увидимся завтра

수호

***

      Ан Сухо — это шершавые костяшки и мозолевые кончики пальцев, едва заметный шрам на локте, набитые самгёпсалем щёки и невнятное «попробуй, так вкус лучше раскроется, если сразу много съесть, ну, давай же»; слабый запах моющего средства с подработки и дешёвого мужского дезодоранта от ветровки и дерзкая улыбка, сводящая с ума любого в разных смыслах.       Ан Сухо — это «мы что, были женаты в прошлой жизни?», мотошлем, сердечко из пальцев, отвратное пение в караоке и неисчислимое множество энтузиазма и энергии; надёжная ладонь на плече, тёплые, аккуратные прикосновения, слёзы, что он изо всех сил пытается сдерживать, когда видит, как больно его любимому человеку; безграничная честь и полная самопожертвенность.       «수호» значит «хранитель».       Теперь Сухо — это одиночная тусклая палата, тёплый плед из овечьей шерсти, обёрнутый вокруг бездвижных ног, белая хлопковая сорочка и писк кардиомонитора. Он не может даже дышать без аппарата ИВЛ, и Шиын по ощущениям тоже: готовый выплюнуть куски собственных бесполезных лёгких под ноги, когда очередной приступ гипервентиляции застигает его врасплох, приходя вместе с виной размером с чёрную дыру, — она такая же прожорливая и беспощадная, проглатывает его целиком. Жар прилипает к вискам и затылку, но быстро сменяется холодным потом, — перепад температуры, скачок из одного ада в другой. Едкая тошнота пробирается вверх по горлу, пережимает трахею, потому что, смотря даже уже в двухсотый раз на бледного и исхудавшего Сухо на больничной кровати, у него перед глазами лишь кадры из того самого видео, а отвратительный глухой звук ударов обуви по черепу всё ещё отдаёт в ушах эхом, что никогда не забыть. Потому что именно так звучал и выглядел бы последний день Земли. Личный армагеддон Ён Шиына — опустевший, оглушительно тихий ринг, горький запах больницы, накрахмаленные простыни и утерянный смысл.       Что Сухо сделал не так?       Что?       Чем заслужил?       Никто никогда уже не ответит. Для Шиына раскололось и рухнуло небо, разрушилась вся структура вселенной, а у Бомсока не было ответа и объяснения своим поступкам. Шиын даже не может правильно на него разозлиться, — в своих кошмарах он застрял на том самом одиноком тёмном ринге, обвиняющий в первую очередь самого себя. Бомсок часто там появляется тоже — высокая бесцветная тень их прошлой дружбы и лицо, что он так и не смог заставить себя разбить в тот день.       Теперь это его новая рутина — бессонница, кошмары, транквилизаторы, постоянный страх, тревога и безразмерно тяжёлая тоска по человеку, что драгоценнее всего мира.       Теперь Ён Шиын — это бездонные, пустые глаза-гематомы, тёмно-синяя форма школы Ынчан с дурацким полосатым галстуком на резинке, а учёба больше для него не имеет никакого значения.

;;

      Сухо пахнет параллельным миром: синим снегом, первым сиянием зимы, солнечным гало. Его волосы такие мягкие, словно пуховый наполнитель в самой удобной для сна подушки, — как в той плюшевой розовой зверушке, на которой он всегда дремал в школе. Шиын иногда находит в себе смелость, чтобы осторожно провести по его волосам пальцами, сдвинуть чёрную чёлку в бок, обвести замыленным взглядом пустое, безмятежное лицо, — на нём не осталось следов и ссадин, уже всё зажило, как на собаке, и только черепно-мозговая травма остаётся невидимой: прячется, зубоскалится, непредсказуемая, незримая и безжалостная.       Даже врачи не знают точных прогнозов, — чем дольше длится кома, тем меньше и тоньше становятся шансы на выход из неё или на нормальную жизнь после. Но Сухо сражается и кусается, даже когда не может проснуться. Потому что вот такой он всегда: со всей яростью выгрызающий себе дорогу вперёд, безбашенный, преданный, самоуверенный и самоотверженный настолько, что, ни секунды не думая, готов броситься мстить за человека, которого знает чуть больше месяца. Это даже не смешно. Это чёртова трагедия.       Шиын со всей осторожной нежностью и заботой поправляет одеяла и плед на Сухо, касается хрупкого плеча ненадолго, словно у него есть на это право, прикусывая губу почти до крови, чтобы удержать многотонную горечь. Затем он выходит из палаты и, как обычно, садясь напротив неё сторожевой облезлой собакой или самым дряным ангелом-хранителем с крыльями из окровавленной проволоки, достаёт телефон и открывает чат с Сухо. Раньше это Сухо был тем, кто строчил ему сообщения одно за другим: ссылки, картинки, смазанные дурачливые селки, какие-то глупости, вроде «я тебе поддавался, в следующий раз точно не продую» или «давайте все вместе поужинаем сегодня, хальмони передала нам соллонтхан и рисовые лепёшки», или «Шиын-а, снова отлыниваешь от тренировки? отвлекись от учёбы хоть на минуту, ты, ботан». И Шиын всё ещё перечитывает их диалог, несмотря на то, как сильно и притязательно режутся и извиваются ошмётки от сердечных мышц в межрёберном пространстве.       Теперь Шиын — единственный, кто пишет, и бесчисленные окошки его сообщений, то короткие, то длинные, плавно текут вниз, оставаясь непрочитанными и безответными долгие месяцы.       Он не может найти в себе силы, чтобы открыть рот и сказать всё это вслух, даже когда Сухо без сознания и совсем его не слышит. Слова колючие, с острыми краями, как разбитое кварцевое стекло, не идут на распухший язык. Написать их текстом проще. Это теперь тоже часть его новой рутины, вместо решений многострочных уравнений и сложных математических задач.       Он пишет молчаливому адресату почти каждый день, рассказывая о том, что с ним случается, что он чувствует, потому что Сухо всегда знал, что сказать и ответить, а Шиын настолько запутался и вымотался, что не может даже придумать ответ за него. Что бы Сухо ответил ему на то, что он снова начал драться? Явно бы не похвалил. Цыкнул бы языком, возможно, закатил глаза, вздохнул тяжко, отчитал. Переживал бы страшно. Шиын знает.       Но он верен своим принципам, а за собственные чувства хватается живой хваткой, — он ни разу не пожалел о том, что раздробил кости тем, кто причинил боль Сухо, и что это привело к его исключению из школы, — и повезло, что не к колонии для несовершеннолетних, хотя даже так, он уверен, ему было бы всё равно, — и поэтому ни без угрызений совести, но абсолютно бездумно и свирепо бросится на любого, кто скажет хоть слово об его друге. Они могут распускать о Шиыне самые жестокие слухи и обвинять его во всех ржавых грехах сколько душе угодно, но лишнее слово об Ан Сухо станет их личным приговором.       «Я помню, ты говорил мне убегать, а не продолжать драку. Я помню, Сухо-я. Всё ещё помню. Прости, но ради тебя я...».       Поэтому Шиын не колеблется: уворачивается от удара, перехватывает противника за пояс — всё, как и учил когда-то Сухо — и опрокидывает на пол, выворачивая кисть его руки в обратную сторону. Раздаётся отчаянный и визгливый, почти дворняжий вой, а этот тлетворный хруст ломающихся костей и скрежет рвущихся сухожилий по-хорошему должен его отвращать, но Шиын уже привык. Привык. И это, вероятно, самое мерзкое.       «Сухо, я снова ввязался в драку. Прости меня. Мне так жаль».       Не то, чтобы он хочет этого. Он вообще не хочет, он так сильно устал от разводов крови на школьной рубашке и вечной ноющей боли в теле после грязных драк, но никто и никогда не давал ему выбора ни в Бёксан, ни в Ынчан. Он предупредительно щёлкает кнопкой авторучки, давая шанс всё закончить мирно, но хулиганы, собственно, везде одинаково безмозглые.       Что ж, пусть будет так.       Хотя со временем становится немного спокойнее. В кои-то веки. Пусть и мучительно постепенно. Шиын даже заводит друзей, — он почти забыл, какого это, и вообще-то он даже не планировал этого делать, но его снова не спрашивали. И это слишком сильно напоминает о прошлом. Цикл замыкается, развороченное, незажившее небо опять трескается, а робкий одноклассник в очках сперва так сильно похож на Бомсока, что хочется убиться.       Но проходят ещё месяцы, тягучие и безжизненные, как и весь последний год, и расцветает понимание: всё по-другому. Хёнтак и Баку совсем не похожи на Сухо, пусть и эта их очаровательная придурковатость вызывает ностальгические чувства, а Джунтэ не Бомсок и никогда им не будет. Не станет. И Шиыну вовсе не нужно по-волчьи разнюхивать первые звоночки, чтобы предотвратить очередную трагедию. Она не случится. Это только Ён Шиын застрял во времени, недоверии и собственном горе.       Потому что Сухо не просыпается, разрушенное небо не собирается заново, а жизнь не продолжается.       Друзья сказали ему: «Это не твоя вина». Но Шиын всё равно не может выдернуть из себя все сорняки вины и сожаления, когда смотрит на неподвижные ресницы и запотевающую от принудительных выдохов ИВЛ-маску.       Он знает весь медперсонал наизусть: врачей, интернов, медсестёр, даже уборщиков и работников кафетерия. Потому что днём и ночью, как выдаётся любое свободное время, охраняет двери в палату, как пёс на привязи, или засыпает в кресле около койки, уложив голову рядом с рукой Сухо на мягкий плед.       Бабушка Сухо заботливо гладит его макушку и обеспокоенно просит поехать домой, чтобы тот отдохнул, ведь завтра утром в школу, но Шиын упрямо отказывается вновь и вновь. Сухо так долго был его стражем, теперь его очередь.       Ему нужно быть здесь. Нужно быть рядом с Сухо. На случай, если он очнётся. Или нет.       «Ты друг Сухо? Наверное, Шиын, да?»       Он никогда не сможет выбросить это из пямяти. Сухо рассказывал своей любимой хальмони о нём, и этот простой факт заставляет его сгибаться пополам в сдавленной истерике. Шиын иногда гадает и представляет, как это было. Возможно, за ужином, привычно набивая рот мясом и рисом, Сухо канючил ей о том, какой Шиын, его новый друг, зануда, как он постоянно учится и влипает в неприятности. А может быть, он рассказал ей, насколько он ему дорог.       «Когда ты проснёшься, я познакомлю тебя со своими друзьями. Они хорошие, правда», — пишет он очередное сообщение позже.       Его родители, как всегда, безучастные. Шиын и не хочет знакомить их с Сухо, когда тот очнётся. Для них Сухо — это «тот самый мальчик в коме», «то самое случившееся», «то, о чём мы не говорим». Конечно же. Да и смысла в их словах всё равно не будет — они пустышка, неловкая и неуклюжая попытка в родительскую заботу. Сухо, с которым он успел провести дней сорок, чужая бабушка, три мальчика-дурня из его новой школы — все они роднее, чем собственные мать и отец. Он должен войти в их положение, понять их, но кто поймёт его самого?       В свои восемнадцать он не может уснуть без снотворного, спит часов по пять от силы и постоянно то ворочается, то подскакивает от очередного скверного кошмара. Его лучший первый друг, его первая любовь в коме полтора года, и шансы тают с каждым днём, а он должен войти в их положение.       Да пошли они к чёрту.       Шиыну ломали руку, разбивали нос и челюсть, его дёсна кровили, зубы были в опасной близости от расшатывания, на боках и животе распускались пятна, похожие на разноцветную газопыль, а на щеках и губах запекалась кровь, но даже это всё не так больно, как вечное-фоновое, паническое, пульсирующее в мозгу: «он может никогда не очнуться». Это понимание пугает его так, что даже несущаяся на него фура — большое ничто.       Ему повезло, конечно. В больнице только и разговоры о везении и чуде, которые то случаются, то нет.       У кого-то парные кулоны, брелоки или кольца, а у них с Сухо — парная кома. А вот это даже немного смешно. Но смешно всё равно трагически. Шиын не посмеётся. Он вообще опять не помнит, как это делать.       Когда он просыпается спустя несколько дней, первое, что он видит размыто — это искажённые волнением черты лица уставшего и очевидно недосыпающего Баку. Но всё, что волнует Шиына — Сухо. Всегда он.       «Пациент Ан Сухо в критическом состоянии», — женским голосом закольцевалось в его голове.       Ему нужно идти. Нужно срочно к Сухо. Потому что если он не успеет... если он уже не успел—       И это сломленное выражение лица Баку совсем не успокаивает. Но тот выдыхает дрожаще, удерживает крепко, но бережно за плечи, не давая встать с больничной кровати, и шепчет: — Твой друг в порядке. С ним всё хорошо. С Сухо всё хорошо, — и обещающе улыбается сквозь слёзы.       Баку не знает Сухо, он с ним не знаком и никогда его не видел, что видя то, как Шиын рвётся к нему даже раненый, сломленный, едва-едва очнувшийся, слабый, какой угодно, снова и снова, снова и снова, то понимает, насколько тот для него особенный. Сухо — его история. Его скорбь и надежда.       И поэтому он хочет однажды с ним познакомиться и подружиться.       Сухо действительно в порядке: только его сердечный ритм иногда сбивается на мгновение, а затем выравнивается вновь. Шиын заглядывает к нему в палату, когда слабость и головокружение немного отступают, и не может перестать вымаливать прощение.       И снова всё по кругу: удушающая вина, словно гаррота на шее, часы, проведённые в палате Сухо или около неё, слёзы, что уже, кажется, навечно застыли в глазах кристальной плёнкой. Собственные травмы болят, но заживут в любом случае. К монотонному писку, что сообщает о том, что пульс всё ещё есть, Шиын теперь прислушивается ещё более рьяно, а тревога усиливается. Психотерапевту приходится назначить ему более высокую дозу анксиолитиков. Но постепенно она заменяется беспомощностью и унынием.       Личный армагеддон Ён Шиына — распоротая туша бесконечного неба с облаками-внутренностями, уродливо испорченная дружба и кома длиной в полтора года.

;;

      Внутреннее сочленение: ноющие рёбра — обледенелое сердце — больное горе — память. Шиын вспоминает, как они вместе развозили заказы поздно вечером, раскладывали бутылки с соджу и пивом в холодильник, таскали ящики с продуктами и вытирали столы в закусочной, где подрабатывал Сухо, и больше всего он хочет вернуть всё это назад вместо мальчишески-жестоких драк школа на школу.       «Обязательно сегодня вечером нужно успеть к Сухо, поеду пораньше», — думает он, почёсывая скулу, которой особенно досталось в том балагане, отстранённо наблюдая за игрой на школьной баскетбольной площадке.       Теперь, кажется, в Ынчан действительно стало тихо на какое-то время. Эпопея с На Бэкджином закончилась. Или, по крайней мере, затормозилась. Скорее всего, уже по бессмертной классике жанра, что-то снова выползет, выскочит. Но пока всё спокойно. Теплеет. Погода замечательная. Мгла капает с ветвей деревьев. А жизнь не продолжается.       Баку треплет его макушку уже ставшим привычным жестом, — у Шиына отчего-то нет сил и желания сейчас сопротивляться. Он определённо изменился. А кто бы не? — Чего задумался? Ты в порядке? — спрашивает Баку, скорее уточняет даже, и Шиын лишь кивает. Если опустошение и вязкую усталость можно назвать так, то он в порядке.       Его телефон вибрирует внутри кармана, и, когда Шиын берёт трубку, кровоточащее, разгромленное небо с лязганьем начинает болезненно перестраиваться и собираться заново.

;;

      Шиын бежит. Бежит так, как никогда раньше, — не чувствуя собственных ног и игнорируя хрипы, рвущиеся из глотки.       Он вообще-то ненавидит и не умеет бегать. Бег ассоциируется у него с уроками физкультуры, где приходилось сдавать нормативы, а затем падать на траву и выкашливать лёгкие, а потом выслушивать от учителя об очередных самых низких результатах в классе. А ещё с вынужденным бегством от чего-то и кого-то — задир, буллеров, бандитов, всех тех, кто не хотел оставлять в покое.       Но сейчас он бежит даже быстрее двух спортсменов, и он не знает, бежал ли он когда-то настолько быстро и вдохновенно в принципе. Он чувствует ветер в собственных костях, зверски жгучее солнце в сердце, а его друзья бегут к больнице за ним, вместе с ним — они сорвались с места, даже ничего не спрашивая. Они правда хорошие.       «Сухо, он... очнулся. Шиын, Сухо сегодня очнулся!»       И если бы зарождение новой вселенной имело звук, он был бы таким.       Ан Сухо — это слегка лохматые, отросшие волосы, серое зип-худи — то самое, кажется, Шиын оставил его в палате ещё давно, — осунувшиеся, задумчивые и всё ещё малость растерянные черты и... инвалидная коляска. Это логично, конечно, но видеть это всё равно что воткнуть железные штыри себе в глаза. Но всё это отходит на второй план, потому что Баку ласково, поддерживающе подталкивает Шиына в спину, теперь немного заторможенного. Неверящего. Испуганного, даже неожиданно неуверенного. А Сухо поворачивает к нему голову — живой, дышащий, без капельниц, трубок и катетеров в теле и маски на лице. Похудевший прилично, потерявший бóльшую часть мышечной массы, но это всё совершенно не важно. — У тебя всё хорошо? — первое, что он спрашивает, его голос совсем слегка осипший, и по ощущениям Шиын не слышал его целую космическую вечность. Родное звучание.       Сухо — это доброта, спарринговые перчатки и светлые пушистые перья за спиной. Даже едва проснувшись от тяжёлой, долгосрочной комы, первое, что он делает, — интересуется, как поживает Шиын, словно, даже несмотря на собственное состояние, уже готов броситься защищать, если вдруг всё плохо. — Да, — Шиын едва может что-то выдавить из себя, дрожит голосом и сердцем, грудь вспыхивает, в уголках глаз собирается ножевая резь. Теперь всё хорошо, ему хочется добавить, но он не говорит этого вслух, удерживает в себе, пока внутри катастрофическими пожарами уничтожается душа. — А кто эти парни? — Сухо кивает за его спину, где стоят взволнованные Хёнтак, Баку и Джунтэ, как группа моральной поддержки, как ещё одни верные заступники, словно говоря своим видом: «Не переживай ни о чём, Сухо, мы о нём заботились пока ты был в отставке, всё в порядке, выдохни, ты можешь немного отдохнуть».       Побитые, сухие губы Шиына растягиваются в улыбке сами по себе — сложное ощущение, почти незнакомое. Пугливое. Из-за Сухо он научился улыбаться когда-то и из-за него же разучился вновь. — Это мои друзья.       У Сухо дёргается уголок рта, его мягкий взгляд неотрывно обводит его лицо, в нём лёгкая смесь разношёрстных чувств: немного беспокойства, немного удивления, немного искренней радости. Много облегчения. Много-много гордости. — Замечательно. Рад это видеть.       Очнувшись, Сухо почувствовал себя так, словно в его голове поселились призраки. Шерстяные нитки мыслей поперепутались, натянулись, завязались морскими узлами. Тело ломило безбожно, а между извилин зашуршали спутанные воспоминания и странные образы. Потерять столько времени, целый кусок жизни — это, конечно, самое настоящие сумасшествие. Как будто это всё был сюрреалистичный сон длиной в тысячи часов, который он забыл сразу же, как проснулся. Едва соображал, но всё, что билось между его черепной коробкой и скальпом, словно застрявший в окне мотылёк, было «ш–и–ы–н». Азбукой Морзе или пищанием кардиомонитора, не разобрать.       Он ещё много раз проваливался в короткий сон от усталости и бессилия, всё, что было после помнит обрывками — суета вокруг, анализы, осмотры, пробные упражнения, чтобы неврологи смогли оценить ситуацию.       Он удивительно быстро смог начать разговаривать вновь. Наверное, невыносимо было видеть плачущую хальмони, сгорбившуюся над его койкой, и хотелось её поскорее утешить.       А ещё отчаянно хотелось спросить, где Ён Шиын сейчас.       «Интересно, как там Шиын. Небось снова дерётся. Надеюсь, он в порядке. Хоть бы у него всё было в порядке, пожалуйста». Он никогда не забудет загипсованную руку Шиына, что тот безуспешно пытался спрятать под рукавом кофты и за спиной, избитые, бескровные губы и чернильные пятна под его влажными от слёз глазами. Это изображение въелось в его глазные яблоки. И даже после комы всё ещё слишком отчётливое.       Поэтому он не жалеет.       Он не жалеет. Даже когда едва чувствует ноги. Когда голова гудит от тупой боли, а формирование мыслей пока не получается так легко и естественно, как раньше. Впереди ещё миллион выслушанных рассказов о везении, волшебстве, всевышнем вмешательстве и чуде, а затем долгая реабилитация, физиотерапия и бескрайние мучения, но Шиын здесь, почти целый, почти невредимый и с новыми друзьями. И этого достаточно.       Он не жалеет.       Потому что он такой.       Потому что он любит.       Ему только жаль, что сказав Шиыну «до завтра» в тот день, он встретился с ним снова лишь спустя почти два года.       Шиын делает ещё один несмелый шаг вперёд по похрустывающей траве и он знает, что ему не нужно больше. Они с Сухо чувствуют друг друга даже на расстоянии, как квантово-запутанные частицы, безнадёжные и ищущие друг друга всегда, везде и постоянно. И Шиыну хватило бы и этого — зрительного контакта, осторожных слов, взаимного звёздного синтезирования и гравитационного притяжения. Но слишком много времени он провёл в кипящем страхе и ледяных страданиях, в самообвинении, сомнениях и рефлексиях. В отрицании того, что Сухо может не проснуться и хуже того — не выжить.       Но вот он здесь, и Сухо тоже, и они всё ещё нужны друг-другу; тугой спазм под диафрагмой наконец отпускает. Все его неуверенности, все «а точно ли я могу быть рядом с ним сейчас» — глупости, Шиын читает это в тёмно-карих глазах напротив. Длинный выдох, благодарная улыбка, минеральные слёзы, и он наконец срывается с места.       Именно так сшивается мироздание.       Залечиваются и затягиваются сочащиеся сукровицей гнойные раны на небе.       Шиын подходит ближе, дышит через раз, всё пространство сужается; он наклоняется ниже, колени слабеют. Магия в секунде.       Потому что ровно в следующую Шиын наконец прижимается к Сухо в сокровенном объятии.       Он никогда никого не обнимает. Никто никогда не обнимает его. Это новое. Это правильное. Необходимое.       Он утыкается мокрым лицом куда-то под ключицы Сухо, остервенело хватаясь за спинку коляски, чтобы не вцепиться в него самого, и содрогается. — Ну чего ты плачешь? Я тут, — Сухо улыбается слабо, кладя всё ещё подрагивающую руку ему на затылок, издаёт тихий, медленный смешок, а у самого всё мутнеет перед глазами и голос жалкий, дребезжит. — Твои друзья тебя потом будут дразнить, ага?       Но Шиын не может удержать тихие всхлипы, больные раскаяния, громадное облегчение. Всё это сыплется из него безостановочно. — Прости. За всё, — приглушённо выскабливает он из горла, наконец имеющий возможность сказать это вслух по-настоящему.       Замирает осевое вращение. — И ты меня прости.       И Земля горит.       Шиын чуть отстраняется, практически отдирает себя от Сухо с усилием, вытирает капающие слёзы с подбородка рукавом пиджака, шмыгает носом и осматривает бегло: голова, руки, торс, ноги. Трогает аккуратно, немного опасливо, боясь, что где-то повредит или доставит лишнюю боль. Что он превратится в золотую солнечную крошку под его пальцами и останется только пустая коляска и белая больничная пижама. В сердцевине его самосознания это — самый великий страх. После него идёт лишь тот, где он боится остаться один, потому что Сухо ему скажет уйти, ведь так будет лучше и безопаснее для них обоих. Где-то в глубине Шиын именно так и думает.       Но Сухо этого не говорит. Смотрит в глаза. Улыбается. Плачет почти незаметно. Касается его разгорячённой щеки прохладной ладонью. — Тебе не больно? — шепчет-трясётся Шиын. — Больно, — кивает Сухо и постукивает слабыми пальцами другой руки по центру грудной клетки, словно показывая, где именно. Это четвёртое измерение, оно не в мясе, костях или органах, поэтому эту боль так просто не объяснить и не вытравить. — Больно, Шиын-и. Но всё хорошо, да? Слышишь? Что бы ни произошло. Всё будет хорошо.       Всё будет хорошо.       Ан Сухо — это неистовые сражения, сколотые резцы, неисчерпаемый запас сил всем на зависть, умение находить правильные слова, борьба за жизнь, уязвимость, уверенность; долгая дорога домой, к небу, звёздам, Шиыну, бабушке, второй жизни. Как там говорят, родился в рубашке? Ну а он, вероятно, родился в своём глупом чёрно-красном шлеме.       Он самолично выкарабкался из могильной ямы и смог починить небо над головой, поэтому определённо справится со всем остальным. Он не сдастся ни на себе, ни на Шиыне.       Даже если он больше никогда не сможет драться, как раньше, он встанет за спину и направит его руки. А если сможет, снова встанет перед ним, рядом с ним.       «수호» значит «хранитель».