"Сирена" и бог

      Холодный солёный ветер гудел, мачта стонала, парус трещал, вот-вот готовый разорваться на клочья. Воины цеплялись за борт, бледные, словно души из царства Аида. Их настиг гнев Водного повелителя.        Конь, сотканный из воды вырвался из морской пучины, рванул в небеса – и разбился о неспокойное море. В этом месте пошли круги и оттуда вырвалась рука. Огромная, больше чем у обычного смертного, она оперлась о водную гладь словно о твердый камень. И из воды появился огромный мужчина, лицо его прикрывали длинные волнистые волосы, а правая рука отсутствовала. Он вознес вверх обрубок, и из водных жгутов сплелась рука. Божественный мужчина откинул ею волосы с лица, открыв свой величественный лик.        Посреди кораблей Царя Итаки появился сам Посейдон. — Это конец… — простонал кто-то, прижимая к себе амфору с вином, как амулет с божественным ликом. Мужчина, дрожа пытался испить вина, обливаясь пьянящей жидкостью и трясясь. Когда же Посейдон начал свою речь и раскрыл из-за чего появился перед смертными, многие почувствовали неизбежность. Когда в воздухе перестало греметь: “МОЙ СЫН”, один Одиссей уверенно встал на качающейся палубе. Он оттолкнулся от мачты, задумчиво взирая на злые волны. Мужчина, будто что-то для себя решив, расправил сильные увитые шрамами плечи. Он поднял на бога глаза, тяжёлый вздох слетел с сухих губ и громкий голос перекрыл суету команды и вой ветра: — О, повелитель глубин, ты жаждешь моей гибели? Приди же ближе, Посейдон, и взгляни в глаза тому, кто осмелился тебя прогневать!       Воины ахнули. Еврилох вцепился в руку своего Царя и зашипел: — Ты что творишь, безумец?! Хочешь сильнее разозлить его?       Но Одиссей лишь улыбнулся — хитро, почти игриво. Глаза мужчины почти безумно блеснули, когда он отошёл на шаг от верного друга и покачал головой. Раскинул руки, будто приглашающе, и продолжил: — Я знаю, твой сын пострадал от моей руки… Циклоп, которого я ослепил. Но скажи сам, о бог, разве ты не гордишься его силой? Он пал не от жалкой стрелы, а от ума и дерзости! Разве это не достойный противник для чада твоего?       Глаза цвета штормового моря оглядели корабли. Огромная рука провела по воде, будто в игре, а длинные волосы развевались плавно не поддаваясь ветру. Божественное лицо искривила злость. — Ты смеешь оправдываться?! — голос сотрясал мачту. — Ты лишил моего сына глаза, ты — ничтожный смертный. Жалость то была или унижение? Отчего не добил?        Пару водных коней ударились о судно, от чего-то опасно покачнулось. Воины, почтительно притихшие, закричали и принялись хвататься за все что попадалось под руку, пытаясь не улететь за борт. Лишь Одиссей устоял — и в его глазах сверкала влекущая решимость.  — Я смею многое, владыка, — сказал он мягко. — Даже просить у тебя прощения… так, как умею только я.       Он шагнул ближе к борту, бездумно приближаясь к разозленному божеству, и улыбнулся — вызывающе, двусмысленно. Как мог лишь правитель Итаки.        Еврилох, что знал Царя как самого себя, сдавленно прошептал, схватившись за лицо: — О, боги! Он его соблазняет!..       Команда переглянулась, не зная, то ли молиться, то ли послушно прыгать в море. Кажется их Царь вконец обезумел от долгой разлуки с любимой. Другие корабли тоже еще боролись с бурей и даже не подозревали, что сейчас на волосок от гибели.        Посейдон поднялся выше над кораблём его могучая грудь закрывала собой небеса. От одного взгляда на бога появлялись мурашки, настолько был подавляющий его вид. Волосы скользили в воздухе как в воде, взгляд суров и колюч.   — Ты оскорбляешь меня ещё больше, человек, — прогремел он, — думаешь, я забуду о своем сыне за улыбку и дерзость?       Волна окатила смертного, но вид его стал лишь более искушающим. Одежды облепили тренированное тело воина, а мокрые волосы растрепались короткими кудрями. Одиссей приподнял голову, облизнул губы, пробуя вкус морской соли, и тихо рассмеялся: — Разве улыбка — это не дар богам, повелитель? Разве дерзость — не то, что ты сам любишь в смертных? Если бы я был трусом, ты бы презирал меня. А я осмелился смотреть тебе в лицо без страха.       Его друг Еврилох сжал кулаки и подумал, едва сдерживая крик: “Он… он дразнит его, будто любовницу…”       Команда прятала глаза, одни шептали молитвы, другие застыли, словно завороженные. Но они продолжали удерживать судно на плаву.        Посейдон нахмурился, но на миг в его взгляде мелькнула нерешительность. Не этого он ожидал от смертного нахала, заготовленная речь застряла в горле. Он привык к мольбам, к крикам, к жертвенной крови, но не к этому — не к смертному, что стоит перед ним, расправив плечи, словно не страшась его гнева… Словно предлагая себя… — Ты… безумен, — сказал он глухо. — И всё же ты просишь прощения?       Одиссей шагнул ближе к самому краю, так что волны плеснули по его ногам. Мокрое смертное тело дышало жаром, капельки соленой воды катились по могучей груди. Его голос стал чарующим, почти интимным: — Я прошу. За то, что ослепил твоего сына. Я прошу, Посейдон… — он склонил голову, открыв вид на сильную шею, но улыбка на его лице была слишком вызывающей. — Но, может, ты позволишь мне искупить грех иначе?       Он медленно провёл ладонью по груди, скользнув вниз, будто приглашал взгляд бога следить за каждым движением. Гул моря изменился: шум стал рваным, будто сам океан запнулся на полуслове. Посейдон нахмурился ещё сильнее, но в голосе его послышалась хрипотца, которой раньше не было: — Ты… играешь с пучиной, человек. — А может, с волнами, — шепнул Одиссей, подмигнув. — А я ведь умею плавать.       Корабль дрогнул. На палубе раздался отчаянный вскрик одного из моряков. Но его быстро схватили и сжали рот другие. Но до двоих собеседников будто не доходило ни звука.        Посейдон приблизился, и море под ним словно колыхнулось следом. Его тень накрыла весь корабль, отчего матросы постарались казаться еще незаметнее. Чтобы не делал их Король, но кажется у него получалось. Помешать и погибнуть не хотел никто.  — Ты смеешь… вести себя так, будто я твой гость, — прорычал он, но голос его дрогнул.       Одиссей вскинул взгляд, и в глазах его зажглось то самое лукавое пламя, за которое его прозвали хитроумным. Он протянул ладонь к богу — не как к владыке, а как к мужчине, будто приглашал на танец. — А если и гость? — произнёс он мягко. — Море велико, а мой корабль мал. Но в моей каюте есть место и для бога.       Еврилох задохнулся: — Он… он ведёт его внутрь!       И правда: слова Одиссея звучали как чары, и сам Посейдон, суровый и исполинский, вдруг поймал себя на том, что делает шаг, ещё один, и вот уже стоит на палубе, среди простых смертных. Его босые ступни коснулись дерева, и корабль застонал, словно не выдерживая божественного веса. Но Одиссей улыбался всё шире. Мужчина отступал, медленно, но так уверенно, что и не возникало сомнений — бог последует за ним. Одиссей словно стал чарующей сиреной, что завлекает моряка на дно.  — Ты ведь хочешь услышать, как я буду молить о прощении, верно? — прошептал он, пятясь к дверям своей каюты. Опытный охотник, что в любой момент сам мог стать добычей. — Но мои мольбы… лучше звучат за закрытой дверью.       Посейдон нахмурился, водный кулак сжался — и всё равно пошёл за ним. Бог не мог объяснить себе, почему ещё не потопил все корабли, просто слушает этого безумца.  — Ты… — начал он, но замолк, потому что глаза Одиссея сверкнули так, что море снова дрогнуло.       Матросы, оставшиеся на палубе, переглядывались с ужасающим потрясением: их капитан только что увел бога штормов. Будто обратившись сиреной, соблазнил мужчину… Но никто не смел подать голоса, настороженно следя за волнами. Еврилох пораженно покачал головой, закрыл рот ладонью и подумал: “Мой Царь слишком хитер и изворотлив. Это может только восхищать…” — Это конец… — выдохнул один из них. — Или… чудо, — прошептал другой. ***       Каюту озарял лишь тусклый свет из маленького оконца, и сквозь щели в стенах доносился вой ветра. Посейдон шагнул внутрь, и от его присутствия тесное пространство стало казаться ещё меньше — как будто весь океан втиснулся в одну комнату. — Дерзкий смертный, — процедил он, стараясь сохранить голос суровым. Но взгляд его невольно скользнул к Одиссею, к тому, как тот уверенно снял фибулу и его плащ упал к сильным и крепким ногам. Открывая вид на обтянутое хитоном и подпоясанное поясом тело. Он все еще был мокрым, мышцы просвечивались сквозь ткань, а талия была достаточно узкой… — А как еще разговаривать с богом, который хочет утопить меня? — улыбнулся Одиссей. Его голос был мягким, словно бархат, и каждое слово ласкало слух. — Разве не лучше… уговорить его другой ценой?       Он шагнул ближе, и пальцы его едва коснулись влажной кожи на запястье Посейдона. Тот дернулся, но не оттолкнул — лишь нахмурился ещё сильнее. Кончики ушей что прятались в парящих волосах чуть покраснели. — Ты играешь с бурей, — выдохнул бог. — И она сломает тебя. — Может быть, — согласился Одиссей. Его рука поднялась выше, обрисовала сильную вену на предплечье, потом — широчайшее плечо, скользнула к шее. — Но разве буря не любит, когда ее укрощают?       Посейдон попытался ответить гневно, но слова застряли. В груди у него бушевало море, и всё же оно подчинялось этому смертному — его взгляду, улыбке, прикосновениям. На бледном, суровом лице проступил лёгкий фиолетовый румянец, кровь прилила к щекам вопреки всей божественной воле. — Ты… — он хотел сказать «жалкий смертный», но вышло хрипло: — Ты самоуверенный       Одиссей чуть наклонился. Опьяняя горячим смертным телом и их дыхания почти соприкоснулись. — Нет, — прошептал он. — Я просто знаю, чего хочу.       Он осмелился провести кончиками пальцев по бороде Посейдона, а потом по его губам. И бог, гроза морей, не оттолкнул. Его грудь тяжело вздымалась, и он чувствовал себя рыбой, что попала в сеть.  — Прости меня, я грешен, — шепнул Одиссей, едва касаясь губами уха Посейдона. Мужчине, что был хорошим и сильным воином, приходилось стоять на носочках. — Но, может быть, я искуплю грех… иначе.       И в этот миг даже буря за стенами стихла — будто море само затаило дыхание, ожидая, что будет дальше. В узкой каюте воздух сгущался. Одиссей не спешил — он знал цену ожиданию. Его ладонь всё ещё лежала на шее Посейдона, чувствовала тяжелый, рваный пульс под кожей. Был ли он настоящим или это привиделось сходящему с ума? — Я не враг тебе, — сказал он тихо, так, будто делился тайной. — И если ты позволишь… я докажу.       Прежде чем бог успел ответить, Одиссей чуть поддался вверх и осторожно коснулся его губ — будто в невинном поцелуе. Сухой, лёгкий, почти робкий поцелуй. Посейдон застыл. Его водная рука заходила волнами, предавая хозяина и показывая его истинные чувства. Губы его дрогнули, и — о, позор! — он ответил. Неглубоко, смущённо, словно впервые в жизни позволил себе слабость.       Одиссей отстранился ровно на вдох. Улыбка его сверкнула — хитрая, довольная. — Видишь? Не так уж страшно, — прошептал он, и прежде чем Посейдон успел вымолвить хоть слово возмущения, вцепился снова.       Теперь — совсем иначе. Жадно, властно, с нажимом. Одиссей прижал его к стене, всем телом навалился на бога, лишая его воздуха и возможности отступить. Руки его держали крепко: одна — за шею, другая скользнула на грудь, чувствуя мощь мышц под кожей. Язык Одиссея жадно прорвался внутрь, вылизывая рот Посейдона до дрожи. Тот хотел стиснуть зубы, но слишком поздно: тепло разливалось в животе, колени подгибались, и он сам — сам! — начал отвечать, судорожно вдыхая запах смертного между глубокими, влажными поцелуями.       И чем больше он пытался сохранить величие и холод, тем быстрее таял под натиском хитрого смертного. А Одиссей, ощущая эту слабость, только усмехался в поцелуй, вжимая его всё крепче, пока мир вокруг не остался лишь шумом в ушах и вкусом на губах.       Каюту качнуло, словно море само издевалось над богом, и Посейдон споткнулся на полшага. Этого было достаточно: Одиссей, всегда умеющий ловить миг, толкнул его грудью вперед, навалившись, пока бог не рухнул на низкую койку, глухо ударившись плечом о стену. — Так… — Одиссей почти мурлыкал, склонившись над ним. — Уже удобнее, верно?       Посейдон отвернул лицо, но бледно-фиолетовый румянец выдавал всё. Его суровые черты — резкий нос, сильная челюсть — теперь дрожали от внутренней борьбы. Одиссей не спешил: скользнул пальцами по линии бороды, потом ниже — по шее, чувствуя горячее биение крови в своих ушах. Он говорил тихо, будто гипнотизируя: — Ты мог бы уничтожить меня, потопить мой корабль, смыть всех моих людей в море… Но ты сидишь здесь. Позволяешь мне прикасаться. Разве это не знак, Посейдон?       Он наклонился ближе, выдыхая слова прямо в губы: — Ты хочешь этого так же, как и я.       Глаза бога — синие, глубокие, как сама бездна — дрогнули. И в этот миг Одиссей решился: прижался всем телом, бедром вдавливаясь в бедро, грудью — в грудь, руками обхватил лицо и снова впился в губы. Теперь он целовал иначе — требовательно, властно, словно забирал то, что принадлежит ему по праву. Его не смущала что любовник был больше, этот факт лишь сильнее заводит.       Волосы Посейдона колыхались смущенно, прикрывая уши и щеки. Бог не понимал как к этому все пришло. Его дыхание стало тяжёлым, неровным. Он был смущен, в нём ещё жила гордость, но тело уже подчинялось возбуждению, замирало от каждого скользящего касания, от наглой, горячей настойчивости. — Одиссей… — выдохнул он глухо, пытаясь оттолкнуть, но вместо этого лишь сильнее вцепился в его плечи. — Вот так, — шепнул Одиссей, скользнув губами по его щеке, к уху. — Признай, что хочешь меня. Скажи… и море забудет мою вину.       Он целовал его так, словно вылизывал изнутри последние капли сопротивления, и Посейдон — владыка бурь, гроза морей — вдруг ощутил, что тонет. Не в воде. В смертном. В его наглости, в сверкающих глазах, в горячем рте, что не оставлял ему выхода. Одиссей нехотя оторвался от поцелуя, дыша тяжело, и выпрямился. Посейдон всё ещё сидел на койке, сжимая простыню так, что суставы побелели, а в глазах метались и гнев, и жажда, и непонятная слабость.       Царь, как опытный актер, замер на миг, будто смутившись. Он провёл ладонью по груди и начал стягивать пояс туники. Ткань соскользнула, и тело открылось: широкие плечи, крепкие руки, грудь, пересеченная тонкими и грубыми шрамами. Шрамы были всюду — на боку, на животе, на ключице. Следы от копий, стрел, зубов чудовищ. Изгибы талии завораживали. — Видишь? — тихо проговорил Одиссей, ловя его взгляд, будто сам стесняясь. — Всё, что я пережил, всё море и война оставили на мне. Не идеален… но жив. Ради Итаки, ради своих людей. “Ради Пенелопы и Телемаха” — осталось на языке. Уж не соблазняя бога, говорить о любимой семье.       Он улыбнулся чуть криво, смягчая суровость слов. Его глаза блеснули, как сталь под солнцем. Посейдон сглотнул — невольно. Он не мог отвести взгляда: каждый шрам, словно письмена судьбы, говорил о дерзком смертном, что прошёл сквозь испытания. Бог сам потянулся водной рукой — пальцы дрогнули и коснулись его талии. Сжал крепко, будто проверяя: испугается ли? — Ты… — выдохнул он, нахмурившись, но не отстранился. — Ты дерзок до безрассудства. — Я такой, каким меня сделало море, — шепнул Одиссей, и в голосе звучала теплая насмешка. Волшебная ладонь холодила кожу, она ощущалась необычно, от чего он прижался ближе. Мужчина вел себя как опытная сирена. — Твое море.       Он склонился, позволив божественным пальцам скользить по своим ребрам, по крепким мышцам. И когда Посейдон задержал дыхание, сам потянулся к нему — к застежкам его одеяния. — Позволь мне… — тихо сказал он, будто умоляя, хотя в глазах была хитрость.       Но ткань под пальцами стала расплываться, обратившись пеной и стекая по божественной коже, блестя и сверкая. Оставляя бога нагим, перед тяжело сглотнувшим смертным. Посейдон выдохнул резко, плечи вздрогнули, а лицо снова окрасилось мягким, бледно-фиолетовым румянцем. Он хотел что-то сказать, но вместо этого лишь сильнее потянулся к смертному, сжав его талию и вдавливая ближе. Одиссей наклонился, шепча: — Даже боги не устоят… если человек будет столь мил как я.       Тишина корабля казалась особенно густой. За стенами шипело море, скрипели мачты, а здесь — лишь жаркое дыхание. Посейдон был слишком велик и прекрасен для этого места. Спина его касалась грубого дерева койки, плечи расправлены, но лицо выдавал фиолетовый румянец, что всё никак не сходил. В его глазах металась буря, но руки, крепкие как якорные цепи, не отпускали Одиссея. Его рассмешили слова смертного, что был столь уверенным в себе.       Одиссей же уже почти горел от нетерпения. Раскрыл себя перед богом и сел к нему на бедра. Широкая ладонь легла на крепкий живот Посейдона, а другая — грубо, жадно — обхватила тяжёлый, налитый член. — Какой он горячий… — с улыбкой, восхищенно выдохнул Одиссей, чувствуя, как кожа под пальцами пульсирует. Он начал скользить ладонью, не боясь силы, лаская и дразня, сжимая напряженную плоть. — Ты и правда — повелитель морей…       Посейдон резко втянул воздух, зажмурился на миг и стиснул зубы. Одиссей уже и сам налился силой, но прикасаться к своему естеству не стал. Заколдовано водя по божественному члену, размазывая любовную жидкость по всей длине. Он лишь завел за спину свободную руку и попытался растянуть себя. Выходило плохо, пока божественная рука не присоединилась. Водные пальцы проникли в жаркий и тугой вход, чуть холодя и смачивая. Влажные звуки наполнили каюту, тихие стоны и вздохи. — Я не… — пробормотал он, дрожа, — я не могу ждать.       Царь подтянулся вверх. И, дерзко ухватившись за плечо Посейдона, повёл бёдрами. На миг дыхание оборвалось — огромная плоть раздвинула его изнутри, и Одиссей выгнулся, стиснув зубы и шумно выдыхая, чтобы не закричать. Посейдон распахнул глаза — тяжёлые, ошеломленные, затуманенные. Его руки сами легли на бока смертного, крепко сжав их, как бы поддерживая и в то же время не веря, что человек решился на это. — Ты… безумец, — хрипло вырвалось у него, но пальцы предали: скользнули по спине Одиссея, сжали его ягодицы, помогая садиться глубже. — Безумец, который умеет покорять богов, — прошептал Одиссей, едва отдышавшись, и пошевелился, заставляя их обоих простонать в унисон. Божество даже не обратило внимания на дерзость.        Посейдон ускорил ритм, каждый толчок стал глубже, сильнее, и Одиссей чувствовал, как тело бога буквально заполняет его, горячей, тягучей энергией. Волны удовольствия росли, дрожь охватывала всё тело, дыхание перехватывало, глаза слезились от экстаза. — Ааах… — кричал Одиссей, выгибаясь дугой, не в силах сдержать себя. Каждое движение Посейдона заставляло его сжимать растянутое до предела колечко мышц, тело содрогалось, дрожь прокатывалась от кончиков пальцев до самых корней волос. Божество подмяло под себя Царя Итаки, вбиваясь быстрее, задевая точку наслаждения. Каюта качалась вслед за каждым шлепком голой кожи о кожу. Ветер завывал на каждый мокрый и пошлый звук. Волосы Посейдона ластились к смертному, гладя его покрытые бородой щеки, лаская крепкую шею. Герой многих историй усмехнулся и обвив шею божества впился в его губы. Лаская его языком, выстанывая дерзости и покусывая мягкие губы. Посейдон чувствовал жар, его правая рука обхватила человеческий член и король Итаки распахнул глаза. Его сперма забрызгала волшебную руку и он сжался так сильно, что утащил бога за собой. В пучину оргазма. Сперма бога наполнила узкое нутро. Он приподнялся на руке, разглядывая разметавшегося под ним смертного. Одиссей представлял собой чистое наслаждение. Залитое румянцем лицо, сверкающее от слез и блаженная улыбка. Глаза бога жадно сверкнули и его губы растянула удовлетворенная улыбка. ***       На палубе тем временем матросы и Еврилох сидели тихо, затаив дыхание. Их глаза были широко раскрыты: никто не ожидал, что подобное может происходить внутри каюты капитана. Шум волн и скрип досок смешивался с приглушенными стонами изнутри — они не смели шевельнуться, лишь наблюдали, как огонь страсти скрыт под массивным куполом каюты.       Шторм постепенно стих, море стало спокойнее, и корабль уверенно скользил по воде. Из каюты доносились редкие, еще слабые стоны, смешанные с мягким дыханием.  ***       Дни шли, и лишь через пару дней Одиссей наконец вылез из каюты: волосы взлохмаченные, тело исцарапано легкими засосами, взгляд мутный, полуприкрытые глаза сияли смесью усталости и удовлетворения. Он медленно обвел всех взглядом, и в его голосе дрожала холодная угроза: — Кто хоть слово об этом Пенелопе проронит… — пауза, хищная, как перед ударом, — тот труп.       Команда замерла, и даже верный друг не решался сказать ни слова, понимая, что капитан отдал самое сокровенное ради них всех. Корабль скользил по воде, мир вокруг казался тихим. ***       Корабль медленно скользил по воде, волны мягко бились о борт, подталкивая в верном направлении. Одиссей стоял и смотрел на горизонт, тело всё ещё слегка тянуло от последних событий, глаза мутные, но уверенные. Он знал: Посейдон снова появится в его каюте. Мужчины переговаривались и уважительно поглядывали на своего Царя. Восхищенно вздыхая и жалея что об этом нельзя сочинить очередной миф. Никто из команды не посмеет рассказать о столь необычном происшествии. Ведь никто из них не хотел утонуть в пучине утопленный Посейдоном или злой Пенелопой.       И верно, иногда из каюты раздавались тихие, приглушенные стоны или мягкий смех, а корабль качался в их такт. Царь Итаки ходит в засосах и мокрый от соленой воды. Еврилох посмеивался в кулак и тихо что-то говорил своему другу, а тот чуть краснея, внимательно слушал и кивал.       Корабль плывёт дальше, море тихо шепчет, а в каюте капитана продолжает гореть скрытое пламя — тайная связь смертного и бога, запретная, но безумно захватывающая.