам, отправил охранника, чтобы тот избил, — ей очевидно неприятно вспоминать, но Намгю прожигает её взглядом, пережимая еще и запястье рукой, заставляя продолжать, — я достала баллончик, успела брызнуть, надела, что было и сбежала. И вот я здесь. Отдай, — но она не может дотянуться до поднятой руки Намгю с пачкой.       — Это че, блять, за работа, что тебя в хате заперли, — он издевательски смеется, — с охраной.       А потом сращивает. Жаль, что не так быстро, как с никотиновой ломкой.       Квартира, охранник, камеры по периметру. Баллончик в комнате. Успела одеться в джинсы и куртку, значит, не пришлось снимать что-то, чтобы переодеться, иначе какая-то готическая муть торчала бы из-под замка, Намгю хватает наглости и бесцеремонности осмотреть её и заметить тонкие бретели сразу под курткой. И били её аккуратно — больно, но чтобы не сломать нос или не рассечь губу, остальное быстро зарастет.       И татуировок у нее, наверное, тоже нет — для безопасности репутации родителей.       — Пиздец, так ты шлюха, — воодушевленный своей находкой выпаливает Намгю, выпустив её запястье. Сэми пытается этим воспользоваться, потянувшись за пачкой свободнее, но у неё ничего не получается.       — Да пошел ты, — шипит она с самым злобным взглядом в истории, — тебя это ебать не должно.       — Я и ни за какие деньги не стал бы, — язвит Намгю, — мне выигрыша не хватило бы, чтобы вылечиться от тебя, спидозной.       Сэми была похожа на шлюху с самого начала, пытается убедить себя Намгю, просто хорошо скрывала. Че она, просто так примазывалась к этому лоху, который до нее женщин не видел? Когда не с чем сравнивать, нечем и разочаровываться.       Пятнадцать минут. Пиздец медленно тянется это ебаное ожидание.       Она выглядит жалко. Не в том смысле, что Намгю хочет её пожалеть, а больше ничтожеством. Вся она без своего напускного выебона просто жалкая. Бессмысленная, неопасная, не грозная, ни на что не претендующая. Просто девка, униженная жизнью. Не факт, что справедливо униженная, но такова жизнь.       Смотреть она на него больше, конечно, не собирается, но ему хватает навыков внимания, чтобы заметить — пока она шла сюда, она плакала. И ей было больно, потому что дорожки слез проложились ровно по свежим ссадинам. Как-то это, может быть, просто чисто теоретически — некрасиво.       Что она ему сделает, правда?       — Держи, — Намгю протягивает пачку с зажигалкой, — у тебя минут десять, успеешь.       Очень хотелось съязвить, вроде «тебе не привыкать укладываться» или «справишься — получишь двойную оплату», но в тот момент почему-то ничего не придумалось.       Сэми хмурится, но принимает. Как может — резко дергает, одним движением выуживает сигарету из пачки и поджигает. Курение ей удивительно идет, но прежде, чем Намгю успевает это понять, она обрушивает на него поток совершенно неожиданных и нелогичных со с точки зрения этой конкретной девчонки мыслей. Маленьким большим взрывом, ну, или как-то так с её стороны ощущается короткое, маленькое «спасибо» между затяжками.       Может, Намгю её все же чуть-чуть жалко. Совсем капельку.       — Не ты одна тут настрадалась, между прочим, — подсознательно это должно было быть похоже на очень плохой аналог слов поддержки, но таких слов Намгю не знает, а ситуаций, в которых пришлось бы их применять относительно Сэми вообще не представляет, — так что если выберешься, не иди домой, сгоняй во-он туда, — он машет рукой куда-то в неопределенную окраину за забором, — зайди в первый попавшийся бар и предложи деньги за то, чтобы тех ебланов отпиздили. Быстро разнесется.       — То-то ты дохуя с охраной и без долгов, раз вернулся, — усмехается Сэми. Снова оборонительная язва, надо же, — как-то не похож на беспроблемного идиота.       — Так я и не идиот, спасибо, что заметила, — соглашается Намгю, — не я же лишил себя трехсот миллионов, проголосовав за выход, а потом решившись вернуться.       Сэми закатывает глаза и тычет средний палец, но уже как-то беззлобно.       — Заработаешь ты свои триста, не ной.       Пять минут до условленного времени.       — Еще бы я сомневался, — хмыкает Намгю, — херня вопрос, одна игра и всё. Это у тебя надо спрашивать, насколько у тебя жопа, что не хватило трехсот. Сколько осталось?       — Четыре, — выдыхает Сэми через сигаретный дым.       — Четыре чего, миллиарда? — он не унимается. Какого-то хуя ему правда интересно.       — Миллиона, — она говорит это так спокойно, что до Намгю не сразу доходит.       Четыре миллиона можно заработать за месяц нихера не делая. Она что, совсем на голову отбитая?       Намгю достаточно близко к своему собственному пониманию «ахуеть». Его мало что может удивить, честно, но вот это самоубийственное желание кинуться на плаху ради месячной зарплаты вызывает такое чувство, будто это не она, а он какой-то конченный, раз не может уловить смысл.       — Ты ебнутая в край? — это звучит как наезд, поэтому Сэми спешно докуривает и тушит сигарету о штаны. Точно, ебнутая.       — Можешь не притворяться, что тебе не похуй, Таноса здесь нет, — выплевывает она, отбрасывая окурок в сторону.       Ах да, Танос. Этот пидор точно вернется, у него вдвое больше «нет вариантов» чем у Намгю. И в полторы тысячи раз больше, чем у Сэми, он посчитал в уме.       — Пытаюсь понять, насколько ты конченная, чтобы держаться подальше, — язвит он, — ты дура совсем, четыре ляма?       Сэми сжимает губы в тонкую полоску и цедит со всем возможным в ней ядом:       — Куда предлагаешь идти? К родителям в Йонджу? Сказать «здравствуйте, мама и папа, у меня все хорошо, только я работаю проституткой», так? — она злится. И она в отчаянии — Намгю видит это по вдавленным в ладони ногтям, — Удобно выебываться, когда нихуя не знаешь, да?       Минута — он успевает бросить взгляд на часы, прежде чем начать принимать решение.       — Иди ты нахуй, — бросает Сэми, тоже успев зацепиться глазами за маленькие цифры, — надеюсь, ты и твои дружок сдохните первыми.       Намгю слышит двигатель вдалеке, и наконец-то ему совершенно точно не по себе.       Сэми готова сдохнуть за четыре миллиона вон. Он готов на то же самое за триста, глобально, такой же, только в семьдесят пять раз лучше, вот только рисковать-то они будут одинаково? Какой тогда смысл, если ставка такая нерабочая?       Нахера он вообще пришел — и вот за эту мысль Намгю теперь уже окончательно цепляется, а та, почувствовав эти колебания, мгновенно прорастает в мозгу, заполняя всё свободное пространство, разворачивает лицом в липкое понимание.       Он боится смерти. А значит, он умрёт.       Часть дороги освещается фарами дальнего света. Намгю отчаянно стонет от безысходности и дергает Сэми за руку, не слушая её визги сопротивления. Он больше, гораздо сильнее, если бы пришлось драться, у неё не было бы шансов. Тянет ее в сторону, почти за забор, скрывая их обоих за деревьями, закрывает её рот рукой, чтобы никто не слышал крики. Она, конечно, разумеется, пытается кусаться и отбиваться, но ему все равно.       Машина проезжает мимо, останавливается на несколько секунд, и уезжает дальше.       Намгю держит её слишком долго и слишком крепко — для предосторожности, выжидает минуту или две, прежде чем опустить, и Сэми сразу же набрасывается на него с кулаками.       — Ты конченный совсем, блять? — она брыкается, но он не чувствует ударов, — Ебаный трус, ты знаешь, кто ты?       — Спасибо потом скажешь, — фыркает Намгю, отряхивая испачканные землей штаны, — подыхать за четыре миллиона дешево даже для тебя.       Он достает из кармана огрызок карандаша и обрывок листочка, быстро пишет номер и пихает ей в карман, особо не церемонясь.       — Позвони и скажи, что от меня. Дальше разберешься.       И сваливает. Спешно, чтобы не успеть подумать и пожалеть. Но самое обидное и непонятное — он не жалеет, хотя все ещё не понимает, почему так сделал. В это не было никакого смысла, просто секундно пронеслось перед глазами, и вот он уже зачем-то в кустах и терпит укусы истерички.       К Пентагону он возвращается, намотав несколько кругов вокруг и скурив новую пачку — старая осталась у Сэми, как и зажигалка. Сколько прошло времени он не знает, но уже на пороге он натыкается на владельца клуба, разговаривающего по телефону. Намгю не успевает услышать конец разговора, и не уверен, что хочет его слышать.       — Я уж думал, ноги не держат, не дойдешь, — кричит владелец, обернувшись, — звонила твоя, эта, как её…       — Знакомая, да, — выдавливает из себя Намгю, — пару недель назад давал номер, помните, когда вы жаловались после третьего стакана коньяка.       Мужчина навешивает на себя радостную неловкую улыбку, но выглядит благодарным.       — Да-да-да, совсем тогда вылетело из головы, — бьет себя по лбу, — ну как знал, что ты это разрулишь, да, умная по голосу, именно то, что надо.       Намгю не отвечает, а коротко кивает, заходя внутрь Пентагона. Тут уже шумно, и, честно, так даже лучше. Не мешают назойливые «а что если».       Начинают мешать дома, смешиваясь с очередным приступом отходняка, поэтому следующие дни Намгю практически не помнит. Танос, пидорас блядский со своей хуйней, чтоб его черти в аду вилами ебали. О том, что Танос в аду, Намгю не сомневается — уверен, что тот вернулся и умер там, иначе появился бы в клубе в первый же отсыпной, или хотя бы проехал мимо на смехотворно дорогой машине с огромными колонками. Вернулся ли кто-то еще — непонятно, да и вряд ли он теперь узнает, осталось только гадать, а гадать дело неблагодарное, можно и свихнуться.       Полностью приходит в себя он через неделю. Соглашается полностью на новую должность, проводит на работе даже больше времени, чем нужно. Успевает подраздать долги и даже заработать на остатки, хоть и очень частично. Как будто и все это было просто галлюцинацией в бреду, так что всю синтетику теперь обходит стороной, как страшный сон.       Однажды получает сообщение с неизвестного номера «сходи на рентген». Позже то же самое передает и владелец клуба, с оговоркой «твоя знакомая напомнила про запись у врача». Намгю со вздохом берет отгул и идет — кто знает, может правда что-то важное. Важное оказывается, на первые же снимки сбегается весь персонал больницы, после чего в аккуратной комнате для допроса поясняют: у него в шее — датчик слежения.       На удаление Намгю соглашается мгновенно, и даже переплачивает, полиция на допросе вытянуть из него не может ничего вменяемого, ведь ему кажется, что это было по меньшей мере пару лет назад, чувство времени по-прежнему страдает, хотя он может поклясться — чище, чем сейчас, он не был, наверное, никогда.       Задает Сэми (а кто еще это мог быть с неизвестного номера) вопросы «как ты блять узнала», на что получает только время и адрес. Понятно, боится прослушки. Умно.       При встрече она выглядит лучше. Следы от ссадин и шрам на шее, прям как у него теперь. Рассказывает про то, что владелец Пентагона устроил её работать переводчиком в детский центр, на что Намгю неприлично ржет, что владелец ночного клуба владеет еще и детским центром, так сказать, от грядок до блядок. Сэми заставляет убрать телефон подальше и рассказывает, что при оформлении справки у врача нашли датчик, и у нее не было выбора не сказать.       — Услуга за услугу, помнишь?       Новые телефоны они по воле судьбы покупают в тот же день, еще и одинаковые, только разных цветов. Работник магазина принимает их за пару, а сил возмущаться по этому поводу ни у кого из них нет. Смена Сэми начинается вечером, не успевает она дорассказать все, поэтому они уславливаются встретиться через неделю — «добить прошлое».       Прошлое добивается слишком медленно. Оказывается, если не слать Сэми нахуй, она не будет делать это в ответ, и вообще как собеседник она вполне ничего. Ещё оказывается, что её бывший притон, он же бордель, накрыли, а ответственных за её синяки собираются сажать. По этому поводу Намгю тоже беспричинно радуется, зачем-то рассказывая какие-то смешные истории с субботних концертов. Еще через неделю — показывает новую татуировку в сгибе локтя, и она как будто бы даже искренне хвалит его за умение сдерживаться. Такие встречи становятся еженедельными, Намгю называет это Сэми-четверг, потом появляется Сэми-вторник, Сэми-воскресенье, и в какой-то момент он находит себя у неё дома после работы, помогая переехать в новую квартиру после той, которую Сэми предоставили на работе — теперь она может себе это позволить.       Намгю остается выплатить всего сто, он справляется быстрее, чем ожидал. Сэми находит его слабое место, заваливая его мотивирующими мемами про его невероятную крутость, и — вот черт — это правда работает.       В одну из Сэми-суббот он даже не доезжает до дома, заигравшись в собирание полок для её коллекции цветов, так что получает в награду одеяло, подушку в форме пингвина и обещание вернуться через двадцать минут из душа с рассказом о ребенке, который сегодня случайно сказал «член» вместо «петух». Намгю терпеливо ждет, рассматривая карикатурно смешное лицо пингвина, и даже не жалуется, что по его ощущениям прошло не двадцать минут, а три часа.       Сэми смеется и тянет его за собой на кухню, за стол, потому что рассказывать смешные истории обязательно надо за столом и с чаем. Она любит разговаривать, перебирая пальцы, причем не всегда свои, так что приходится в этот раз пожертвовать своей рукой. Намгю слушает через слово — он уважает херню, которой занимается Сэми, хоть и совершенно не понимает, о чем она говорит, но сейчас у него вообще другое в голове.       Он уже правда не помнит, почему так получилось. Не помнит, что происходило два месяца назад, полгода назад — это пугает и страшно нервирует, можно было списать на наркотики, но Намгю чист буквально столько, сколько себя помнит. Но каждый день выглядит слишком хорошо.       Сэми тоже выглядит хорошо. Сильно лучше, чем тогда, а это почти единственное, что Намгю помнит с того времени — кровь на лице, взгляд зашуганной собаки и страх в каждом движении пальцев.       Сейчас не так. Она улыбается, носит сложные цветные макияжи, иногда крадет у него фланелевые рубашки, потому что «мне нужно красную под помаду», а сейчас, даже без стрелок и красной фланелевой рубашки — Намгю все равно не может отвести взгляд.       Она же красивая невозможно. До дрожи в коленках и задержанного вдоха, чтобы не сбить сбившуюся на лицо прядку, слипшуюся от воды.       Намгю всматривается в её лицо слишком долго, даже для самого себя. Почему-то её маленькая ладонь выскальзывает у него из руки. Медленно, слишком медленно. Он удивленно переводит взгляд вниз, но видит только сжатое горлышко разбитой бутылки.       Подошвы белых вансов и край зеленой куртки снова испачканы грязью кровью.       Игрок 380 выбывает.