Тени под кожей

После тайм скипа Усопп улыбался чаще всех. Громкий смех, новые истории, громкие обещания. Он сам называл себя "снайпером из ада" и хвастался силой, которой никогда раньше не имел. Но внутри оставался всё тем же мальчишкой из деревни сиропа - напуганным, сломленным, уставшим. Его храбрость была наполовину ложью, наполовину криком о помощи. И это видел только один человек - Санджи. Вечерами, когда все расходились по каютам, Усопп сидел на палубе, сжимая маленький нож для резьбы. Лезвие оставляло тонкие белые царапины на ладонях. Иногда - красные. Кровь капала на дерево, и он закрашивал её смехом, если кто-то случайно проходил мимо. Но Санджи видел. Всегда. - Ты опять не ел весь день, - сказал он однажды, выходя к нему с подносом. - Да ерунда, просто не голоден, - Усопп усмехнулся, спрятав руку в карман. - Не пизди мне, - резко бросил Санджи, ставя еду рядом. - Я повар, я вижу, кто ест, а кто гниёт изнутри. Тогда Усопп впервые встретился с ним глазами. Взгляд был пустым, как штормовое море. С того вечера всё изменилось. Санджи начал держаться рядом. Курил возле него ночами, садился рядом, слушал его сбивчивые слова, не перебивая. Усопп иногда говорил страшные вещи - что он слабее всех, что его место давно должно было достаться кому-то другому, что команда не заметит, если он исчезнет. - Ты думаешь, ты обуза? - однажды спросил Санджи, давясь дымом. - А я вот думаю, что без тебя мы бы давно проиграли. Чёрт, Усопп, ты наш глаз, наша дальняя рука. Без тебя мы бы не смогли дышать. - Ты просто так говоришь дабы поддержать меня?, - тихо усмехнулся снайпер. - Я же всегда трусил. Всегда убегал. Даже после этих двух лет - я всё ещё тот, кто убегает. Санджи сжал его руку, на которой были свежие царапины. - Может, ты и убегаешь. Но ты всегда возвращаешься. И это важнее всего. Усопп впервые позволил себе всхлипнуть, спрятав лицо у него на плече. Иногда они сидели рядом и разговаривали до рассвета. - В детстве я врал, потому что боялся правды, - говорил Усопп. - Я всегда знал, что отец ушёл, что мама умирает. Но я лгал, чтобы казаться сильнее. Я не хотел, чтобы меня жалели. - Ты не лгал, - возражал Санджи. - Ты спасал себя. Враньё - это был твой доспех. - Доспех треснул, - горько усмехался Усопп. - И внутри там ничего нет. Санджи не спорил. Просто обнимал его крепче. Иногда он приносил тарелку супа и садился рядом, наблюдая, как Усопп нехотя делает пару ложек ради него. Иногда он подмечал, что у Усоппа дрожат руки, и накрывал их своей ладонью, не давая ножу упасть. Сближение между ними пришло странным образом - без слов, без признаний. Это не было дружбой и не было любовью. Это была зависимость, боль, попытка дышать в одном ритме, чтобы не утонуть. Усопп цеплялся за Санджи, будто за последнюю верёвку. Но внутри он всё равно оставался разорванным. - Ты же сильный, Санджи, - сказал он как-то ночью. - Ты нужен. Ты незаменим. А я... я пустое место. - Сука, - прошипел Санджи, затушив сигарету об палубу, - ты даже не понимаешь, как мне больно это слышать. Я тоже ломался. Но я выбирал жить. Ради них. Ради нас. - А я не умею... - в голосе Усоппа звучала тишина. И Санджи впервые понял: это не просто слабость. Это - война внутри, которую нельзя выиграть. Он пытался быть его бинтом. Говорил, что раны - это часть человека, что шрамы делают его настоящим. Усопп отвечал, что бинты тоже рвутся. И Санджи боялся, что однажды не успеет подхватить его. Но потом случилась та битва. На очередном острове команда потеряла кое кого. Смерть ударила по ним, но только Усопп рухнул окончательно. Он винил себя, кричал, что промахнулся, что не успел прикрыть, что всё его вина. В ту ночь он не пришёл к Санджи. Утром Санджи нашёл его. Каюта пахла кровью и деревом. На столе стоял маленький недоделанный кораблик. Нож был рядом. Усопп лежал на полу, бледный, почти прозрачный. Санджи бросился к нему, тряс его, кричал, звал Чоппера. Пульс ещё бился - слабо, но бился. И всё же - Усопп умер до того, как Чоппер добежал. - Я... устал... - прошептал он на последнем дыхании. - Прости... И закрыл глаза. Санджи сидел с его телом, пока не забрали. Он не закурил ни одной сигареты. Его руки дрожали, но слёз не было. И когда они закапывали Усоппа он молчал. Только смотрел на море. "Ты спрашивал, буду ли я любить твои тени. Дурак... Я и сам стал тенью без тебя". Команда шла дальше. Но для Санджи каждый выдох отдавался пустотой. Он готовил, дрался, шутил - но внутри горел лишь один вопрос: "Почему я не спас?" Он больше никогда не позволил себе смеяться по-настоящему. В его глазах не было прежнего огня. Лишь угли, тлеющие от потери. Ночами он выходил на палубу и смотрел в пустоту, где когда-то сидел Усопп. Ветер развевал волосы, и ему казалось, что он слышит слабый смех. Он зажигал сигарету, но бросал её через секунду - дым давил в груди. - Ты хотел исчезнуть, - тихо говорил он в море. - Но исчез и я. Вместе с тобой. Философия боли так проста: некоторые сердца слишком хрупкие, чтобы выдержать мир, который требует только силы. А некоторые - слишком любящие, чтобы пережить потерю. Море унесло обоих - одного в глубину, другого в вечную тень. И если прислушаться в ночи, то на палубе всё ещё можно услышать тихий стук ножа о дерево, будто память отказывается отпускать того, кто всегда называл себя трусом. Но трусом он не был. Он просто был человеком, который слишком долго таил боль. А Санджи навсегда остался тем, кто держал его за руку и всё равно не смог удержать.