Through Heaven's Eyes

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня».

             Пустыня. Он уверенно шагает по ней, иногда опасливо оглядываясь по сторонам, в поисках хоть какого-то намека на жизнь, помимо скорпионов да насекомых. Он проходил такую около десятка раз, стремясь избавить этот мир от неверных. Ради собственного прощения. Ради сестры, которая должна была быть счастливой. Смоляные пряди противно липнут ко лбу, хотя воздух, на удивление, даже не был раскаленным, пока небо затянуло темными тучами. Ожидается дождь…       Серый взор цепляется за багровую реку, пропитавшую собою золотистый песок, что тянется прямиком к Священному городу, где языки пламени поедали последние раннее уцелевшие здания. По высохшей крови ползет змей, что заставляет Герхарда немного напрячься и, тем не менее, он просто осторожно обходит его, шагая дальше, в город. И одному Господу известно, почему его туда понесло. Видимо, и тут ни единой живой души: лишь сотни тел всех возрастов без хоть какого-то живого места, разграбленные здания…

«Ты убивал невинных»

      Буквально вдарило ему в голову. Что?.. Да, он убивал их, потому что считал это правильным. Он этого даже не отрицал, ведь не привык опровергать очевидное.

«Ты не заслуживаешь спасения»

      Змей, который, казалось, остался позади, неожиданно ползет по его ноге, ловко забираясь под доспехи, чтобы по итогу вгрызться в грудную клетку — прямо в сердце. А он стоит, словно вкопанный, и не может даже снять его, не то, чтобы наступить ему на голову. В разуме что-то начинает растягиваться, превращаясь в бесконечный шум из давки и бьющего молотом укора, пока прогнившее сердце буквально отравляют грехом. Герхард чувствует это, хочет вырвать его с корнем, но не может — лишь падает на чело от бессилия, одними губами усерднее шепча бессвязные молитвы.       И, лишь открыв глаза, видит роскошные возвышенные потолки, до которых и доходит его скорбь. Чувствует, как изуродованные наравне с душой щеки стали мокрыми от быстрых и горячих слез, и он рыдал, рыдал и рыдал, пав на колени, пока перед взором были лишь дрожащие руки, которые усиленно размывала слезная пелена. А он ещё усерднее молил Господа о прощении.       Неужели Он правда все так легко простит ему, даже без благословения Целестина?..       Эта мысль все ещё казалась противоестественной.

      > «Господь, я знаю, что делал очень, очень много ужасных вещей. Я убивал неверных, считая это Твоей волей. Я сделал из другого человека идола и кланялся ему, как Тебе… Если я ещё заслуживаю спасения, Господь, то прошу Тебя, покажи мне, как должно быть на самом деле. Даруй мне Свою милость, если я все ещё могу её получить, и покажи мне Свою волю».

      Ныне он заключил новый завет с Богом — уже по собственному желанию, а не по чужому указанию. Чтобы впервые за свою долгую жизнь ощутить прикосновение Святого Духа — до безумия легкое, невесомое, но при сем дарующее радость и покой, — и от того столь ценное — которой хочется делиться с другими и прославлять Господа, как бы тяжело ни было. За этим он гнался всю жизнь, но с Целестином никогда бы не достиг этого…       Он потратил жизнь за зря. На того, кто даже при Страшном суде не раскается и пойдет в геенну огненную, но столь свято верит, что делает все правильно. Заблудшая душа, даже не пытающаяся выйти на свет. Прослужил телесной оболочке, — даже не своей — без души. Его семья мертва, а сестра так и умерла в монастыре, не познав истинного счастья, которое он обещал ей подарить, получив благословение Целестина.       Но его благословения оказались пустышкой. И монастырь, в котором оказалась Эльза, тоже. Все, придуманное и одобренное Целестином, оказалось самой обычной пустышкой, а не чем-то, действительно приближающим к Богу.       Но он остался служить, ведь ему, как и тысячам других, это казалось правильным и богоугодным делом, благодаря которому они спасут свои души. Как же они все ошибались. Они все бы оказались в аду.

> «Да покарает Господь всех нечестивцев и разрушит планы их. Презрит на страждущих рабов Своих, бродящих по духовной пустыне, и выведет их в землю обетованную, подобно как когда-то во времена Моисея вывел евреев из Египта. Дай рабам Своим познать Тебя и Твою любовь, и впредь не отступаться от пути Твоего».

      Поначалу было тяжело — осознание того, что он стал чуть ли не главным врагом для Целестина, чего когда-то более всего боялся. Ведь когда-то стать врагом наместнику Бога на земле равнялось стать врагом Самому Богу. И даже сейчас в душе иногда проскальзывало нежелание всего этого — желание, чтобы Целестина просто забрали в преисподнюю, как забрали когда-то Дафана и Авирона. Или чтобы он сам понял свои ошибки и принял их. Но… Нет. Это невозможно. Такие как Целестин никогда не скажут, что ошибались — скорее укорявших еретиками окрестят, — что, впрочем, и происходило, — хоть и даже новое учение он изначально всерьез не воспринял, словно не видел в нем угрозу своему авторитету.       И лишь поняв, что Целестин не может что-то забрать у него, дать или решить, он, на протяжении многих лет, каждый день молился, чтобы Господь показал ему, как можно иначе. Как будет правильно.       Может ли вновь произойти то, что произошло в Чехии, или он приложил свою руку к полному уничтожению этого?       Хотя Божью волю и Божьи планы уничтожить невозможно.

«Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня.»

      И он даже не понял, как это началось. Не понял, действительно ли это от Бога, и как это: обрести спасение через веру. Это казалось странным, буквально пришедшим извне, Инородным телом, которое нужно было либо принять, либо отвергнуть.       Пустота. Без единого проблеска света. Заживо сжирающая изнутри, не дающая нормально жить, что уж говорить о хоть какой-то радости.       Даже если новое учение — это тоже ересь, то уже плевать. Оно все равно стало для него подобно глотку свежего воздуха, и, что самое главное — теперь он не будет служить Целестину. Он теперь должен подчиняться только Богу, а не Папскому отродью, погрязшему во грехе и тянущему его за собой на протяжении многих столетий, но при том смеющем говорить о ещё каких-то родственных узах, которые все это время были лишь иллюзией.       То есть, он все это время имел право на брак? Он имел право не подчиняться Целестину и, более того, мог оспорить его авторитет?.. Его бы не постигла Божья кара за это… Хотя, Герхард не понимал, как за один только Каштановый банкет да Порнократию Бог ещё не стер место, именуемое «Ватикан» с лица земли.       Сколько же невинных душ пострадало из-за его упрямства и гордости, желания делать так, как угодно ему, а не Богу, на Которого, казалось, Целестину вообще было откровенно плевать, пусть и он яростно отрицал это и был готов отправить на тот свет каждого, кто заявлял об этом… Но ныне его сердце в очередной раз лишь ужесточилось, — показывая свое мерзкую внутренность, которая уже откровенно сгнила, и ничего человеческого, — и уж тем более Божеского, — в ней не осталось. Даже следов Святого Духа, Который в юности ещё обитал в нем, не было.       И он словно не желает отпускать людей из этого духовного рабства, а вместе с тем лишаться одного из своих самых прибыльных источников дохода. Из рабства, которое он и другие вышестоящие своими руками построили, ведь только так могли контролировать людей, даже не обращая внимания на цену из невинных душ, которые им слепо внимали и даже сейчас, под страхом попасть в ад, проплачивали свое спасение, которого в этой безбожной системе никогда не существовало.       Все они здесь платят за пустышку, когда бесценным вещам никто не в праве назначать какую бы то ни было стоимость.       Когда-то он думал, что все, чего желает — делать то, что говорит ему Целестин, и исполнять Божью волю.       Проблема только в том, что это несочетаемые понятия.       Но… Неужели он никогда её не исполнял? Неужели он и правда не совершил ничего богоугодного? Ведь по большей части только и делал, что рубил головы неверных… осознание этого разрушает до самого основания, порождая желание упасть на колени и рыдать. Кричать от боли так, чтобы сам Господь Бог услышал мольбы и внял им. Это… Больно. И отвратительно. Потратить свою жизнь на угождение идолу вместо того, чтобы внимать Богу.       А люди, которых он убивал, также могли обрести спасение, но вместо этого он лично забрал их у него       Нет, это было из-за Целестина. Он просто не думал… Он не виноват.       Нет…       Нет!       Как спать по ночам, зная, что ты лишил спасения тысячи людей, сам будучи бездушной тварью, недостойной и взгляда Божьего?       Господь сам бы потом отсек их, подобно как отсекается ветвь от виноградной лозы. Он просто… Нет, ему нет оправдания.       Душу заживо сжирают черви, заставляя метаться и пытаясь принять тот драгоценнейший Божий дар, который не купить ни за какие деньги. Так просто Господь его готов простить? Просто за искреннее «Прошу, прости меня за все»?..       Эту мысль мозг, неспособный принять Божье, также отторгает, и, тем не менее, вновь павшая на колени от бессилия душа Герхарда наконец вкладывает свою ладонь в ладонь Христа, тут же наполняясь светом и чувствуя, как, спустя столько столетий страданий, он наконец по-настоящему познает Бога.       Если таким должен быть его конец, то он даже рад этому.       Целестин никогда не был ему отцом. Такой моральный урод может быть лишь отцом греха да антихриста. Лучше быть сиротой, чем называть такого человека своим отцом. Любовь которого резко иссякла к нему за последние годы, с началом Реформации, которую Герхард поддержал. Разве это действительно родительская любовь? Разве может быть родитель подобен идолу? Конечно, заповедь «почитай отца и мать» никто не отменял, но почитание не должно перерастать в поклонение, ведь поклоняться должно лишь одному Господу Богу. Да и даже родители могут разрушить своего ребенка, стремясь утянуть его во тьму, в которой находятся сами, и отторгая его из своего общества, словно нечто неестественное для их глаза. Будто пытаясь отмахнуться от лучика света в темном царстве. Так и Целестин ныне отверг Герхарда.       Идолопоклонство ослепляет, невольно заставляя идеализировать объект поклонения, особенно если это близкий человек, который желает завладеть твоим вниманием и доверием. Ему даже может казаться, что он любит тебя, но истинная любовь никогда не уведет от Бога.       С такими людьми теряешь голову, и важно все пропускать через призму божественного откровения. В противном случае, твоя жизнь станет жизнью чужого человека, а ты просто потеряешь себя как личность.       Так легко из сына наместника Бога на земле он пал до еретика по собственной воле. До хруста костей. До желания вскрыть собственную тушу и вырвать оттуда сердце, чтобы по итогу захлебнуться в собственной крови, бьясь в предсмертных конвульсиях и ощущая примерно то же, что ощущали убитые им перед наступлением ночи в своей жизни — душевную полость, так и не незаполненную Богом, и физическую боль.       И чувствовать эти липкие прикосновения смерти к душе…

> Господь, услышь мои молитвы, избавь меня от этого и позволь мне узреть Твою любовь и милость. Наполни душу мою Духом Своим, и используй меня для настоящего служения — для того, которое Ты захочешь видеть».

      Даже если человек потеряет все, он не перестанет быть от этого менее ценным в Божьих глазах — это станет новой странице в его истории, подобно яркому перерождению, которое принесет нечто иное. И для Герхарда это станет новой страницей в истории, благодаря которой он наконец действительно сможет понять, как ценен в глазах Бога, как и всякий Его ребенок. Теперь он действительно стал сыном Божиим, а не рабом. Теперь он действительно имеет право на Небесное Царство, вместе с тем осознавая, что ещё пару лет — и он бы никогда не соприкоснулся с ним, окончательно погрязнув в своих страданиях и слепоте, а следом и адской пустоте, из которой уже не было бы пути назад.       Если Господь «за» — то никто не сможет выступить против. Ведь людям свойственно ошибаться, людям свойственно бояться нового и неизведанного. И они даже могут не понимать, как их душа заживо гниет, и тянуть других в то же болото, а попытки противления не воспринимаются всерьез. Люди могут делать больно из-за своего непонимания, из-за своей преданности чужим идеям. Возможно тоже далеко неправильным, но они не готовы их отпускать, вцепившись в самое ценное для себя.       И вот сейчас, под конец своей эпохи, он видит Того, к Кому стремился всю жизнь. Но по-настоящему познал Его и Его милость лишь несколько лет назад после стольких скитаний по духовной пустыне и обители безбожия.       Тишина.