Ближе к концу

Алекси раздавал интервью направо налево о том, как Дэниель гладко вписался в нашу компанию, и что он оказался «нашим парнем», что мы сразу его приняли. Конечно, это была полнейшая чушь, и самая бесстыдная. На деле Дэниель был бельмом в глазу среди нас, и это сказывалось на всем, что происходило в группе, как в рабочих, так и в личных отношениях. Я общался с ним мало, и это было для меня тяжело. Я едва ли мог понять, почему именно он играет с нами, и уж тем более не мог претендовать на то, чтобы понять, что он за человек. Взять питомца было почти единоличным решением Алекси, с одной стороны потому, что он понимал, что ему нужен тихий и покорный человек, который будет трудолюбиво исполнять свои обязанности, а с другой – потому что знал, что наша мафиозная семья, и без того уже находящаяся в кризисе, нуждается в некотором отвлечении от проблем внутри на проблему извне. Дэниель был тем ребенком, который должен был спасти брак. И именно Алекси стал его патроном, стал заниматься им, стал лично сидеть с ним в студии и посекундно контролировать то, что им играется. Именно он взял Дэна на себя, общаясь с ним, выпивая с ним по вечерам, делясь с ним абстрактными идеями о музыке – но, конечно, он держал его на расстоянии вытянутой руки. Не понимаю, что получал от этих отношений Дэн, но Алекси, с пеной у рта доказывая нам, какой Дэниель, оказывается, незаменимый кадр, сам становился отстранённым и привычно угрюмым, когда дело доходило до их личного общения. Алекси нужен был не Дэниель, а начать все с чистого листа. Ему нужен был человек, который очаруется им, и заставит его самого поверить во вновь прибывшую былую мощь и славу. И Дэниель преданно пошел за ним, с удовольствием купаясь в снисходительности Алекси, когда тот, в действительности, всего лишь был утомлен. Новый человек добавил ему энтузиазма ненадолго, и когда эффект новизны прошел, Алекси снова погряз в своих сомнениях. Признаюсь, я следил за их отношениями. Мне это важно было. Да черт знает, почему именно. Мне хотелось проникнуть туда, оказаться между ними, невидимкой, подслушать их разговоры, проследить за безэмоциональным, снисходительным и рассеянным исхудавшим лицом Алекси, проследить, как он смотрит на нового... друга, наверное, – мне хотелось быть там. Но только невидимкой. Хотелось знать, но не хотелось связываться. И я точно знал, что Алекси не видит в Дэниеле друга, что бы он сам о том ни говорил и как бы сам Дэниель ни хотел верить в дружбу с Алекси Лайхо. Так уж вышло, что я его знаю наизусть, и меня новыми друзьями не обманешь. Как и не обманешь спонтанными, полными слащавой голубоватой радости тусовками с этими моложавыми парнями в лосинах, с которыми он так любит играть каверы на Motley Crue, и ради которых можно даже отложить очередную поездку к даме сердца. Наверное, так и выглядит кризис среднего возраста, и Алекси его переживал почти так же остро, как кризис двадцати. Разве что только не резался. В общем, Дэниеля он держал подле себя, и вполне вероятно, что он, по пьяни, нет-нет да и всплакнул бы ему о чем-нибудь личном, но для меня было совершенно ясно одно: Алекси просто не видит в нем равного себе. Что бы это ни значило. Дэн хороший гитарист и профессионал, но не более – к Лайхо не подберется. Да и не в гитарах дело. Как бы Алекси ни нужны были новая страница в истории и очарованные глаза собеседника, он все глубже закрывался в себе, и только разве себя тешил, общаясь с новым гитаристом и убеждая себя, что сделал правильный выбор, решив пересмотреть кадровую политику. Я возьму на себя дерзость предположить, что в действительности ему нужен был лишь человек, который сможет покорить его, неприступного и недосягаемого, и которому он сам захочет покориться. Да сомневаюсь я, блять, что существуют такие люди. Ну, только если эта его австралийская ш... Женщина, с ее методами карательной психиатрии. О, да, чем больнее, тем приятнее. Алекси известный мазохист. То роковое решение нашего фронтмена не обсуждалось ни в студии, ни за ее пределами. Мне было как-то неуютно, и постоянно казалось, что над нами всеми, между слов, между взглядов висит этот немой вопрос – «Неужели мы просто выкинули Роопе?», но вслух никто таких вещей не говорил. Все катилось под откос, но каждый делал вид, что ничего не происходит. У всех все отлично. Группа работает. Новый альбом продается, пусть каждый уважающий себя музыкальный критик и написал уже, что Лайхо теперь не тот. Нам нечего миру доказывать, нам семьи кормить нужно. Так что все продолжается в том же духе. Роопе пил. Безбожно. Конечно, нужно было что-то делать. Нельзя было закрывать глаза на бесконечные прогулы и срывы репетиций. Мне все равно казалось это слишком жестоким – мужик не заслужил этого. Не тогда, не в тот период, ему нужна была помощь, а не увольнение... но был один нюанс: Алекси и теперь уже его отношения с алкоголем. Кажется, настолько беспощадный сценарий был разыгран именно из-за железного решения Алекси бросить пить. И он держался. Довольно долго. Я думал про Роопе каждый божий день, хоть и предпочел бы навсегда забыть о нем. А Алекси делал вид, что спит спокойно, и ничто его не гложет, и сколько бы я ни заглядывал ему в глаза после очередной удачной репетиции с Дэни, где тот опять филигранно сыграл все, что ему было надиктовано, Алекси не говорил ни слова. Что кончено, то кончено, а застревать в прошлом мы не любим. Не помню, когда он сорвался, меня рядом не было. Наверное, вместо меня там сидел Дэн. А когда он сглупил и не сдержался перед нами – так вообще кулаки чесались ему морду начистить. Так и хотелось этому козлу на мозоль надавить и сказать: «Ну что, не спасся? Зря турнули Роопе?», но что-то меня в тот момент остановило. Хотя ужасно хотелось, чтобы совесть его жрала так же, как и меня самого. Потому что я ничего не сделал. И Хенкка ничего не сделал. И Яска тоже. Ни с Роопе, ни с Алекси. После ухода Роопе наше с ним общение окончательно дало трещину, и в те редкие моменты, когда мы вынуждены были остаться наедине, мне хотелось поскорее сбежать. Мне тяжело было выносить молчание рядом с ним, а говорить было не о чем. Ни о группе, ни о его делах, ни о моих делах. Ни об этой его пизде крашеной, ни о чем. Уж тем более не было у меня сил говорить с ним о Роопе. Была еще одна тема... но я уж скорее обсужу с ним политику, чем буду ворошить этот давным-давно похороненный труп. Для «нас» – труп, а для меня кое-что, что до сих пор еще немного меня греет. Пусть даже ты не хочешь этого знать. Для меня удивительно это. То, что я сумел пронести эту любовь к тебе через все эти годы, через все то мракобесие, которое между нами было. Я морщусь, называя это горькое чувство «любовью», но с тобой, засранцем долбаным, по-другому и не сформулируешь. Ты говоришь, что Дэниель теперь единственный, кто тебя по-настоящему понимает. Мне это в лицо кричишь, а я вижу, как у тебя подергивается нижнее веко. И мы общаемся все меньше, потому что ты стабильно раз в два месяца упездываешь, сверкая задом, в свою Австралию, а если ты все-таки умудряешься оказаться дома, там, где твой настоящий дом, то Дэни тут как тут – и вот вы уже мирно пьете, обмениваясь ненужной информацией, а когда я вижу тебя опять, несколько месяцев спустя, я понимаю, что, когда видел тебя в последний раз, ты был на пять килограммов здоровее. Милый мой, для меня это огромная загадка, – то, почему я всё ещё люблю тебя. Только толку от этого с гулькин нос. Люби-не люби, у тебя одна только песня. Я, видимо, не смог заставить его страдать достаточно, чтобы он чувствовал себя живым. Потому что в моей парадигме счастье заставляет тебя чувствовать жизнь, не боль. Зато эта женщина может его заставить страдать. Я думаю, она его приворожила. Ну или у него внатуре крышу сорвало под сорокет, потому что я его не узнаю. Может, ему просто не стыдно пить рядом с ней, потому что рядом с нами – очень стыдно. И добавить еще туда ряженых тридцатилетних мальчишек с косметикой на глазках и с их гейской музыкой, о которых мы тоже не говорим. Все знаем, но не говорим. Он, наверное, сгорает от стыда и отвращения к себе, если хоть на секунду успевает задуматься о том, что делает. И Дэниеля туда же, но для других целей. Потому что я готов поклясться, что Алекси с ним не спит. Я просто слишком хорошо его знаю. Черт возьми, Дэни наверное даже не в курсе, что у него гипотетически есть шанс узнать Алекси... «с другой стороны». Если тот ему не проболтался, конечно, о своих пригрешениях. В прочем, это невозможно. Это даже звучит смешно. Да, все это просто слова на ветер. Язвить можно бесконечно, а заткнуть эту чертову дыру внутри меня нечем. Любил, люблю, и буду любить, но хоть когда-нибудь это что-то меняло? Не понимаю, правда, почему ты каждый раз возвращаешься. Может быть, кусаешь подушку в этой ебаной Австралии по ночам, и мочишь ее своими слезами, я не знаю. Без понятия. Уехал бы уже, и хуй с этой группой, едь к женщине, заботься о ее дочерях, корми ее собак, позволяй трахать себя страпоном, потому что скорее всего это она тебя трахает, а не наоборот. Фантазирую просто. Но ты приезжаешь. На Рождество, весной, активно работаешь, валишь обратно, а потом я вижу тебя в августе. Смотришь на меня тусклыми голубыми глазами, в нашу единственную вне-рабочую встречу, когда ты сумел выкроить время для меня. Выкроить – громко сказано! – единственный раз за последний год, когда ты захотел меня увидеть. Смотришь, молча, смотришь, а я не знаю, что тебе сказать. Попроси, я помогу тебе. Не знаю, как, но я найду способ. Я бы попытался. Глаза, то ли голубые, то ли серые, то ли выцветшие, бесцветные, тоскливые – ужасно, а ты глядишь на меня ими, и все, что я могу сделать, – только вздохнуть опять. Алекси, да блять, Алекси, это я, я здесь, с тобой, я всегда был с тобой, я здесь для тебя, ты будто забыл, что я есть, ты будто забыл кто я. Алекси, это всё ещё я, и я, сука, мог бы... А мог бы? Ты молчишь. И я молчу. Ночью ты улетаешь в Австралию. Мне остаётся только ждать Рождества.

***

— А ты что, ревнуешь меня? — стучит рукой по небольшой барной стойке у меня в гостиной, на что посуда, вместе с бутылкой светлого нефильтрованного, отзывается звоном. Ты не пьешь, ты не пьешь, мой хороший, я знаю. Это только за встречу. Его до сих пор тусклые глаза вдруг заблестели, будто десять лет назад. Я так давно не видел этого блеска. Оцениваю его взглядом, долгим, мучительным. Что я сейчас могу сделать с ним? Кто мы друг другу? Опять приходится отвечать на этот вопрос. Каждый раз мы почему-то чего-то друг о друге не знаем, как и о нас самих. Знаю одно: этот огонь я могу потушить. Хочу ли я этого, или нет, именно это я и сделаю. Вскидываю брови, прикрывая глаза, и вздыхаю. Алекси смотрит на меня, не моргая, но когда я открываю глаза вновь, то вижу, что он смотрит на меня с нетерпением. Выжидающе. С... надеждой? На что надеется? Что мне не все равно на его отчаянные уловки? — Ревную, говоришь? — равнодушно произношу я, скучающе окидывая его с ног до головы взглядом. Крошечный, худой – тощий, и уже давно не злой, а просто уставший. Смертельно уставший, маленький, эфемерный сгусток тускнеющей энергии, всё ещё немного напоминающий человека. — Ну, Алекси, поздновато для ревности, если честно. Мне просто тебя жаль. Его вдруг затрясло. Он растерян – я вижу это. Стоит, не дыша, прямо передо мной, и все, что теперь отражают его глаза, это глухая боль. Мне ненавистно то, что я хочу обнять его. Фоновое желание, неисполнение которого не принесет мне почти никакого дискомфорта или, тем более уж, разочарования. Мы стали чужими людьми. Не понимаю его реакции. Да куда мне, понимать Его, я уже и не питаю надежд разобраться, что там с ним опять стряслось, и какие демоны опять поселились у него в мозгах. А ему действительно больно. Как бы он ни морщил лоб, хмурясь, надеясь это скрыть. Интересно, из-за того ли, что не удалось опять поиграть на моих нервах? Я не понимаю, верю ли я ему. Он стоит, напитываясь ядом собственных эмоций, и я думаю, что с минуты на минуту он просто сольётся отсюда. Потому что, скорее всего, ещё чуть-чуть и яд станет невыносимым. Думаю. Больно, потому что все кончено? Больно, потому что мы друг другу – старые, утратившие былую связь друзья, которые уже и поговорить не могут просто, без трагедии? Больно, потому что до сих пор любишь воспоминание, которое видишь вместо меня настоящего? И мне больно. Потому что именно воспоминание я вижу, когда смотрю на твою иногда случающуюся улыбку. Увядшую, изможденную, улыбку Лайхо, которая когда-то была улыбкой Аллу.