Сирые и убогие

«Нет больше жизни в моем существовании,

Моря высохли,

И дожди перестали лить.

Ты больше не плачь, прошу,

Разве ты не видишь?

Прислушайся к бризу,

Прошепчи мне, пожалуйста,

Не отправляй меня по стезе безысходности.»

“Nevermore” Queen

***

      Когда спускаешься по лестнице, иногда случается так неудачно поставить ногу, что она соскальзывает со ступени, и все тело на долю секунды оказывается в свободном падении. Перед глазами уже проносится весьма кинематографичная картина того, как вы кубарем скатываетесь с лестницы, набиваете синяки, может даже ломаете себе какую-нибудь конечность; мышцы застывают и расслабляются, а сердце будто уменьшается в размере. Но проходит всего миг, и ваша нога снова твердо стоит уже на другой ступени. Вы даже не успели среагировать, хотя бы попытаться удержать равновесие. Пронесло, не правда ли? Но этот самый момент, когда все естество замирает в абсолютной потере контроля, он действительно оставляет впечатление. Впрочем, вы быстро забудете его, как и десяток других, случившихся на этой неделе. Там вы споткнулись, там кто-то посмел подставить вам подножку, в третьем случае вас чуть не сбила машина, когда вы в спешке переходили дорогу на красный свет...       Самое интересное, что вы никогда не сможете искусственно поставить такую сцену.. Тело не поведет себя так же бессознательно, если мозг будет знать об этом заранее. Скорее всего он даже не даст вам толком потерять равновесие, не то чтобы подарить мгновение с замиранием сердца и прочим.       Но Энтони Дж. Кроули жаждал таких моментов. Он даже намеренно не завязывал шнурки, когда учился в колледже, а в моменты падения старался как можно живописнее извернуться. Тем замечательнее ощущалось после таких пируэтов оставаться на ногах, и, крутанувшись вокруг свой орбиты, пружинистой походкой отправляться дальше творить пакости. Ему нравилась всяческая эксцентричность, даже импозантность в любом своем движении. Он обожал, когда на него смотрели, обожал наблюдать за этим, но только так, чтобы его ответного внимание ни в коем случае не было заметно, только за темными стеклами очков.       О весело проведенном им времени в колледже можно сочинить сборник баллад или снять небольшое, но весьма забавное скетч-шоу, но и у них уже был четко обозначенный конец, без намека на сиквел или хотя бы спецэпизод. В один момент все кончилось. Ушла звезда на самом пике. Не успело сойти на нет плавно и безболезненно, с соответствующим возрастом. Что-то обрубилось, оторвалось, лопнуло. И изменилось многое. И в жизни самого Энтони, и окружающих его людей.       Но не все. Кроули не изменил любви всей своей жизни Queen, и никогда не допустил бы такого, что бы там не случилось, ведь в творениях великих всегда можно найти отражение собственного сокровенного, иногда искаженное, но подогнанное воображением и эмоциями. Однако теперь новый день он встречал с тоскливой “Nevermore”, прозвучавшей в эпиграфе. Ощущается особое настроение, правда? Будьте готовы проникнуться им.       Едва ли прерывая сон, Кроули на ощупь потянулся к телефону, чтобы заткнуть любимого исполнителя. Провозился он слишком долго, и Фредди успел закончить коротенькую “Nevermore” самостоятельно, чтобы исполнить на бис через установленные пять минут.       Ничего не трезвит сознание лучше, чем тишина, особенно после неопределенного количества сна, колеблющегося где-то от двадцати пяти минут до почти целого века. Гораздо привычнее слышать тиканье часов, или приглушенный шум улицы за окном, или очередную ссору очень недружелюбной супружеской пары соседей сверху; отсутствие всех этих раздражающих обычно факторов вселяло легкую тревогу. Кроули почувствовал, как тонет. Впрочем, кончики пальцев ясно ощущали жестковатость хлопковой простыни, поясница тихонько поднывала; одной ноге, укутанной одеялом было тепло, а другая, обделенная во сне такой удачей, пошла мурашками от прохлады. Кроули лениво затащил ее под одеяло. Отмена тревоги, вынырнул.       Вокруг не было ничего.       «Должно быть, ночь, ­— скажете вы, — Или задернуты шторы. Стоит только встать, распахнуть их, и свет прольется в темную комнату, расползется по полу, по серым стенам, по выстиравшимся черным хлопковым простыням...»       «Нет, — ответит вам Кроули, — Слепота.»       Шторы были распахнуты. Свет гулял по комнате. В его лучах неторопливо лавировали пылинки, решая, куда бы им опуститься, где бы найти хоть какую-нибудь поверхность, не покрытую слоем из тысячи таких же пылинок. Но вокруг Кроули ничего этого не было. Не было и темноты, которая ощущалась бы как бесконечность по обе стороны руки, как простор, как глубокий вдох. Что странно, окружающая Кроули вместо этого пустота так совсем не ощущалась. Его пустота была вязкой пленкой, застилающей не только глаза, но и завернувшей в себя и его самого, все его тело. Конечностями не получалось (да и не хотелось) никак шевелить. Глаза не открывались за ненадобностью.       Со вздохом пыль попала в нос, и Кроули от души чихнул. Все таки вокруг не пустота, а все тот же мир, пыльный, но вполне себе оптимистичный, раз не устает напоминать о своем существовании. Кроули не был уверен, как к этому относиться.       Двадцать первый век щедр на приблуды для счастливой ленивой жизни, поэтому все, что было необходимо сделать, это сказать вслух: "Сири, запускай пылесос". Лежащий рядом на прикроватной тумбочке телефон женским голосом услужливо согласился, и в соседней комнате послышался слабый сигнал и шум заведшегося робота-пылесоса. Гундеж, толчок, гундеж, ещё толчок.. Дальше пошел вернее. Но ненадолго. Вот, снова толчок, кажется, о дверь. Вот бестолочь, даже Кроули лучше ориентируется в пространстве, чем эта ползающая под ногами огромная шумная таблетка для головной боли.       Темная квартира в Мейфере начала понемногу оживать, оставался лишь один пункт.       На голос хозяина послышался быстрый скреб когтей по полу, биение хвоста о бока и спешное шумное дыхание с высунутым языком. Кроули свесил руку с кровати и почувствовал влажный теплый язык пса-поводыря. Пёс всегда довольно громкий и тактильный. И сейчас своей немаленькой тушкой он ловко запрыгнул на кровать, топчась по простыням и по Кроули, трясь о него мордой и поскуливая.       Псу нельзя было залезать на кровать, но что делать, если это единственный способ заставить хозяина наконец поднять свою задницу?       — А ну, слезь! Встаю я, встаю. — рявкнул Кроули на пса, спихивая его на пол и сам принимая вертикальное положение. Нога со звоном сбила стоявшую у кровати пустую бутылку. Та покатилась и врезалась в другую, ещё один звон больно ударил по ушам.       Нет, Кроули не был перманентным алкоголиком, это не такая история. Просто.. период такой, сами поймёте. Даже если это звучит как слова любого алкоголика.       Раздался звук поворачивающегося ключа в замке. Вот ещё один верный способ заставить его подавать признаки жизни. Кроули никого не ждал, но не стоит беспокоиться. У него в друзьях имеется один единственный человек, который может (или даже хочет, он не спрашивал) к нему зайти. Пёс, заливаясь неистовым лаем, помчался в сторону входной двери, скребя когтями по полу. Пожалуй, посетитель пришел именно к нему. Открылась дверь, застучали каблуки..       — Реджи! Здравствуй, мой мальчик! — с нежностью запричитал женский голос. — Тони! — это было уже совсем не нежно.       Как и следовало ожидать.       Кроули с недовольным кряхтением поднялся с кровати, вытянув руку, коснулся кончиками пальцев шершавой стены, пошел вперёд. Подушечки пальцев совсем огрубели от постоянного трения о текстурные стены. Они не одинаковые во всей квартире. Лёгкая шершавость спальни сменяется гладким деревом дверного проема, потом более крупная фактурная зернистость коридора. Угол, поворот направо.       — Привет, ведьма.       — Песель обоссытся сейчас, а ты дрыхн.. ууф, — прервала ворчание Анафема, увидев Кроули. — Выглядишь отвратительно.       — Спасибо. Уверен, что ты тоже.       — Старею. Только в куда более медленном темпе.       Анафема умела держать баланс. Между грубостью и нежностью, жалостью и отрезвляющим подзатыльником. Она была тонким эмпатом, как сама выражалась, четко понимала, что чувствует человек и что следует сделать. И делала. Это было до жути неловко, особенно когда сам ты совсем не понимаешь что чувствуешь, и в целом эмоционально ощущаешь себя овощем.       Она помолчала несколько мгновений и продолжила уже серьезнее и спокойнее.       — Мне нужна твоя помощь в салоне.       — Не хочу я в твой гадюшник идти.       — И Реджи надо выгулять.       Пес все это время наворачивал круги и восьмерки вокруг них, хлестая по ногам хвостом. Кроули мог выдержать любые нападки и оскорбления, но не спокойный голос Анафемы. Она — голос разума. И вины.       "Больше нет жизни в моем существовании..."— затянул Фредди из спальни.       — Бабку твою.. Энтони! — разозлилась Анафема. Или, кажется, разочаровалась. — Поставь на будильник что-нибудь повеселее. Как ты.. Если бы я сейчас не пришла, ты и не встал бы сегодня, да? И вообще, почему у тебя будильник стоит на два часа дня?       — Ты заставляешь меня жить. Мне не нравится, — буркнул Кроули и поплелся в ванную комнату.       — Вот это уже получше настрой. Поставь ее на будильник. Жду тебя с Реджи внизу.

***

      Обычно Кроули выходить на улицу ужасно не хотелось, тем более днём, когда там шумно и людно. Анафема могла бы и сама выгулять пса, но знала, что пока Кроули будет в квартире совершенно один, ничего веселого не произойдет. Может, ничего плохого тоже, но давайте не будем рисковать. Лучше, если только сядет за свое пианино и разноется в одиночестве.             На улице было тепло. Солнце приятно пригревало кожу, и Кроули снял куртку, открывая ласкающим солнечным лучам руки и шею. Благодаря Анафеме сегодня он мог походить без трости для слепых, ненавистной по двум причинам: во-первых, такая трость выглядит не круто, во-вторых, приходилось бороться с навязчивым желанием огреть этой палкой кого-нибудь особо бесячего.       Пёс сразу куда-то убежал, лай стремительно отдалялся, но Анафема продолжала держать Кроули под руку, таща его вглубь Гайд-Парка, в сторону Кенигсберг-Гарден, где дорожки усыпаны гравием, который приятно шуршит под ногами и каким-то чудесным образом попадает потом в туфли.       Должно быть, недавно был дождь, все вокруг пахло озоном и мокрой землёй. Кроули полной грудью вдохнул этот запах, и даже слегка улыбнулся.       — Реджи! — позвала Анафема, — Я потеряла его из виду, — пояснила она Кроули. — Тоже мне, собака-поводырь, вот где он сейчас? Вы друг друга стоите, оба безответственные.       Вообще-то пса звали Реджи относительно недавно. Кроули сам почему-то не давал ему имени, что Анафему ужасно бесило. Она больше года называла пса разными собачьими именами в надежде, что вдруг какое-нибудь из них понравится хозяину и он наконец соизволит проявить хоть каплю уважения к существу, без которого не может нормально существовать, и наконец даст ему имя. Но тщетно. Для Кроули он был Псом. Единственным и неповторимым. Других не было. Но Анафема не унималась и в конце концов сама дала кличку. И лучше было бы Кроули согласиться на какого-нибудь там пресловутого Джека или Арчи, но было поздно, и Анафема назвала в своем духе  — Эгрегор. Даже не поленилась пойти и документально подтвердить новое имя пса. Хорошо только, что эту совершенно дебильную кличку можно было сократить до адекватного Реджи, хотя Кроули все равно этим не пользовался, вызывая праведный гнев Анафемы и упрёки в бессердечности и неблагодарности. Псу же было все равно. Он одинаково счастливым лаем отзывался и на ласковое "Реджи", и на суховатое "пес".    

***

      Анафема была давней подругой Кроули. Она крутилась в их компании ещё до того, как ее приятель потерял зрение, и был светел (что спорно), бодр и молод душой. Позже именно она ставила новоиспечённого инвалида первой группы на ноги, и даже сейчас, спустя три года, нестабильно заглядывала пару раз в неделю либо раз в пару месяцев, в зависимости от потребности или собственного настроения, прямиком к нему домой, пользуясь великой честью быть хранительницей Запасного Ключа Комнат-с-не-мягкими-стенами, чтобы, как она сама выражалась, проверить "а не сдох ли он" и "не угробил ли он Реджи, не повезло ж с хозяином бедолаге", а ещё за бесплатно (даже не за спасибо) работала его менеджером с очень сильно гибким графиком, изредка договариваясь по поводу подработки Энтони музыкальным исполнителем в барах и ресторанах, и выбивая для него самые выгодные условия. Ну и конечно, вытаскивала его гулять в Гайд-Парк.       Да, Ана много сделала для нашего героя, но нежной дружбы между ними не сложилось. А все потому, что Кроули был абсолютно неэмпатичным идиотом, который на все только ворчал и огрызался. Ненавидел ли себя Кроули за это? Несомненно. Продолжал ли он вести себя как мудак? Безусловно. Однако с другой стороны, Анафема тоже не отличалась особым теплым отношением к нему, и ничуть не уступала Кроули в их острословных дуэлях, пряча за ними странную привязанность. Вот так они и сцепились комплексами, и, взявшись под руки и оплевывая друг друга ядом, шли гулять в парк.       Но как бы Кроули не ворчал и не морщился, гулять он любил. Любил свой парк, пока шел и гадал, изменился ли он внешне, как выросли деревья, посадили ли новые. Любил этот запах, такой разный каждый день, будь то дождь, или началось цветение. С весны парк для Кроули становился еще и настоящей сокровищницей запахов, одни сменяли другие, как по расписанию, так что можно было и не спрашивать Сири о дате, достаточно вдохнуть запах сакуры, вербены или азалий, коих было полно в северной части парка.       Гайд-Парк с Кенсингтонскими Садами были огромным местом, объединяющим абсолютно всех. Каждый мог найти здесь свое место и с комфортом провести время: будь то группа женщин за сорок, занимающихся пилатесом под бодренькую попсу где-то в центральной части, или дети, нашедшие свой Неверленд среди вековых платанов у хвоста змеи озера Серпентайн, либо даже особо озабоченные гомосексуалы, потрахивающие друг друга в Роуз Гарден. Кроули, конечно, натура многогранная, но среди вышеперечисленных вариантов сейчас он, пожалуй, выбрал бы потусоваться с детьми и уснуть на каком-нибудь вязе в Кенсингтонских садах.       Был июнь, и Анафема с Кроули шли вдоль цветущих магнолий у северного края парка. В Гайд-Парке местность более открытая, нежели в Садах, ветер спокойно и свободно гулял, путался в ветвях и волосах, разносил благоухание на далёкие расстояния, теряя его крупицы по пути и донося лишь еле различимые его отголоски.       Ана почему-то не разделяла такого хрупкого нежно-романтического настроения Кроули, поэтому поспешила жестоко его разрушить, что обычно не требовало вообще никаких усилий.       — Зайдешь ко мне? Сегодня все наши собираются.       — У меня есть выбор?       — Ну, палку свою ты не взял, где Реджи я не знаю, надеюсь не потоп где-то или не приватизировали дети — он у нас мальчик дружелюбный — а домой я тебя провожать не буду. Можешь попробовать добраться сам. Следуя за ветром и запахом магнолий.       — Я подожгу твой салон.       — Для этого тебе все равно нужно добраться туда.       Анафема громко позвала пса и тот, несмотря на все опасения, довольно быстро возник рядом. Она решительно свернула с дорожки к ближайшему выходу из парка. Кроули измученно простонал, но она уже ускорила шаг, и ему оставалось только поспевать за ней.

***

      Салон, куда нашего героя так настойчиво звала подруга, был домом для всех заблудших душ, которые не нашли ответов на терзающие душу экзистенциальные вопросы даже на дне бутылки, а потому пришли узнавать их у карт Таро и ведьмы невнятного полунаследственного происхождения. Территория небольшого эзотерического магазинчика (зато в центре Лондона!) была честно выкуплена и эксплуатировалась владелицей как только можно. Анафема занималась каким-то сомнительным оккультистским бизнесом, который однако приносил ей прибыль. В основном сия конторка предоставляла магические услуги, больше похожие на развлекательный лохотрон, и предлагала безделушки на любой вкус. Загадочная атмосфера с приглушённым светом, развешенными по всем стенам магическими артефактами собственного производства и приглушенной шаманской мелодией прилагалась. Правда время от времени сии чарующие звуки перебивал соседний азиатский ресторанчик со своей странной аутентичной музыкой. Анафема наотрез отказывалась включать свои динамики громче, ведь она самолично высчитала идеальное количество децибелов для поддержания особого настроения. Плейлист Анафема тоже составляла сама, и решительно отказывала просьбе Кроули добавить туда чего-то поживее: "Твои квины попортят мне тут всю мистическую атмосферу. Мне нужны клиенты, а не меломаны, одного тебя и Эрика достаточно". А жаль, ведь можно было бы и насолить их азиатским соседям.       А так в салоне (кажется, у него есть название.. должно же быть, да?) было действительно уютно и атмосферно, а ещё пахло всякими травами, свечами и благовониями, которые Анафема расставляла повсюду. Воздух в помещении всегда был густым, Кроули чувствовал его кожей. Это ощущение вязкости хотя бы было понятно Кроули, и держало его в своих постоянных объятиях, напоминая о присутствии.       Таким образом, салон Анафемы имел все шансы стать любимым безопасным местом Кроули, если бы ни один маленький нюанс — как ни странно, это место ему не принадлежало. Оно было идеальным ранним утром или поздним вечером, после закрытия, но в остальное время, заботами Анафемы, оно, как и любое общественное место, было открытым для других людей. И другие люди приходили сюда, по одиночке и шумными компаниями, громко разговаривали и смеялись. Не то что бы их можно было в этом винить, не происходило ничего противозаконного или хотя бы неподобающего, но Кроули предпочитал забиваться в угол на маленький двухместный диван-кушетку, укутанный густым благовонным воздухом.       Возможно, Анафема помимо безобидных трав раскуривала в том углу что-то ещё: Кроули всегда тянуло в сон. Он сидел/лежал/что-то-между-этими-понятиями только на этом месте, поэтому диванчик в углу официально начал именоваться "Диванчик Кроули". На него не разрешалось никому садиться, по крайней мере в присутствии самого Кроули, одной своей персоной занимавшего место, изначально рассчитанное на двоих. Даже если мест не хватало. В этом случае особо неудачливые отправлялись сидеть на подоконник или прямо на пол, на подушки.       Вообще здесь и без усыпляющий атмосферы передвигаться и заниматься какой-либо деятельностью совсем не хотелось. Добираясь до своей кушетки высокий Кроули то и дело задевал головой висевшие на и без того низком потолке всякие ведьмовские приблуды: связки сушеных трав, мелкие листья и цветочки которых Кроули потом находил у себя в волосах, ловцы снов с их мерзкими перьями, какие-то бусы и черт ещё знает что, даже не хотелось разбираться, что бьёт его по лицу каждый раз при входе в салон.       Миновав все препятствия и предварительно вытряхнув попавший в туфлю камушек с парка, он растекся по своему диванчику. Пес устроился рядом на полу.

***

      Анафема любила окружать себя людьми. Большинство Кроули не помнил, да и не особо трудился запоминать. Но были двое завсегдатаев. Эти двое — словно тихие отголоски прошлой жизни. Он даже помнил, как они выглядели. Забавно, тогда Кроули ни за что бы не поверил, что из всех-всех-всех с кем он тусовался, в конце концов в его жизни останутся они: Анафема, что хоть сколько-нибудь да звучало логично; Эрик, что вызывало бы недоумение; и, прости Господи, Ньют, с которым Кроули даже не тусовался, а просто видел с Анафемой и потешался над ним иногда.       Ньют был... странным парнем Анафемы. Что ещё о нем можно сказать? Нердовская внешность, очки не самой оригинальной формы, если он все еще носит именно их, стеснительная замкнутость и неловкость в общении. Айтишник с весьма и весьма переменным успехом. И, мать его, трёхколёсный голубой автомобиль, от которого Кроули приходил в ужас (это же самое унизительное оскорбление одному из лучших изобретений человечества!), ещё и с именем Дик Турпин. Ньют при этом всем умудрялся вести интригу вокруг этого имени. Каким образом этот невнятный кусок биомусора сумел завоевать буйное сердце Анафемы, Кроули до сих пор не понимал. Наверное сошлись на любви давать глупые имена средствам транспорта. В свое время он проиграл Эрику на этом семь баксов, хотя ещё никогда не был на столько уверен в своей победе. Самолюбие Кроули было попрано абсолютно бесчестным образом.       Эрика Кроули знал даже дольше, чем Анафему. Басист, раньше часто играли в одном составе, кличка "Демоненок", довольно безликая, прилипла крепче собственного имени, делая ее обладателя будто еще менее значительным. Парень был тогда совсем подростком, невысокого роста, щуплый, вечно в черной рваной одежде, с макияжем а ля "готичная drama queen" и, как самый младший в компании, часто занимал роль мальчика для битья и запасного. С Анафемой и остальным шабашем он тусовался из профессионального интереса: оккультизм с его таинственными обрядами, загадочными побрякушками и тысячью мелочей, которые Анафема, казалось, порой выдумывала на ходу, вызывали у парня лютый восторг. Но, подрабатывая в салоне, потому что попасть в какой-нибудь музыкальный состав ему никак не удавалось, он как-то освоился. Так Эрик официально оказался включен в "ведьминский шабаш", чем очень гордился, ведь раньше его никогда никуда не включали. В его сценический образ гармонично влилась оккультная тематика и вообще парень не унывал, и медленно, но уверенно шел вверх по карьерной лестнице. Или спускался все глубже в Ад, как говорил Кроули.       Теперь, сидя на своем диванчике среди этих замечательных персонажей, Кроули чувствовал себя в кругу тех чудаковатых нердов из колледжа, которые обычно собирались в библиотеке или подобных местах их обитания. Это было любопытное чувство. В прошлой жизни он возмутился бы такой компании, теперь же он спокойно потягивал вино и слушал вполуха чужую болтовню. В этот раз в ней было парочку новых голосов. Либо же они не запомнились ему с прошлых разов. Занимательный подкаст постоянных ведущих с гостями.       Пока в нем не упоминают тебя самого.       Кроули как-то упустил момент, когда диалог подкрался опасно близко к темам, с ним связанным.       Эрик рассказал, как снова присоединился к «Downstairs». Название, упоминание которого неизменно заставляло Кроули напрягаться. Сейчас он то ли совсем отошел в свои мысли, то ли задремал, но напрягся он уже тогда, когда прозвучало его имя. Из уст Эрика.       Не умеет он думать перед тем как говорить.       И останавливаться перед очевидной пропастью перед собой тоже.       Он упомянул Золотую Милю.       — Золотую Милю? — переспросил незнакомый голос.       — О да, — среди присутствующих Демоненок находился ближе всех к тем эпическим событиям. — Это должен был быть великий тур, но Кроули все попортил.       Из присутствующих, эту эру в жизни Кроули и «Downstairs», кроме, собственно, Эрика, застала только Анафема. Но почему же она его не останавливает? А ведь он совсем не слышал ее последние минут десять. Он действительно задремал, что не и заметил как она отошла?       Кроули угрожающе повернул голову в сторону Эрика, но тот не заткнулся. На свою голову.       — Кроули был нашей звездой — солистом и автором. Все было круто, он генерировал свои безумные идеи, сам же вкладывался в то, чтобы реализовать их. И сам же потом все похерил. Забрал текста и свалил в закат.       — Да завались ты с этим. Будто между этим ничего не происходило, — зашипел Кроули.       — Мы все еще могли сыграть.       В этот момент в Эрика потенциально могло бы полететь что-нибудь тяжелое. Повезло, что Кроули не видел мишени.       — Как ты вообще себе представлял? Я же.. — ему очень не хотелось устраивать сцену перед незнакомцами, и уж тем более доказывать что-то Эрику. Он вообще ему никогда не нравился. Но и так просто промолчать?       Кроули на секунду остановился, сглотнул и выдохнул. Но Эрик успел в эту паузу.       — Я же не говорю, что на следующий же день. Но ты ушел навсегда и забрал с собой всю работу.       — Ты даже не знаешь, о чем говоришь, — не вспылить было трудно. Эрик будто нарывался.       Нашел время и место, что бы о таком разговаривать.       Эрик вдохнул, собираясь добавить что-то еще, но вдруг запнулся. Видимо Анафема подошла именно в этот момент.       Кроули допил вино из своего бокала.       — Ты не пишешь больше? — уже спокойно спросил Эрик после недолгой паузы.       — Как думаешь, что мне сейчас писать?       — Ты пережил сильное душевное потрясение, — вдруг вмешался незнакомый голос. — Неужели тебе нечего сказать?       — Сатана, писать о вечной темноте и депрессии? Нытье. Это же моветон, дурновкусие и творческая импотенция.       Воцарилось молчание. В тишине снова стала слышна расслабляющая фоновая музыка. Анафема подлила всем вина. Звук текущей жидкости, звон стекла, совсем не слышимые во время напряженного диалога, теперь неприятно били по ушам.       Лучшим решением все показалось отмотать диалог немного назад, и девушка с одним из незнакомых голосов разразилась тирадой о том, как плоха современная медицина и как все хорошо за рубежом (в общем, все что говорили люди во все времена и во всех странах), рассказала как работала в фармацевтике, жаловалась, насколько бесстыдно ей приходилось врать клиентам, чтобы подсунуть им очередные аскобринки со вкусом Плацебо и как ей это не нравилось. Кроули слушал вполуха. Хотелось уйти.       Время клонилось к вечеру, судочки от еды из экологичного материала опустели, у второй бутылки уже виднелось дно. Встреча близилась к концу.

***

      — Наверное, не таскай меня больше на свои междусобойчики. — тихо сказал Кроули.       Они остались с Анафемой вдвоем.       Она не ответила. Была ли и ее вина в том неловком моменте обычно уютных посиделок? Навряд ли, но привыкшая взваливать ответственность за то, на что она не имела влияние, Анафема ругала и себя вместе с Кроули и незатыкающимся Эриком.       — Что у тебя на завтра? — спросила она.       — Медицинский центр. PIP1 нужно продлить.       — Я думала у тебя бессрочное.       — Скорее всего завтра и дадут.       Он трепал за ушами пса. Тот был как всегда дружелюбен и весел. А вот самого Кроули вся эта ситуация только загнала глубже в уныние. Пора было уходить, а то только Анафеме настроение портит, а она ни в чем не виновата.       — Я хотела помочь, — сказала она уже у самой двери.       — Я знаю.       «Наверное тебе стоит перестать так со мной возиться», — хотел сказать Кроули, но не мог. Не знал, как сформулировать. Чтобы освободить ее от себя, и не оттолкнуть, и не обесценить всего того, что она для него сделала. Не умел он разговаривать по душам. Тем более с той, которой он за каждый такой разговор сильно должен. Или хотя бы чувствовал, что должен.       Вместо всего этого он кивнул. Даже банальное «прости» не смог выдавить.

***

      Через несколько минут Анафема с Ньютом тоже вышли из салона. По дороге домой в голубом трехколесном автомобиле по имени Дик Турпин, Ньют спросил:       — Может, тебе пора перестать с ним так возиться? Три года прошло.       — Три года, и никакого результата.       — Тяжело помогать людям, которые сами того не хотят. Себя изматываешь.       — Я знаю.       — Хочешь спасти весь мир? — мирно спросил Ньют.       — Хорошо, что хотя бы тебя спасать не нужно, — Анафема посмотрела на него и тепло улыбнулась.

***

      Кроули вернулся домой поздно. Там снова ждала только тишина и пустые бутылки, о количестве которых в своей квартире он не имел ни малейшего представления. Кроули не был алкоголиком. Был июнь. У Кроули была годовщина.       В то же время ровно три года назад он ослеп, поэтому в каждом июне каждого последующего года это сказывалось на его эмоциональном состоянии. Этот период был самым ужасным. Все терзающие ощущения и страхи, что он переживал в первые дни после потери зрения возвращались с новой силой, сбивали с ног, загоняли в угол. Кроули привык справляться со всеми своими проблемами алкоголем и большим количеством сна, но эту неделю он почти не мог спать. Только с таблетками. Только с алкоголем.       Завтра будет тяжелый день.