Нагадал тебя себе

      Допустим, что план с привлечением альфы через двух… голубых друзей оказался затеей так себе. Как минимум потому, что на утреннем подъёме первым, кого увидел Чонгук, был запыхавшийся Юнги. Тот буквально вынырнул из тени, подскочил к заспанному омеге, которого часа три назад от перевозбуждения и собственной смелости уже едва не разобрало на винтики, затащил его в укромный уголок и прошипел:       — Если об этом кто-то узнает, ты первый, кого я буду подозревать. Поэтому держи рот на замке. Тэхёну я уже сказал, чтобы молчал, но ты у меня на счетчике, потому что Ким никогда не выдаст. Усёк?       — Слушай, мне нет нужды трепаться, ладно? Мне дела нет до того, какие и у кого отношения. Любите друг друга и живите спокойно… — выдохнул Чонгук шёпотом, озираясь.       — Кто сказал про любовь? Потискались и разошлись. Так что не трепись!       — Ладно. Как скажешь…       Он хотел ещё что-то добавить, но Юнги уже рванул прочь с такой скоростью, что оставил за собой только облачко личного недовольства. Чонгук же получил собственное адское расписание. Шесть утра, папу вашего! Кто вообще встаёт в такую рань? Ах да. Лагерь. Подойдя к двери Намджуна, постучал костяшками по косяку. Минуту спустя появился бодрый, до отвращения свежий альфа.       — О, Чонгук-а. Я уже пробежку сделал. Сейчас быстро всех соберём, зарядка и завтрак, — кивнул он, закидывая полотенце на голое плечо. К слову, это было не единственное голое место.       — Ты бы оделся, — пробурчал Чонгук максимально незаинтересованно, тут же стремясь в свою комнату. Нужно было хотя бы взять ключ и закрыть дверь. Зубы он почистил, волосы пригладит потом. Переживут эти четырнадцать маленьких троглодитов его утренний вид.       В шесть тридцать раздался такой оглушительный сигнал, что, казалось, он поднял бы даже спящего медведя. Подростки вывалились из корпуса на траву. Лёгкая пробежка на месте, растяжка, упражнения на дыхание. И всё это под руководством сияющего Намджуна. Он ещё и орал, подбадривая всех: мол, дружнее, синхроннее, аккуратнее. Музыку напевал. Прямо с утра! Чонгук поражался его активности, лениво повторяя всё то, что показывал альфа, стоя позади подростков и мечтая о подушке.       — О, вы уже с зарядкой? Молодцы какие. Чимин-а, давай скорее! — донёсся не менее бодрый голос Тэхёна. И у Чонгука, который в попытке растянуться сел почти в проклятое плие, сердце упало прямо в спортивки. Он даже не причесан! Даже. Не. Причесан. — Чонгук, доброе утро!       — Д… Д… Да, — выдавил омега, покраснев, накинул капюшон и осел в растяжке так неудачно, что едва не вырвалось что-то неприличное и по боли, и по стыду.       — Тебе помочь? — Намджун оказался рядом так быстро, что это было уже страшно. Он аккуратно поднял Чонгука за плечи и поставил обратно в человеческое положение. — Ты же не разогрелся нормально, а уже в акробатические этюды полез!       — Иссусе! — простонал омега, сводя ноги и закатывая глаза. — Я вообще не спортивный…       — Не страшно. За две смены станешь почти атлетом, — гордо объявил утренний маяк надежды.       — Не планировал, — честно признался Чонгук и, морщась, двинулся к корпусу. А за его спиной Тэхён медленно оборачивался к Намджуну с таким лицом, как будто тот отправил его в ссылку по приговору лагерного трибунала.       Добравшись до комнаты, он едва провернул ключ, рухнул на кровать и простонал ещё мучительнее.       — Ну надо же так…       Но расписание не интересовало его страдания. Хотел он этого или нет, вожатый обязан работать. И ко второму часу пришло приятное осознание: тянет уже не так яростно, ходить можно, хромота уменьшается. Похоже, Будда смилостивился.       После завтрака и уборки домиков, а затем и утреннего сбора, детей можно было сплавить на тематические занятия, а самим заняться подготовкой к творческим мероприятиям, которые уже нависали огромной тучей. Чонгук томно вздохнул и направился к корпусу с актовым залом и клубом, где позже планировалась дискотека. Лелеял надежду, что дежурства распределят по пятницам по очереди, а не всей толпой. Он терпеть не мог шумную музыку.       Сев рядом с остальными вожатыми, начал слушать куратора. Тот вещал о фестивале, о вечерних программах и о том, что уже сегодня предстоят костры, игры, легенды лагеря, конкурсы и маршмеллоу. Чонгук даже расслабился. Отличный досуг. Тут хотя бы не надо гоняться за подростками, чтобы они не пытались проверить, сколько времени займёт поджарить собственную руку.       Тэхён сидел на другом конце ряда. Омега недовольно хмыкнул: видно его не было, но запах выделялся из всей этой какофонии так чётко. А рядом — Намджун с блокнотом, который записывал каждое слово. И тут омега сам не понял, повезло ему с напарником или нет. С одной стороны, альфа был идеальным: ответственный, активный, работящий. Из такого преподаватель получится легендарный. С другой — его активность играла против всех законов мироздания.       — Чонгук-а, а давай на фестиваль забацаем что-то вроде гадального клуба? — Намджун выдохнул с энтузиазмом. — Тут такого ещё не было, а дети ведь приезжают каждый год. Надо разнообразить!       Омега перелистывал предложения одно за другим: таро… шар… кофейная гуща… предсказания… гадалка? Глаз дёрнулся. Сам по себе. Без его участия.       — Только не говори мне…       — Всё верно понял! — сиял альфа. — У тебя глаза чёрные, прям как в душу смотришь. Убедительно будет!       Нет, активность Намджуна ему категорически не нравилась.       После ужина их ждала творческая часть, где подростки пытались проявить себя во всей красе. Здесь Чонгук впервые за день отдохнул душой: его пытались нарисовать, слепить, вышить, один вообще зачем-то решил спеть оды любви. Голос, кстати, оказался приличный, но омеге уже было всё равно — ноги ныли, мозги плавились, впереди маячили костры.       В семнадцать тридцать, прям как по часам, куратор созвал всех в центр главной поляны. Сумерки только опустились, и несколько костров вспыхнули ярко. Свет приманил целую орду комаров. Чонгук не успел даже присесть на бревно, как уже отбил себе всё на свете, пытаясь отмахнуться и спасти последние миллилитры родной крови. Это, разумеется, не помогло. Спустя три минуты он обнаружил на себе булки разных диаметров — на ногах, на руках и…       — Ничего себе тебя укусили, — Чимин присел рядом и, прищурившись, всмотрелся ему в лицо. — На половину рожи…       — И тебе доброго вечера, гадюка, — прошипел Чонгук и мигом подсел ближе к Намджуну. Лишь бы подальше от Пака. Тот, конечно, такой расклад просто так не оставил. У него был рычаг куда хлеще.       — Тэхён-а, тут место свободно, садись рядышком, — пропел, растянув губы так широко, что у Чонгука зачесались руки всунуть этому артисту в пасть самый огромный маршмеллоу, которыми их заранее затарили ещё до выхода на поляну.       — О, Чимин, подвинешься? Я хотел кое-что с Намджуном перетереть, — ответил альфа и… подвинул Пака, а сел не с Намджуном, а между Чимином и Чонгуком.       Омега тут же натянул капюшон до бровей. Шедевральные новые «булки» от комаров нужно было прятать любой ценой. Жаль, что не те «булки», которыми он бы с удовольствием похвастался. Совсем не те. Тех, увы, природа выдать забыла.       — Чего у вас? — повернулся Намджун, насаживая маршмеллоу для детей на шпажки, потому что, разумеется, в четырнадцать лет они сами проткнут себе артерию, если доверить им эту миссию. — Нормально обустроились? Черти вам нервы не выедают?       — Да нет, отличные ребята. Мы с Чимином прям отдыхаем. Весёлые, активные, но послушные. Я ваших увидел издалека и думал умереть от смеха от этой радуги, — Тэхён улыбался так привлекательно, что даже под капюшоном у Чонгука стало светлее. Омега машинально отзеркалил эту улыбку и уставился на костёр, делая вид, что его не трясёт. — Какие планы на фестиваль?       — Не скажем, — Намджун хитро прищурился и наконец закончил снабжение сладостями. — Оставим всё сюрпризом? До него ещё несколько дней, так интереснее. Правда, Чонгук?       — О да… — прошептал омега и, собрав все шпажки, поднялся, подзывая детей.       Время тянулось почти приятно — если бы не чудовищное стеснение и эти комариные укусы, что жалили даже через толстовку. Почему его едят, а остальных нет? Намджун с Тэхёном сидели как два сияющих памятника, даже не шелохнулись, наблюдая за огнём и наслаждаясь своей порцией. А Чонгук? Чонгук чесался как прокажённый. Или как мартышка на ярмарке. А этим двоим — хоть бы что!       Через полчаса куратор объявил начало вечера лагерных легенд. Сначала пошли какие-то приторные истории про дружбу, первую любовь и внезапное раскрытие талантов. Чонгук уже всерьёз подумывал вырубиться на плече у Намджуна, если бы не сидящий рядом ангел со светлыми волосами. От них становилось физически плохо, потому что его запах снова лез в нос. Кокос бил такой силой, что Чонгука слегка потряхивало уже не от нервов, а от лёгкого возбуждения. Течка только через два месяца, переживёт, но ощущения подозрительно похожие.       Тэхён незаметно придвинулся ближе, а Чонгук так же незаметно сдвинулся к Намджуну. Ещё чуть-чуть и они образовали бы мигрирующую цепочку. Минут через пять старший альфа не выдержал и шикнул так громко, что чуть сам с бревна не навернулся. Пришлось сидеть как воробьи на проводе. В рядок, но нахохлившись.       — А есть ещё легенда про тринадцатый корпус! — крикнул кто-то из другого отряда. — В прошлом году слышали! Там говорится про старый дневник, который каждый год находят новые дети или вожатые. Тетрадь обычно лежит под матрасом. Записи заканчиваются датой много лет назад, но последняя строка часто совпадает с тем, что сейчас происходит в лагере. Стоит прочитать вслух, и события начинают повторяться, только развиваются дальше, чем в тетради написано. Говорят, тот, кто допишет дневник до конца смены, может загадать любое желание.       — Да, такая история и правда существует, — улыбнулся куратор. — В прошлом году кто-то находил подобную тетрадь. Этим и славится тринадцатый корпус.       — Решено! — воскликнул Намджун, смотря на свой отряд огненными глазами. Костёр просто в глазах отражался. — Все сегодня идём на поиски дневника перед отбоем!       — Да ну… — прошёл шёпот среди подростков. — Неужели кто-то в это верит? Чушь какая…       Но вдохновлённого Намджуна уже было не остановить. Он поднял всех, приказал собрать мусор, вещи, проверить карманы, ботинки, достоинство, и погнал отряд в сторону выхода. Чонгук тоже поднялся, отряхнул прилипшие маршмеллоу, огляделся, забыв, что сидящему Тэхёну может быть видно, что скрывает его капюшон. И тот, конечно, посмотрел. Наклонился, тут же сморщив нос. У омеги сердце выпрыгнуло.       — Укусили сильно? Ужас, — тихо. Вот и всё. Теперь он урод, на которого слетаются все местные комары. Ну почему, ну почему он не подумал, что тот увидит? Теперь бежать надо немедленно. — Я тебе мазь занесу перед отбоем. С отёком быстро справится. Больно, должно быть...       Альфа поднялся и потянулся снять капюшон. Это стало последней каплей.       — Не надо, — выдохнул Чонгук, почти заикаясь. И, даже не дожидаясь своего отряда, сорвался с места и понёсся в сторону корпуса. Как был. Как мог. Как трус, который спасает свои покусанные булки.       — Двинутый, — покачал головой Чимин, собирая десятилеток.       — Стеснительный просто, — Тэхён улыбнулся едва заметно.

***

      Благодаря этим самым булкам Чонгук почти не показывался возле седьмого корпуса ни на следующий день, ни через день, ни даже через два. Ходил гуськом за Намджуном, на общие сборы отправлял того одного, прикрываясь своей «травмой» от высококачественного утреннего плие.       Альфа-напарник, как считал Чонгук, был слишком наивным, поэтому верил всему безоговорочно, хотя иногда в глазах мелькала тень подозрения. Причины для неё были. То застанет Чонгука под потолком, где тот зачем-то вкручивал новую лампочку в пятой комнате. То увидит, как омега драит коридор с такой прытью, что и намёка на болевые симптомы нет, хотя, по логике, он должен был хромать, охать и страдать. Но Намджун, как истинный джентльмен, решил это игнорировать. Причину он прекрасно знал.       Чонгука же гораздо больше напрягало другое. Фестиваль приближался быстрее, чем хотелось, а идей у Намджуна было до смешного мало. Договорились, что омега соберёт больше информации о том, как можно реализовать задумку, и как при этом задействовать всех подростков. Ключевым словом было «всех». Чонгуку приходило на ум только тематическое кафе при гадальном клубе. Потому что четырнадцать гадальщиков — это уже не клуб, это филиал дурдома. Какой в этом смысл?       В актовом зале он наткнулся на бутафорию, которая явно пылилась тут не один год. Чалмы, конечно, не нашёл, зато выудил белоснежную повязку на голову, странную цепочку, назначение которой оставалось загадкой, но решил обдумать потом. Отыскал чёрный плащ с глубоким капюшоном, а рядом лежали огромные золотые браслеты.       Посмеялся над тем, как будет выглядеть в этом наборе, но, вместо того, чтобы просто представить, решил примерить. Надел всё вышеперечисленное, нашёл в подсобке зеркало во весь рост и уставился на своё отражение. Ну, красавец.       И тут его осенило: можно подвести глаза чёрным, сделать хной какие-то загадочные узоры. Хна была — традиционно последний день проходил в разрисовывании детских рук. А вот чем подвести глаза и как это вообще делается — вопрос. Чонгук не увлекался косметикой. Вообще. На ум приходил только один вариант, и от него его перекосило. Пак Чимин. Эта змея наверняка привезла половину чемодана косметики. Такое добро у него найдётся. Вопрос только в том, что потребует эта гадюка взамен. И вопрос второй — стоит ли вообще соваться в седьмой корпус. Даже с уже почти прошедшим укусом на лице.       К Тэхёну хотелось. Ох, как хотелось. Но Чонгук всё ещё стыдился произошедшего у костра. Момент позора до сих пор всплывал в голове, и от него бросало в жар ничуть не меньше, чем от кокоса.       Сняв с себя все украшения гадалки, переоделся и направился обратно к тринадцатому корпусу. По пути заметил двух альф, которые юрко забежали за угол. Юнги мог врать сколько угодно, но они не просто тискаются. Чонгук был уверен, что у них отношения, да ещё и не первый месяц. То, как Хосок смотрит на Юнги, словами не описать. Чонгук прекрасно понимал этот взгляд. Потому что сам так смотрит на Тэхёна. Мин может ерепениться сколько душе угодно, но симпатия между ними есть. Причём такая, что по ночам светится.       Дойдя до своей обители, заметил Чимина. Тот, как по заказу, отделился от лучшего человека на земле. Причина была туманная, поэтому Чонгук решил подкрасться сзади, как достойный представитель испуганной фауны.       — Выполз из клубка? — прошипел он ему прямо в затылок.       — Аааааааай, блять! Чтоб ты… — дальше понеслось нецензурное, а Чонгук поспешил закрыть уши, потому что в методичке по сквернословию это не числилось. Открыл их только на моменте: — Ну, нельзя по-человечески относиться?       — А кто тут человек? — ухмыльнулся омега. — Ты чего тут забыл?       — Я Намджуна ищу, — Чимин вдруг закусил губу и резко затих. — Хотел кое-что попросить. Не знаешь, где он?       — Внутри. Раз я тут — где ему ещё быть? Заходи, я скажу, чтобы он вышел, — в голосе неожиданно прорезалась любезность, которой он сам от себя не ждал. Хотя, если подумать, лезть в чужие дела он права не имел. Он же не Пак, у него совесть есть. — Ну?       — Не пойду… — Пак поёжился. — Я… не хочу навязываться.       У Чонгука челюсть отвалилась. Кто не хочет навязываться? Чимин? Да что за сюр? Если только…       — Ты втюхался в Намджуна? — почти прокричал, за что моментально получил ладонью по губам, а потом и вовсе зажатый рот.       — Иди и просто скажи ему это, зачем вопить? — шипела эта подколодная змея ему в ухо. — Да, втюхался. И что? О твоей любви к светлому ангелочку и так всем ясно.       — Эфа комy эфе там яфно? — прохрипел Чонгук сквозь ладонь, потому что разговаривать, будучи заложником, было той ещё задачкой.       — Мне, Намджуну, Юнги, Хосоку. Да всем ясно, кроме Тэхёна, который никак не врубится, что такой тихоня рядом с ним забыл, — Чимин наконец отпускает его рот, стряхивая слюну. — Признался бы уже. Чего постоянно глаза прячешь? Не укусит он. Ну скажет, что нет, и всё. Ты же не надеешься с таким, как Тэхён, встречаться?       — У тебя есть чёрная подводка? — выдал внезапно Чонгук.       — Есть… а что? — Чимин моргнул, уверенный, что его сейчас разыграют.       — Одолжи на фестиваль.       — Ладно, — пожал плечами Пак. — Могу и накрасить. А то я тебя уже вижу, лицо будет такое, что лучше бляд…       — Намджун? — Чонгук вдруг улыбнулся так ехидно, что Пак чуть не проглотил язык. — А мы как раз тебя обсуждаем.       Альфа со вздохом подходит ближе, кладёт широкие ладони на плечи омеги. У Пака глаза расширяются до предела, губа дрожит.       — Чонгук-а, выручай, — глухо говорит Намджун. — Голова трещит. У тебя таблетка была…       — Да. Пошли, дам, — мгновенно кивает омега, разворачивается к альфе… и попадает прямо в его медвежьи объятия, икая от шока.       Чимин обиженно всхлипывает, не скрываясь от взгляда огромного альфы, который проводил его до последнего сантиметра горизонта, потому что омега рванул так стремительно, что с земли поднялась пыль, а ветер едва не подмигнул вдогонку. По пути он ухитрился врезаться в Тэхёна, выходящего из-за угла. Тот как раз искал Чимина после дневного сна. Немая сцена. Звенящая тишина. Пак поднимается, снова шмыгает носом и устремляется к седьмому корпусу злым, резким шагом, не оглядываясь.       Тэхён же замирает на месте, наблюдая, как Намджун, ничуть не смущаясь, стискивает Чонгука в объятиях настолько крепко, что тот начинает икать — то ли от стеснения, то ли от внезапного приступа паники. На лице альфы мелькает эмоция, которой Чонгук никогда ещё не видел и, вероятно, не увидит, если Тэхён продолжит прятать её так тщательно. Ким останавливается, заставляя себя успокоиться, опускает глаза, стараясь избавиться от внутреннего неприятного ощущения, и, развернувшись, идет следом за Чимином.       Никто этого не заметил. Ни движения, ни взгляда, ни этой крохотной перемены. Кроме Намджуна, который едва заметно улыбнулся.

***

      Чонгук этого ждал с такой нетерпеливой дрожью, что сам удивлялся, как вообще дожил до этого дня. И нет, речь была не о проведении фестиваля, программа которого к этому моменту уже была готова до мелочей. Настоящее счастье наступило в тот момент, когда термометр три дня подряд показывал температуру воздуха выше тридцати пяти. А это означало одно — озеро. Живительное, ледяное, спасительное озеро, в котором можно утопить остатки нервов, комариные укусы, подростковое безумие и собственную драму, которую он сам же себе и придумал.       Сбор был назначен на десять утра, и в тринадцатом корпусе уже в восемь творилась какая-то немыслимая вакханалия. Подростки носились по комнатам, стучали дверями, размахивали полотенцами, спорили о купальниках, сравнивали прессы, демонстрировали свои едва оформившиеся бицепсы и пытались выяснить, будет ли на озере Чимин. Полнейший хаос. Броуновское движение, которому позавидовали бы физики.       Намджун пару раз рявкнул так, что даже у соседнего корпуса листья на деревьях дрогнули, а на третий рык подростков наконец накрыло просветление. Хаос прекратился, вещи были собраны, и через пять минут вся толпа уже вывалилась за порог и неслась к озеру со скоростью, достойной олимпийских медалей.       А вот среди вожатых всё было куда интереснее. После тех самых объятий атмосфера накалилась до такой степени, что казалось, её можно было разрезать ложкой. Чимин исчезал отовсюду, где теоретически мог появиться Намджун. А Тэхён… Тэхён даже не пытался скрывать, что теперь Чонгука не видит. Совсем. Как будто омега закутан в плащ-невидимку, причём с капюшоном.       Чонгуку от этого не было ни жарко, ни холодно. Он ведь не знал, что альфа видел тогда всё. Омега жил в прекрасном, уютном, почти коматозном неведении. Верил, что альфа просто вежливый. Просто заботливый к слабым омегам. Просто хороший человек, которому не сложно отнять вейп или накормить ужином. Ему казалось, что всё то, что было раньше — несколько слов, пара взглядов, одна спасательная рука на талии — это обыкновенная человечность. Не интерес. И уж точно не симпатия.       Где он, а где Ким Тэхён... Пфф. В какой вселенной такие пересечения вообще возможны? Так что Чонгук продолжал жить в своей удобной иллюзии, где альфа, совершенный и недосягаемый, не замечал его просто потому, что ему это не нужно. А не потому, что нечто болезненно кольнуло внутри при виде омеги в чужих руках.       Зато Чимин настораживал. И Чонгуку становилось стыдно, что он вроде как стал яблоком раздора. Хоть и случайно. Намджун замечательный, но как друг. А что до Тэхёна… Кто вообще может сравниться с Ким Тэхёном?       Томно вздохнув над своими же фантазиями, омега не сразу понял, что они уже добрались до озера. Подростки моментально разлетелись по берегу, кто-то уже шлёпнулся в воду и визжал как чайка. Ну да, младше Чонгука всего на пять лет, но омега чувствовал себя дедовской кружкой среди набора модных термосов.       — Ты иди с ними искупайся, я с берега послежу, — крикнул омега Намджуну, и тот тут же показал палец вверх, на ходу прикрикивая на очередного безбашенного подростка.       Вся эта игра в вожатых всё больше напоминала семейную пару из многодетной, слегка проблемной семьи, где дети находятся в стадии вечного пубертата, а взрослых слушают только под угрозой выселения. Ничего конструктивного из такой команды выйти не могло по определению.       Чонгук расстелил плед на песке, плюхнулся на него и уставился на омежек из отряда, которые уже вовсю мазались кремами. У него самого, конечно, крема не было ни капли. Обгорит — и бог с ним. Жить можно. Предусмотрительно остался в футболке, чтобы Тэхён, если случайно появится, не шарахнулся от вида выпирающих рёбер на его плоском теле. Да и вообще он никому ничего показывать не собирался. Стеснительный — ну да, в каком-то смысле.       — О, вы самые первые, — пропел Хосок, располагаясь рядом вместе со своим напарником. — Остальные к вам ещё не подтянулись?       — Нет, — покачал головой Чонгук. — Вы бы лучше за своими смотрели, они помладше, а уже в воду полезли.       — Вот черт, — выругался Хосок и рванул к берегу. — А ну вышли! — свистнул так мощно, что даже остальные дети подпрыгнули.       Стоящий по колено в воде Намджун тут же осознал, что его свисток где-то отсутствует, и взгляд у него стал таким потерянным, словно титры жизни пошли в обратную сторону. Чонгук прыснул от смеха.       А вот со стороны Тэхёна это всё выглядело куда менее забавно. Он видел, что омега сидел, смотрел на Намджуна своим искрящимся взглядом, даже кулак ко рту прижимал, умиляясь, как будто перед ним не друг-альфа, а щенок корги. В груди у Тэхёна что-то мерзко ёкнуло. Неужели опоздал?       — Ты купаться идёшь? — мрачно спросил Чимин, наблюдая ту же картину. — Или мне за ними присматривать?       — Иди, я подойду позже.       — Сказал бы ты ему уже, что тоже не равнодушен. Чего тянуть? Ты же понимаешь, что они оба в итоге сойдутся. Намджун таких обожает. Милые, трогательные, чистые. Всё то, что совершенно отсутствует во мне, — фыркнул Чимин, оставляя Тэхёна разбираться с десятилетками, которые тем временем пытались закопать одного бедолагу в песок по пояс.       Тэхён не знал, что с этим теперь делать. Ему всё это время казалось, что Чонгук смотрит на него с тихим, почти неуловимым интересом, из которого рождаются сигналы, куда красноречивее слов. Казалось, что есть что-то общее в их взглядах, какая-то незримая нить, что симпатия сочится. А теперь, выходит… Намджун?       Не то, чтобы друг был плох, вовсе нет, просто, совсем не тот, кого Тэхён хотел видеть рядом с этим омегой. Пусть бы забирал Чимина, они каким-то чудом умели складываться в одну систему координат, почти гармонично. Но Чонгука… Его отдавать не хотелось. Его Тэхён хотел бы оставить себе. И хотел давно.       Он даже не помнил, как давно всё началось. Полгода? Тропа к этому чувству была такой постепенной, что даты стирались. Он просто однажды увидел: зима, снег ночует на ресницах. Чонгук в варежках ловит снежинку, склоняется, рассматривает, как она тает на ладони, и улыбается так мягко, что внутри у Тэхёна хрустнула ледяная корка, которая наросла после бесконечных домашних ссор.       Тогда впервые за долгие месяцы он улыбнулся искренне, почувствовал в груди что-то щемящее. И с того дня отказывался от свиданий, от встреч, от предложений, которые поступали регулярно. Не из снобизма, а из честности. Потому что всё было не то. А Чонгук был тем редким сочетанием простых и необъяснимых вещей: чёрные глаза с тревожной глубиной, ресницы, подрагивающие от морозного воздуха, варежки, в которых прятались неловкие пальцы, кроличья улыбка, верящая в чудеса без всяких доказательств, и эта прозрачная, почти болезненная чистота.       От него веяло всем, о чем альфа думал, что никогда больше не почувствует: стеснением, хрупким теплом, нежностью, которой не пугают, а обезоруживают, внутренней красотой, проступающей сквозь каждое неловкое движение. Хотелось бы верить, что он не ошибся. Что всё это было не его выдумкой. Что омега действительно смотрел на него так, как ему казалось в те короткие моменты.       А раз так, почему бы не проверить? Решение приходит к Тэхёну так стремительно, что он сам удивляется собственной наглости. Лёгким движением снимает футболку, оставляя на себе только плавки, которые опускает чуть ниже, рассчитывая на эффект лабораторного взрыва: уж если отбивать омегу у соперника, то самым примитивным и действенным способом. Он бы предпочёл быть замеченным как человек, а не как набор красивых мышц, но время поджимает.       Пробегает взглядом по своим сорванцам: все заняты, визжат, тонут, всплывают, изображают акул. Пять минут у него есть. Он подходит ближе, выбирая именно ту траекторию, по которой упорно ползли глаза Чонгука, когда тот умилялся Намджуном в воде. Останавливается прямо перед ним. Омега поднимает взгляд, и это зрелище стоит всех фестивалей мира.       Сначала он часто и обескураженно моргает, пытаясь сфокусироваться. Видит голые ступни, потом голеностоп, икры, колени — настолько великолепно-узнаваемые, что у омеги вспыхивают щёки, румянец разрастается до ушей, а из горла вырывается едва слышный, микроскопический ик. Узнал? Конечно, узнал. И у Тэхёна внутри гулко отзывается торжество. Взгляд Чонгука дрожит, прячется под веками, потом падает вниз, и омега буквально утыкается лицом в собственные ладони.       — А ты чего не купаешься? — мягко пытается начать диалог Тэхён.       — Мне вообще холодно, — выпаливает омега скороговоркой, запинаясь на каждом втором звуке и не решаясь поднять глаза.       — Не думаю. У тебя плечи красные. Тебя кремом не намазать? У вас с Намджуном его наверняка нет, он никогда им не пользуется и потом ходит цвета варёного краба, — усмехается альфа, вспомнив прошлогоднюю вылазку.       — Не надо… — шепчет Чонгук и наконец отнимает ладони от лица. — Но, наверное, искупаться надо.       Тэхён делает вид, что не замечает ярчайшего, почти инфернального румянца на лице и ушах омеги, когда тот резко поднимается и мчится к воде такой скоростью, что альфа даже сделать шаг не успевает — один только золотой всполох мелькнул и исчез. Медленно подойдя, пытается снова заговорить:       — А футболка?       — В ней поплаваю, — судорожно кивает Чонгук. — Намджун, поменяемся?       — Да, без проблем, я уже наплавался, — выдыхает старший Ким, поднимая на плечи сразу двух подростков. — А вы со мной. За вами не уследить, сидите на берегу, раз до почтенного возраста так и не научились плавать.       Омега хихикает тихо, расслабляется чуть больше, вода у кромки прохладная, приятно обнимает лодыжки, спадает напряжение. А вот Тэхён смотрит на эту сцену с отторжением. Один сплошной Намджун. Сколько можно? Почему легко влюбить половину колледжа, но так чертовски сложно понравиться одному конкретному омеге?       — Чонгук, — тихо зовёт.       Подходя ближе, кладёт мокрые ладони на плечи, пока омега стоит по пояс в воде, и от одного этого прикосновения у Чонгука по спине проходит такая мощная судорога, что он не просто вздрагивает — выгибается всем телом и издаёт звук, не имеющий ни малейшего отношения ни к испугу, ни к холодной воде. Что-то между вскриком и тихим стоном.       — Прости, не подумал, что тебе будет так холодно, — отдёргивает руки, растерявшись. — Не хотел напугать.       — Н… Н… Н… Ничего, — выдыхает омега и обнимает себя руками, стуча зубами так часто, что альфа принимает это за стресс, за панику, за всё что угодно, только не за то, что реально творится. — Я просто испугался.       — Извини, — тихо, почти виновато отвечает Тэхён и отходит чуть в сторону, переключаясь на детей, чтобы не сводить обоих с ума.       Замечает мяч, плывущий отдельно, подхватывает, точно и красиво посылает в сторону ребят. Те тут же визжат, бросаются догонять добычу.       — Окунулся бы, тебе жар снять надо, — советует альфа.       — Мой жар сейчас смоет только прорубь, — шепчет Чонгук, продолжая стучать зубами и вцепляясь взглядом в линию, откуда из слегка приспущенных плавок выглядывают тазовые косточки. — Господипомоги…       Он подносит руку к носу, проверяя, не пошла ли оттуда кровь, потому что давление в голове, груди и промежности уже давно напоминает попытку вскипятить чайник. К счастью, всё сухо. Хотя ощущение обмана по всем фронтам.              Какое-то время всё так и остаётся. Тэхён бродит от одного подростка к другому, но неизменно держится в пределах полутора метров, отчего у Чонгука внутри постоянно щёлкает тревожный звонок. Он уже боится чихнуть, вдохнуть, пошевелиться — вдруг привлечёт лишнее внимание, которое и так давит. Как вести себя? О чём говорить? Зачем говорить, если Ким Тэхён прекрасно существует в этом пространстве и без него: то возвращает мячик хохочущим мелким, то пытается за три минуты научить всех подряд держаться на воде, то отбивается от Чимина, который вернулся в озеро и напоминает надутую рыбу-шар, фыркающую всякий раз, когда волна касается носа.       — Ты во сколько завтра придёшь? — Пак проглатывает обиду и делает вид, что всё спокойно.       — Думал забежать во время дневного сна, можно? — Чонгук сам удивляется, когда между ними вдруг начинает складываться диалог, не вызывающий желание утопиться.              — Хорошо, без проблем, — Чимин кивает, бросая быстрый взгляд на Намджуна, который построил детей в идеально ровный ряд и читает нотации. — Тогда было… больно.       — Ты решил поговорить со мной о личном? С чего бы вдруг? — омега резко оборачивается, пытаясь разглядеть хоть какое-то логическое зерно в этом водоплавающем создании. — Раньше тебя больше устраивало не разговаривать со мной, а отбрыкиваться от любых встреч в пользу своего имиджа, репутации и прочих придуманных тобой величин, да?       — Я и сам знаю, что кретин, — выдохнул Чимин, смотря прямо в глаза, желая наконец отдать старый долг. — Я поступил очень плохо, признаю. Тогда мне казалось, что нет ничего прекраснее того ощущения, когда тебя считают выше остальных. Да, за счёт чужой силы. С тобой мы бы пропали оба. В колледже всё стало иначе, там такие штуки уже не играют никакой роли. Но тогда… тогда я не мог поступить иначе, Чонгук. Тогда для меня было важнее не сидеть с тобой и обсуждать мангу, аниме, книги…       — Думаю, мне нравится, что ты хотя бы не отползаешь от собственной логики, но и я не могу отступить от своей. Ты вычеркнул меня тогда, значит, я не вижу смысла обсуждать с тобой твою личную жизнь сейчас. И все эти задушевные разговоры… Не понимаю их ценности.       — А ты более ранимый, чем я думал, — тихо усмехнулся Чимин, выходя на песок. — Ты нравишься Тэхёну. Не упусти шанс, ладно?       — Говоришь, чтобы я отстал от Намджуна? — Чонгук скептически прищурился, не веря ни единому слову.       — Нет, дурак, — Пак фыркнул, встряхивая волосы. — Говорю, потому что он ревнует тебя к нему. И если это будет продолжаться, он просто перегорит, как лампочка. У Тэхёна это первые чувства, я почти уверен. А первые всегда ярче: и радость, и боль. Подумай об этом.       Гадюка вылезает из озера с невиданной скоростью, сбегая с места преступления, оставляя омегу вариться в собственных мыслях. А Чонгук действительно задумывается. Чимин врать о таком бы не стал. Его можно называть любыми словами, но интриги плести в открытую — точно не его профиль.       Если так…       Омега медленно поднимает взгляд и встречается с глазами Тэхёна. Альфа смотрит так пристально, что появляется ощущение, будто он всё это время просто ждал движения, малейшего намёка, поворота головы именно в свою сторону. И даже когда взгляды сталкиваются почти болезненно близко, Тэхён не отстраняется. Наоборот — мягко улыбается своей тёплой квадратной улыбкой, от которой у Чонгука по шее и плечам расплываются робкие огненные пятна.       И в этот момент у омеги рождается план на завтрашний фестиваль.       Если Чимин прав… стоит попробовать.       Попытать своё маленькое, глупое, трепещущее счастье.