Синий

      Синий — это, вообще-то, очень хороший цвет. Он много чего символизирует. Печаль, например — но это больше голубой. А вот синий-синий, яркий такой — он, наряду с другими своими оттенками, символизирует волшебство, хотя в сказках чаще, но все же. На флаге России — веру, верность и постоянство, это Юра еще из учебника обществознания помнит.       Синий с белым — вообще убийственное комбо. Почти как небо с облаками, только в другом оттенке — опять же, флаг России. Еще слово «синий» почему-то напоминает слово «сильный», и спустя годы от этой ассоциации никак не получается отделаться. Для самого Юры, вот, синий цвет уже несколько лет ничего хорошего не символизирует. Синим цветом покрыта вся его комната — плакаты на стенах, футболка с большой цифрой «11» на спине и буквами фамилии над ней, шарф с крылатыми звездочками на концах и гордым «Летчики, вперед!» на одной из сторон.       А на другой стороне — «ЦСК ВВС». Цэ-эс-ка вэ-вэ-эс.       Буквы эти — острые какие-то, особенно первые три, аж колются. Юра бы, может, ходил всегда с исколотыми пальцами, так часто он держал в руках эти буквы, но — не выходит. У него не пальцы, у него все тело — в синяках, в ушибах и шишках. И в этом много чего, конечно, плохого — больно, в первую очередь, а иногда еще и очень обидно — но хорошего тоже много.       Скоро начнется предсезонка. Снова синий — синий и белый, как на флаге. Белый — это чистота и мир, синий — вера и верность, а вот красный — что же такое красный…?       Юра не помнит — он учебник обществознания в руках уже лет пять не держал, ему и дела-то быть не должно, его друзья, вон, даже такими вопросами не задаются.       Но все-таки — что же такое красный…?

***

      Предсезонка — слово-то какое, а. Как «амазонка», и чувствуется так же — такая вот непобедимая, несгибаемая женщина-воин. Она сама кого хочешь согнет, возьмет в пальцы — потому что она сама большая, а ты перед ней маленький, как жук майский — да и раздавит, со вкусом так, с хрустом костей — или жестких надкрыльев.       Надкрылья. Надкрылья есть только у тех, у кого есть, собственно, просто крылья; и ЦСК ВВС, вообще-то, не Крылья Советов, но все равно — с трибун слышно только громкое, разноголосое «Летчики, вперед!», будто они и правда могут взлететь. Юре иногда кажется, что достаточно просто разогнаться как следует — и тогда он действительно полетит, минуя бортики, трибуны и крышу тренировочной арены.       Арена, кстати, неплохая — уже пару лет как неплохая, но все же. Новая, отремонтированная, как и весь дворец спорта, который теперь — Дворец Спорта имени В. С. Высоцкого. Юра вообще Высоцкого не очень любит, так, пару песен — Высоцкий ему больше в качестве актера нравится, да и то он просто из вредности никогда никому об этом не скажет. А тут, в коридорах и на широких лестничных пролетах, очень много его фотографий — Высоцкого, то есть, не Юры. И не только его: есть еще старые фотки сборной по баскетболу, детской сборной по хоккею, золотой состав ХК «Лада»…       «Лада» — это в Тольятти, вообще-то, не в Самаре. Юра, в отличие от некоторых, никогда не думал, что Тольятти это в Италии, потому что жил буквально в паре часов езды от этой так называемой Италии. Многие его друзья — неместные, конечно — этого не знали, но между ЦСК ВВС и Ладой было всего два часа на междугороднем автобусе; им об этом рассказал их талисман — Летчик в синей футболке, перчатках и такой шапке, как у Пина из «Смешариков». Господи, сколько же раз дети на трибунах сравнивали его с этим Пином… Ему, наверное, самому уже должно было стать тошно — но нет, он смеялся, пусть этого и не было слышно под огромной головой ростовой куклы, надетой на голову реального человека. Вот такой вот у них был талисман — безмолвный, но смешливый летчик. Его иногда даже жалко становилось — жалко, не жарко, потому что на трибунах, где он ходил, жарко не было — жарко, вопреки всем законам логики, было только на льду. Ну, это если на нем не лежать, а лечь на него можно очень легко, особенно в сезон…       Предсезонка. Юра, вообще-то, именно с этого все начал, только мысли опять улетели куда-то не туда. Улетели — вот прямо как шайба сейчас полетела в бортик… — Ковальчук! Ты давай, не засыпай!       Крик тренера будто возвращает Юру в реальность — он словно выныривает на поверхность после мучительно долгого падения ко дну.       Юра, вообще-то, тонул однажды — и почти утонул даже, если б не… — Ковальчук! Да что ж ты зеваешь-то на льду!       Юра поворачивает крепко затянутую в шлем голову к трибуне — она тут совсем маленькая, не как на основной арене. Оно и понятно: тут сидят-то только тренера да особо одаренные, которые даже на тренировках умудряются зарабатывать себе штрафы, малые и не очень. — Извините, Максим Николаич. Не выспался. — Да ты не передо мной извиняйся, а перед сокомандниками своими! — кричит Максим Николаич, который тоже, наверное, не выспался сегодня. Что-то ночью сегодня было такое… ретроградный Меркурий, наверное, какой-нибудь.       Нет, понимает Юра. Не ретроградный Меркурий. Просто кто-то сегодня так стучал отбойными молотками, что по всему Октябрьскому слышно было. Да и за пределами, может быть, тоже — Дядя Степа с вечными своими ребятишками на Ленинградке тоже слышал, может…       Юру по плечу хлопает кто-то из команды, и он сразу даже не понимает, кто именно, а потом поворачивается — и видит в первую очередь металлическую решетку, надвинутую на глаза, как и у него, Юры, самого.       Малолеток в ЦСК ВВС — по крайней мере, на данный момент — было только двое: Юра и Федя. Юра был номер одиннадцатый, Федя — тринадцатый. Юра был майский, Федя — сентябрьский. Юра был защитник, Федя — бомбардир. У Юры и Феди на шлемах вместо толстых, как у всех, прозрачных стекол перед глазами была металлическая сетка из толстых прутьев, как у вратаря.       Но, что самое главное, для Феди синий цвет тоже ничего хорошего не символизировал. Они, наверное, на этом и сошлись — как Онегин и Ленский, только оба они «Евгения Онегина» не читали. Не знали, в общем, что хотя бы кому-то из них положено быть вдохновленным и одухотворенным, как Ленский, поэтому оба были — как Онегин. Уставали иногда друг от друга неимоверно, потому что жаловались на жизнь и на команду в один голос, но это и сближало, как ни странно, тоже. Вообще в среде, где близкие друзья могут в любую минуту пропасть из жизни, потому что в другом ХК платят больше, даже такая дружба очень ценилась. Юра даже, может, боялся, что Федя тоже уйдет однажды, хотя тот и клялся, что никогда «летчиков» не бросит — хотя и такие уходили, что уж. Кутявин же, вон, ушел — а уж на что капитан был…       И Пастух ушел. И вообще многие уходили. А Юра вот — оставался. И смех и грех, конечно.       Есть еще такая песня — «Остаюсь» называется. «Я остаюсь — остаюсь, чтобы жить». А Юра — он, получается, оставался, чтобы жить? Или чтобы что…? — Ты, если что, не парься, — говорит Федя, на секунду поднимая забрало, чтобы тут же, поймав взгляд тренера, опустить обратно. — Он сегодня вообще, ну… взъелся, короче. Я не обижаюсь. — Да я понял, — отвечает Юра и думает, что ничего он, вообще-то, не понял. И все же, продолжая ничего не понимать, хлопает Федю по руке и едет за шайбой.       Она отлетела куда-то в самый угол — хорошо он ее, конечно, приложил, из одного угла в другой. Ведь он защитник — а из него, может, и нападающий бы неплохой вышел… Но нет. Нет. Такие мысли вообще надо гнать. Максим Николаич не для того тут сидит, чтобы капризы их выполнять. Максим Николаич вообще отличный стратег, так что никуда он Юру не двинет с позиции защитника.       А ведь центральному нападающему надо уметь играть и в защиту тоже. Такой вот парадокс.       Юра к парадоксам относился смешанно. Не то чтобы он их любил, просто… это всегда было очень интересно, необычно, как на ровной дороге вдруг обо что-то споткнуться — так он для себя обозначал все парадоксы. Как кочки на дороге. Иногда, бывает, едешь себе по грунтовой или, там, вообще по проселочной, как вдруг — бац! Толчок, удар, прокол — и шину спускает, а ты сидишь и думаешь — на что же это я такое наехал…?       Юра крутит в руке шайбу, глядя не на нее, а больше на свою перчатку. Старая она уже, конечно. Старая, а новую купить — жаба душит. Да и вообще, зачем ему новые, когда у него от брата их осталось столько, что в шкаф не влезает?       «В шкаф не влезает» вообще уже стало притчей во языцех (слова-то какие умные…) для всех Юриных соседей. Все, что у Юры с братом «в шкаф не влезало», — а это чаще всего были клюшки или всякая другая амуниция — они выносили в подъезд и прислоняли к стене за дверью — благо, планировка лестничной клетки позволяла. Родители первое время ругались — потом привыкли, сами выносить стали. Никому эти клюшки, футболки, перчатки и панцири не были нужны, разве что только другим хоккеистам, но таких среди соседей не было — вот они и оккупировали таким образом половину лестничной клетки.       Короче, как сказал бы Федя, перчаток у Юры было хоть жопой жуй. Как и шайб, кстати. У него и у его брата. И под шайбы в шкафу даже была отдельная полка, как под всякие, например, носки с трусами.       Вот настолько хоккей въелся в Юру. Он боялся однажды проснуться и найти у себя в носке шайбу. — Ковальчук!       Ах да, предсезонка. Точно. С этого же начали.       Выдумали тут какой-то, значит, Кубок Губернатора Самарской области. И Юра, как бы, ничего плохого про нового губера говорить не хотел, но, если очень честно, — тот целого Кубка в свою честь не заслуживал. Понятно, конечно, что речь тут была о должности, а не о человеке, но…       Короче говоря, три матча с гостями города в честь вот этого конкретного губернатора — это какой-то перебор.       И ведь это только у ЦСК ВВС три матча (и все три, зараза, вечерние) — гости города каждое утро еще и между собой меситься будут.       Интересно, кстати, что официальное открытие кубка будет не перед первым матчем, а перед вторым, потому что первый — утренний, и в нем нет ЦСК ВВС, а еще утром работа у губернатора, а ему вступительную речь сказать надо. Действительно, кому вообще нужны эти… кто же там первый матч играет…?       Горняк, услужливо подсказывает память. Горняк-УГМК (Свердловская область, надо же) и пензенский «Дизель», кажется. Ну так вот — кому вообще нужны эти Горняк-УГМК и Дизель? Юра готов был сотку поставить на то, что на утренние матчи вообще никто ходить не будет: Самара же все-таки, не Пенза и не Свердловск, то есть, извините, Екатеринбург.       А это и не Екатеринбург, понимает вдруг Юра. Горняк — не из Екатеринбурга, а из какого-то села в области. Верхнее что-то там. Вот бы еще вспомнить, что…       Тренировка идет как-то вяло. Вялость — это в хоккее вообще недопустимо, но сегодня, видимо, день у всех такой. Или ночь какая-то не такая была. Игроки на льду разбредаются кто куда, ожидая, пока Юра соизволит отдать тренеру шайбу. — …и эти еще, из Верхней Колыбелки своей, — слышит вдруг Юра обрывок разговора Максима Николаича с вратарем и машинально поворачивается, когда строгий голос тренера поправляет: — Из Пышмы, а не из Колыбелки, — Максим Николаич пыхтит, расстегивая олимпийку, и вдруг резким движением опускает поднятое было забрало вратарю на глаза. — Давайте-давайте, продолжайте! Ковальчук, ну ты, конечно… шайбу давай, я вам хоть вброшу по-человечески, а не как некоторые.       И смотрит на Юру. С укором так смотрит, с раздражением. А Юра всего-то один раз шайбу криво вбросил, когда на тренировке ему доверили эту почетную миссию. Вот так — вбросил криво один раз, а не отмоется теперь всю жизнь от этого. Ну, или если вдруг в какой-нибудь другой ХК уйдет — тогда отмоется, конечно. И все-таки…       Шайба падает на лед прежде, чем Юра успевает как следует взяться за клюшку — и, конечно, сбитый с толку быстрой атакой стоящего напротив Феди, он сбивается еще и с ног — и растягивается на льду звездочкой, больно ударившись локтем.       Встает на ноги он, впрочем, довольно быстро. Встает — и бежит за Федей, за шайбой, увлекаемой им в сторону ворот. Вратарь с трудом сжимает клюшку в своих огромных перчатка-сетках, а перед ним уже встает один из крайних нападающих, преграждая Феде путь. Юра, пытаясь уследить за летающей по всей зоне шайбой, занимает свое законное место чуть дальше синей линии, обозначающей начало зоны — держит клюшку крепко, готовится в любой момент принять удар.       Но удара не происходит — несмотря на то, что крайний нападающий ловко отбивает брошенную Федей шайбу прямо в воздухе — и та вместо того, чтобы лететь прямо на клюшку Юры, бьется о борт и катится дальше, выписывая по краю льда огромную дугу. А Юра почему-то стоит не месте, хотя должен бы нестись за нею со всех ног.       Что же он стоит? Что такое?       Шайба летит, а перед глазами мелькает синий. Юра опускает взгляд на свои руки и понимает, что они почему-то тоже синие. А потом — все черное. — Ковальчук!

***

      На выходе из дворца спорта его ждет Юля. Юля — красивая, ухоженная, русоволосая. Если бы она заплетала волосы в косы, то косы эти доставали бы ей до талии, а то и ниже, но волосы свои она считает храмом и носит только распущенными. У Юли модная стрижка, а две передних пряди светлее других. Юля носит широкие джинсы и белые майки с тонкими лямками, у Юли длинные белые ногти формы «мягкий квадрат» и белая сумочка с золотой застежкой.       А еще — по стаканчику кофе в каждой руке. И вот за это Юра ей, как никогда, благодарен.       Она ему не нравится, вообще-то. То есть нравится, конечно — она хорошая, красивая, одевается модно. Но как-то… в общем, как про нее сказал однажды Федя — «не фонтан». — Спасибо, — говорит он, принимая у нее кофе. Юля, как только у нее освобождается рука, тут же обнимает Юру — и он бы обнял в ответ, обязательно обнял бы… но почему-то не делает этого. Она, впрочем, не обижается: может, это просто ритуал у девчонок такой — обниматься со всеми при встрече и когда прощаешься, а настоящим ровным пацанам на эти объятья отвечать и не обязательно. Вот же чушь-то, а. Юра иногда и сам себе удивляется, какую чушь он умеет думать. — Ты как? — спрашивает Юля и берется тонкой рукой за его локоть. — Такое, — неопределенно отвечает он. — Тренировка вообще никакая получилась, а послезавтра первая игра уже. Я вообще…       Он думает, надо ли ей рассказывать, что в конце тренировки он хлопнулся в обморок без видимой на то причины. Вроде как хоккеист, сильный парень, и он ей даже, наверное, нравится — зачем же портить впечатление…? — Я вообще упал под конец, — все-таки говорит он. — Не просто упал, а прям… в обморок упал, короче.       Юля смотрит на него обеспокоенно — точнее, с той эмоцией, которая у девочек вроде нее называется обеспокоенностью. Это еще ладно, это еще ничего, она хотя бы не смеется — не то что всякие там Феди… нет бы поволноваться за друга хотя бы для приличия… — Серьезно? — спрашивает Юля с интонацией, близкой к удивлению. Юра смотрит ей в глаза и не видит его — удивления, то есть. Вообще никакого выражения не видит. Глаза — не самое в ней красивое. — Ага, — говорит он и делает глоток, обжигая язык. Горячий кофе летом — как будто вообще не самая лучшая идея, но сейчас уже начало девятого, и воздух понемногу перестает пытаться удушить всех, кто выходит на улицу, так что Юра делает еще глоток и убивает своих рецепторы окончательно. — Не знаю, эм-бэ я поесть перед треней забыл. Или че-то такое. Короче, ниче страшного. — А, ну понятно, — отвечает Юля. Юра снова заглядывает ей в глаза — ага, как же, понятно. Ничего ей не понятно. — А нам классная сегодня писала по поводу первого сентября. Прикидываешь? Она вообще конченная что ли, еще только начало августа…       И Юля продолжает говорить. Юра слушает ее, конечно. Смотрит на нее иногда. Кивает, угукает, спрашивает. Она вообще больше всего про школу рассказывает, хотя и знает, что Юра это заведение не посещал с шестого класса — и он мало чему в ее рассказах может сочувствовать, потому что вообще не помнит, каково это, когда сдвоенный русский в конце дня, или когда физ-ра последним уроком, или когда в столовой такая очередь, что поесть не успеваешь…       Юра, еще когда ходил в школу, вообще заметил такую интересную закономерность: если вы с новым человеком можете разговаривать только о школе — значит, близкими друзьями вам точно не стать. Потому что школа есть у всех, про школу легко говорить и найти понимание в своем собеседнике. А вот общие интересы — это сложнее. Если они у вас есть, — тот же хоккей, допустим (любовь к хоккею, поправлял себя Юра, а не то, что у него с хоккеем было) — то вы говорите о них и быстро находите общий язык. Если нет — то говорите о школе, да так и остаетесь просто приятелями.       Так же и с людьми, которым школа нравилась — с такими и о ней-то никто поговорить не мог, потому что на нее все исключительно жаловались. Юра вот был одним из тех, кто не жаловался вопреки всему — никогда он не понимал людей, которые не хотели ходить в школу. Там было хорошо, там были все его друзья, но самое главное — там было все ясно. Ты приходишь на уроки, сидишь, записываешь, по возможности вникаешь в суть записанного, потом идешь в столовую на перемене, ешь, убираешь за собой тарелку, потом снова уроки — а потом какая-нибудь контрольная, к которой ты изо всех сил готовишься (ну или изо всех сил отлыниваешь от подготовки, как, например, делала Юля), получаешь свою годовую оценку — и все, готово, класс окончен. Все просто и понятно, никаких шагов влево и вправо, только ровное движение по прямой.       А вот что началось, когда Юра встал из-за школьной скамьи — вот это уже было нифига не просто и не понятно. Спорт — это вообще не просто, а тут еще этот, как обозначила его мама, «такой возраст» — Юра, вот честно, до последнего не понимал, что она этими словами имела в виду, пока не испытал на себе все прелести растущих мышц, усиков этих дурацких и вечно сальной головы.       Растущие мышцы — это вообще отдельная история. Юра год назад иногда двинуться как-то не так боялся: ноги у него то и дело сводило такими судорогами, что кричать хотелось — но он себе не позволял, терпел. Хоккеист же, сильный парень. Синий.       Синий. Джинсы у Юли синие. Небо с одной стороны синее. А с другой — розовое. А дальше — красное. Что же значит красный…? — Юль, — говорит Юра, останавливая ее за руку на переходе. Горит красный. Красный горит, а она идет, не видит. Она, конечно, очень красивая — но немного… — Слушай. Глупый вопрос. — Ну? — она почему-то не спешит отдернуть руку. Стоит, смотрит — теперь не вперед и не на дорогу, а на него, Юру. — Ты не помнишь, че значит красный цвет на флаге России? — Вот это ты сейчас в меня поверил, — громко смеется Юля и отпивает из своего стаканчика, так же громко прихлебывая. Юра давит в себе желание поморщиться. — Да че-то типа кровь наверное, не? Я в детстве думала, что красный значит Кремль, прикинь?       Она снова смеется, но теперь с закрытым ртом, потому что во рту у нее кофе. Айс-латте какой-нибудь, наверное. Конечно, себе-то она холодный взяла, а Юре, значит, обжигаться. Это он так, ворчит, конечно. Он на самом деле ей благодарен.       Таким вот образом, все еще держась за руки, они доходят до Юлиного дома на Галактионовской, и Юре вдруг становится интересно, зачем она вышла из дома, чтобы потом зайти обратно. Еще и накрасилась даже, а ведь дошла-то всего лишь до дворца спорта, который не так уж и далеко от ее дома находится, если подумать.       Перед тем, как позвонить в домофон, Юля показывает ему фотки своей кошки. Юра умиляется — но больше про себя. А вслух он выражает только восторги по поводу Юлиных навыков фотографии — здесь она, действительно, преуспела. Юре не сложно сказать ей об этом, зато как она после этого рада — снова обнимает его, даже как будто бы целует в щеку, хотя на самом деле — проворачивает все тот же девчачий ритуал и целует на самом деле только воздух возле его щеки. — Ну давай, ладно, — говорит она и набирает номер квартиры на домофоне. А потом вдруг закрывает рукой решеточку динамика, из которого раздается мелодия, и спрашивает: — Может, завтра погуляем? У тебя как с треней? — Я весь день там буду, — отвечает Юра, качая головой. — Если хочешь, можешь меня после тренировки встретить, — он пожимает плечами, а сам думает — оно тебе надо, а? Ты красивая девочка, у тебя куча свободного времени — подружки, торговые центры, прогулки по городу — нужен тебе этот вшивый хоккеист Юра, с утра до ночи торчащий на льду? — Окей, — глухая ко всем его мысленным мольбам, Юля улыбается и шмыгает в подъезд.       Юра уходит сразу же, как за ней закрывается дверь. Он знает, что Юля всегда оборачивается посмотреть, не обернулся ли он, как в той песне.       Но он не оборачивается.

***

      Дома все по-старому. Конечно — еще бы там что-то было по-новому.       Юра кидает тяжеленную сумку с амуницией на пол в коридоре, прислоняет клюшку к стене, разувается строго на коврике, опирается спиной на дверь. Родителей дома нет, брата, судя по всему, тоже: кроссовок его не на месте. Юра поднимает голову; перед глазами — белое, потому что потолок у них в квартире белый.       А он вот помнит, как перед глазами все вдруг стало черное. Почему? Уж точно не потому, что он не поел перед тренировкой. Он вообще всегда предпочитал перед какими-то нагрузками не есть особо, чтобы тяжело не было — но сейчас-то что случилось?       Самое-то ужасное в том, что первый матч послезавтра. А Юра — а что Юра, Юра в обмороках валяется. Думает как-то слишком много для человека, который девять классов закончил чисто номинально и ОГЭ по информатике сдал на тройку — а ее вообще надо умудриться на тройку сдать, конечно.       В слове «умудриться» есть слово «мудрый» — но люди, которые умудряются что-то делать, почему-то вообще ни черта не мудрые; Юра, по крайней мере, не слышал, чтобы слово «умудриться» использовали в каком-то хорошем контексте.       А слово «сильный» созвучно со словом «синий». Имена «Юля» и «Юра» — созвучны до невозможности. Так созвучны, что аж слух режет.       Юра проходит в их с братом комнату и смотрит себе только под ноги. Падает на кровать, не переодевшись, как какой-нибудь бунтующий подросток из американского кино, и открывает расписание матчей на будущий сезон.       Вообще ничего хорошего. Выездов больше, чем игр дома, а это всегда та еще морока — автобусы, гостиницы, сумки с вещами, чужая арена…       О, у них и с Горняком игра будет, выездная, в сентябре. И с Дизелем, и с этими еще, из Тулы… АКМ. Они тоже в Кубке Губернатора участвуют — собственно, первый матч у ЦСК ВВС восьмого числа именно с ними. Судя по турнирной таблице, АКМ ничего себе такие соперники. Падающему в обмороки Юре до них — как до Луны.       Ну и ладно — хочет думать Юра, но не может.       Не ладно. Вообще не ладно. Он клюшку в руках держит столько, сколько себя помнит, в школе из-за этого хоккея с шестого класса появлялся только постольку поскольку, терпит судороги, ушибы, синяки и другие травмы — и что? Что, просто так с ничего валится теперь в обморок прямо перед началом предсезонки? Он этому, как сказала бы мама, «свои лучше годы отдал» — и как ему платит его собственное тело?       Тело — это, впрочем, его ничего, это еще полбеды. Мозг — вот это другой разговор. Мозг, а особенно — глаза. Они почему-то везде видят синий. Посылают в мозг неверные сигналы, а тот потом думает, думает, думает…       Вот красный — красный Юре начинает нравиться все больше и больше. Ярко-ярко красный, не кирпичный, как стены Кремля, и даже не алый, как кровь — а такой, как на закате, в самом-самом его хвосте.       В прихожей хлопает входная дверь, дважды проворачивается замок. Брат, как обычно, входит в комнату беспардонно и непринужденно — хотя с чего бы ему входить как-то по-другому? Он здесь живет, в конце концов, имеет право.       Он тоже с сумкой, но с другой — с сумкой продуктов. — Че лежишь в уличном? — спрашивает он, достает оттуда пачку нарезной колбасы и протягивает Юре. Тот принимает, долго рассматривает, потом пытается сгрызенным под корень ногтем поддеть верхний слой пленки — не получается. Когда ничего больше не остается, он смотрит на брата. — Вить, — говорит он. — Отстань, а? — Да ладно, че ты, — неприлично ржет Витя и отбирает у него колбасу. — Я в холодильник положу, возьмешь потом сам.       Какой-то он веселый сегодня. Понятно, что родителей дома нет, — когда они дома, он вообще не разговаривает почти — но все равно как-то…       Витя отворачивается, и вот когда Юра смотрит на него, повернувшегося в профиль, он вдруг понимает причину хорошего настроения брата: на щеке у того красный след от помады.       Господи. Ну ладно, хоть у кого-то в их семье все хорошо…       Витя, понимает вдруг Юра, мог бы помочь ему советом насчет Юли — только ему не нужны были ни советы, ни другая помощь. Юра все про себя понимал, обо всем думал, что вообще было нетипично в его сфере деятельности, и за одно только это Юля могла сказать ему спасибо — и именно поэтому в советах он не нуждался. Знал, как все на самом деле. Знал, что он Юле нравится. Знал, что она ему многое поэтому прощала. Он ничего такого, в общем-то, и не делал, но она все равно прощала — видимо, такова уж была ее женская доля.       Но дело-то было не в этом. Не в том, что он ей нравился. А в том, что она ему — нет. Брат бы этого не понял. Для брата любая девушка, способная посмотреть на него без отвращения, была подарком небес — хотя это Юра, может, преувеличивал немного, но суть была примерно такая. Витя вообще-то был, ну… «симпатичным» его назвать у Юры язык бы не повернулся, потому что они были братьями, а у братьев слово «урод» было не оскорблением, а обращением, но все же — Витя, короче говоря, на лицо не жаловался, но проблема была не в лице — проблема была где-то за лицом, где-то, где ее никто, кроме Юры, не видел.       Витя, если коротко, стал бы Юру подбивать как-то решительнее выразить Юле свои намеренья, как-то намекнуть ей на что-то или, там, поцеловать ее, если положение совсем отчаянное — но дело-то было в том, что Юрины намеренья относительно Юли ограничивались только редкими прогулками по набережной и взаимными подписками друг на друга в телеграмме. Для брата это было бы непонятно. — Да че ты с братом-то не разговариваешь, — Витя пихает его в бок, когда возвращается с кухни, и садится рядом. — Думаю, что значит красный цвет на флаге России, — честно отвечает Юра и откладывает телефон экраном вниз. — Че там за секреты у тебя? — тут же тянется за ним Витя и, разблокировав по щелчку пальцев, — откуда только пароль знает? — разочарованно тянет: — А, расписание ваше. Ты вообще сезон-то ждешь?       Юра долго думает, прежде чем ответить. Тут надо быть осторожным — брат тоже хоккеист, хоть и бывший, и вот у него, в отличие от Юры, нет никаких плохих ассоциаций с синим цветом. Витя, наверное, ждет, что он скажет «да».       Вместо этого Юра, закрыв глаза, слабо мотает головой. С глазами что-то совсем не то — их почему-то жжет. И влажно. И на щеках — тоже.       Юра боится, что скажет Витя. Боится, потому что Витя может так сказать — так, что, в общем, мало не покажется. Но в этот раз — в этот, может, единственный за многие годы раз — Витя не говорит — молча хлопает его по плечу и отводит взгляд.       Юра резко открывает глаза, смотрит на брата. Неужели понял? Неужели… неужели тоже… — Не реви давай, — говорит Витя неожиданно серьезно и трет свою щеку, стирая следы от помады. — Будет еще. Все будет. Предсезонку отыграете — отдохнете немного. А дальше не импульсе — хотя че это я тебе объясняю, ты же знаешь, как это все…       Нет, хочет сказать Юра. Он не знает, как это все. Он бы многое отдал за то, чтобы знать — но кому отдавать? Кто ему может рассказать такие вещи? Почему от синего тошно? Что с ним? Он бы, может, задал бы эти вопросы какому-нибудь оракулу — только он сильно сомневался, что оракулы разбирались в хоккее. Да и вообще — вот нельзя такие вещи у других людей спрашивать. Нельзя. Особенно ему.       Он на коньках стоит с четырех лет. Он шайб в шкафу своем собрал столько, что одежду некуда класть. У него на лестничной клетке форменных футболок с цифрой «11» больше, чем в комнате. Он…       Он устал. Он очень устал.       Когда к нему, как долгожданная добрая весть, приходит это простое осознание, он уже проваливается в сон. На голове у него лежит рука брата, на плечах — груз огромной тяжести.       И все же он засыпает. И перед глазами все — черное.

***

      Седьмое число — то есть день, наступивший как-то сразу после тяжелого осознания своей усталости — Юра практически не запоминает. Помнит, что вылез из постели с утра в уличной одежде; помнит, что пришел-таки на тренировку, даже как-то сносно ее откатал. Помнит еще, что Федя хлопал его по спине и говорил что-то про команды, участвующие в Кубке — но что именно он говорил, Юра, хоть убейте, воспроизвести не смог бы. Там точно было что-то про АКМ — и почему-то про Пастуха. При чем тут вообще Пастух…?       День, короче, прошел туманно, неясно. Ясно было только то, что за дверями дворца спорта его снова ждет Юля, и даже это как-то… в общем, настроение от этого лучше не становилось.       Юля его и правда ждет, и сегодня она без кофе — вообще налегке, судя по всему, потому что даже сумочка у нее такая, что туда только телефон и помещается, наверное. Она обнимает Юру — и он, как бы, уже выучил, что это просто такой девчачий ритуал при встрече, но в этот раз она как будто вкладывает что-то в это объятье. Обычно-то она обнимает его одной рукой и как бы наклоняется, а сама при этом немного дальше, но сегодня она подходит ближе, обнимает его обеими руками и держит, пока он не обнимет в ответ. Это, если быть до конца честным, тоже как-то не улучшает настроение. Скорее наоборот.       Изменения — это значит, что что-то произошло.       Хотя, с другой стороны — что изменилось-то? Юле он как нравился, так и продолжает нравится, и вроде бы это вполне стабильное ее состояние, но…       Но что-то не так сегодня. Что-то надломилось, как будто развалилась на части какая-то хрупкая конструкция, карточный домик — и вот это уже Юру настораживает. Впрочем, он все равно, как и всегда, делает сложное лицо, хотя и обнимает ее в ответ, и не берет ее за руку, когда они останавливаются на том же переходе; слушает, что она рассказывает о подготовке к школе и о своих подругах, но мало что из этого понимает, мало чему может сопереживать; оживает только тогда, когда она вдруг понимает на него глаза — как будто бы полные слез, хотя, может, Юре только кажется — и спрашивает, пока они переходят дорогу: — Ну а у тебя-то как дела? Расскажи, что ли… — мнется нерешительно, молчит; видно, что ей сложно подобрать слова, потому что она в Юриных интересах и в Юриной жизни не понимает ни-че-го, как и Юра — в ее. Потом она все же продолжает: — Ну, как у вас тренировка прошла? И вообще… я, вот, слышала, что какой-то там Кубок будет. Че за Кубок? — Да муть какая-то, если честно, — отвечает Юра, почесывая в затылке. Это только наполовину правда: Кубок, конечно, муть, но не настолько, чтобы говорить об этом человеку, не разбирающемуся в хоккее. — Нет бы отыграть предсезонку, как все нормальные люди — нет… у нас Кубок губернатора Самарской области… Он вообще должен был в Тольятти проходить, — вдруг выуживает из памяти Юра кусок какого-то диалога с тренером. — Но че-то, типа, не сложилось… Короче, отдуваться нам, как обычно. Потом еще сборы будут…       Сборы. Точно, сборы же еще. А потом — тренировочные матчи.       Брат ему сказал, что осталось откатать предсезонку — и все, и они отдохнут немного. А на самом-то деле ничерта подобного. Просто Юра расслабился, позволил себе забыть об этом на секунду — и вот…       Тут он вдруг понял, что с Юлей тоже — расслабился, позволил себе забыть на минуту о том, что она ничего не понимает в хоккее.       Он смотрит ей в глаза и вполне ожидаемо натыкается на непрошибаемую стену непонимания. Юля даже брови приподнимает, что делает ее обычно маловыразительное лицо на редкость выразительным — и Юре, может быть, хочется, чтобы это выражение осталось там подольше, чтобы исчезла та Юля, которая на серьезные вопросы отвечает шутками, которая везде вставляет свои пять копеек, которая жалуется на все и любую реплику произносит капризным тоном — и чтобы осталась такая Юля, которая может себе позволить, пусть и на минуту, сделаться серьезной; Юля, способная задуматься, попытаться понять, может, даже посочувствовать, найти какие-то слова поддержки, кроме сухого «жесть».       Однако наваждение быстро проходит: Юлино лицо возвращается в свою стандартную модификацию, откатывается, так сказать, к заводским настойкам, и она тянет: — Блин, ниче не поняла, но звучит как жесть, — а потом смеется, будто бы оправдывая свое непонимание, будто говоря: «Давай вместе посмеемся над моей глупостью, но только не смей смеяться всерьез — уж лучше переубеди меня, что на самом деле я никакая не глупая!»…       Но Юра не смеется вообще. Юра — до смерти серьезен, и от этого горько. Оттого, что он, вроде как, рассказал о своих переживаниях, вроде как попытался немного приоткрыть дверцу в ту пропасть, которая разверзлась где-то под ребрами …       Пропасть, что странно, была синего цвета.       Хотя теперь уже — может, и не странно. Разве что для Юли — вот для нее да, для нее странно, потому что — ну, как же это, он же всю жизнь в хоккей играет, да и вообще, Юр, ну как это может надоесть, ну ты в своем уме, это же очень круто, да и…       Как это может надоесть? А ему что, надоело? Так это называется — эта гулкая, глухая пустота под ребрами, эта мрачная серьезность, странная неготовность, постоянная усталость — так, что ли? Просто «надоело»?       Когда они с Юлей походят к ее подъезду, хорошего настроения в Юре нет уже ни на грамм — хотя его и до этого так было, в общем-то, не очень много. Они говорят еще немного, стоя на крыльце, и Юля не торопится звонить в домофон — она, кажется, вообще не торопится, поэтому Юра роняет тяжелую сумку с вещами на землю и прислоняет клюшку к стене дома. Слушает, ждет, пока ей самой не надоест.       Он вообще редко прерывал их встречи — только в тех случаях, если действительно куда-то опаздывал. Но сейчас-то что, сейчас у него есть время, но не спешит, он готов выслушать ровно столько, сколько Юля готова ему рассказать — поэтому он ее не перебивает, не говорит: «Слушай, мне пора, а то родители голову открутят» — просто…       Остается. Как в той песне. Остается, чтобы жить.       Или чтобы что…? — Ну ладно, — говорит Юля, что является таким, как бы, негласным знаком, что разговор подошел к концу. — Че-то я тебя заболтала сегодня. Сорян, много всего накопилось. Курица эта никак от меня не отстанет, лезет и лезет, как же она меня задолбала…!       И Юля еще немного возмущается по поводу какой-то девочки, новенькой в их классе, которая написывает в чат и докапывается до остальных, и лицо еще все еще мало что выражает, потому что она в большей степени жалуется, а потом…       А потом она вдруг замолкает и разом становится какой-то очень уж серьезной. И вот тогда на ее лице отражается — все. И беспокойство, и грусть, и какая-то тоска, и возмущение, и раздражение, и что-то еще такое…       И Юра смотрит на нее и думает, что вот сейчас она красивее, чем когда делает какой-то особо удачный макияж; красивее, чем когда наряжается в свое выпускное платье; красивее, чем… — Юр…       Когда Юля тянется к нему, обнимая, он едва успевает среагировать и отшатнуться, и ее губы из бантика превращаются в тонкую полосочку, брови как-то болезненно заламываются.       Она пыталась его поцеловать.       Она. Пыталась. Его. Поцеловать.       На то, чтобы осознать это, у Юры уходит пара мучительных секунд, а потом он отмирает, берет в руки клюшку и сумку и на немой вопрос в — теперь уже точно — полных слезами глазах Юли качает головой. — Юр… — повторяет она, и Юра слышит надлом в ее голосе, слышит напряженную, нервную дрожь, как будто она на грани того, чтобы расплакаться — и тогда он обнимает ее за плечи несмотря на то, что руки у него заняты, а она…       А она жмется лицом ему в грудь и вдруг — начинает рыдать. Надрывно и громко. Юра гладит ее по спине рукой с клюшкой и всматривается в темноту двора, слушая ее всхлипы, чувствуя, как руки ее сжимают его толстовку на спине. Юра думает — это провал. Просто ужас. Ниже падать некуда.       Юля его, конечно, уже целовала — в щеки. Только номинально, причем: на самом деле это, как успел выучить Юра, была просто такая ее привычка, и целовала она не прямо щеки, а просто воздух рядом с ними. Но сейчас…       Она же прямо потянулась — она же хотела его поцеловать, и не в щеку, а по-серьезному. И почему-то именно сегодня. Что-то такое изменилось со вчерашнего дня, что она… она же всерьез решилась на это, она же до этого ничего такого не пыталась делать…       Юре даже не приходится задавать ей этот вопрос — она сама, не отстраняясь, сквозь всхлипы признается ему: — Юр, ну Юр, как… почему так, Юра? Я с Ирой разговаривала, она же мне все сказала, она… — прерывается на секунду, чтобы сдавить в горле очередной приступ рыданий. — Ира вообще… Она сказала, что ты, наверное, это… что ты не уверен просто, что я на самом деле тебе нравлюсь, просто ты боишься… — снова всхлипы и задушенный, явно проглоченный на подступах низкий вой. — И я подумала, что надо самой… что первый шаг…       Юра осторожно — как будто боится обжечься — берет ее за плечи и отстраняет, смотрит ей в лицо; заплаканная, она как будто бы еще красивее: в глазах у нее печаль, и досада, и много-много слез, и все это — оно так Юре нравится.       И все же… — Юль, — говорит он. — Юль, послушай меня. Ты щас… не надо рыдать, ладно? Ты просто… фак, — сбивается, мечется глазами из стороны в сторону, стараясь ухватить мысль за хвост. — Да я просто сейчас в такой жопе, что ты… Юль, пойми. Ты мне… — снова сбивается, запинается, жует губами; Юля смотрит на него с надеждой, но он продолжает так: — Ты красивая, хорошая, добрая. Но я не хочу, чтобы ты… я не хочу тебя собой грузить, короче. Давай щас без этого обойдемся, хорошо? Без реальных, прям…       Слово «отношений» повисает в воздухе немым укором. Юля глядит на него снизу вверх, и глаза у нее все еще на мокром месте, но осознанное выражение постепенно покидает их — и Юра внутренне чертыхается, потому что он не знает, как такие вещи вообще можно… как вообще… — Окей, — неожиданно говорит Юля, утирая нос рукой. — Ладно. Юр, ты… извини. Я поняла. Ты только… короче. Давай не пообщаемся какое-то время, хорошо? Я ваще щас… не могу, Юр. Не могу.       Юра кивает, напоследок чуть сильнее сжимая ее плечи, а потом отпускает — и она набирает на домофоне код, не оборачиваясь; стоит спиной к нему, пока из динамика играет мелодия; не оборачивается, когда мама, сняв трубку домофона, спрашивает, Юля ли это, и открывает дверь; не смотрит на него даже когда заходит за дверь.       А вот Юра — смотрит. И думает, что глаза у нее были красные.       Красные.