на краю заката и виски.

Воздух в порту Йокогамы к шести вечера становился густым и прохладным, пропитанным солёным дыханием океана и сладковатым запахом мазута. Закат, кроваво-оранжевый и беспощадно яркий, отражался в стеклянных фасадах доковых складов, слепил глаза, превращая всё вокруг в силуэтный театр. Огни города, ещё не набравшие полной силы, только начинали зажигаться, робко и неуверенно, будто стесняясь уходящего дня. Чуя Накахара стоял, прислонившись спиной к шершавой кирпичной стене старого здания, и закуривал. Он ненавидел это время суток. Переломный момент, когда день уже мёртв, а ночь ещё не родилась. В такие минуты его собственные границы, обычно чёткие и ясные, начинали расплываться. Тяжёлые мысли, которых он успешно избегал днём, благодаря работе, крикам и звону клинков, выползали из всех щелей, стоило наступить тишине. Он сделал глубокую затяжку, выпуская дым струйкой в прохладный воздух. Сегодня было особенно паршиво. Какое-то дерьмовое, тоскливое чувство, сосущее под ложечкой, не оставляло его с самого утра. Возможно, виной тому был странный сон, возможно — остаточная нервозность после вчерашней стычки с бандой контрабандистов. А может, просто очередной приступ чёрной меланхолии, которую он, как и всё остальное, предпочитал забивать действием. Или алкоголем. Именно с этой мыслью он и пришёл сюда, в тихий переулок за своим любимым баром «Луп», намереваясь выкурить одну сигарету для храбрости, прежде чем зайти и утонуть в добровольном забвении. План был прост и ясен. Как вдруг… — О, какой знакомый силуэт! Неужто это наш портовый мафиози, грустящий на закате, как герой дешёвого романа? Картина полнейшего упадничества и меланхолии. Прямо просится на холст. Голос прозвучал сзади, сладкий, как патока, и раздражающий, как скрип пенопласта. Чуе даже не понадобилось оборачиваться. Его плечи автоматически напряглись, а рука с сигаретой дрогнула. Единственный человек на свете, способный испортить ему настроение с первых же секунд появления. Он медленно, с преувеличенным спокойствием повернул голову. Дазай стоял в нескольких шагах, заложив руки в карманы своего бежевого пальто. Длинный шарф болтался на шее. Он улыбался своей самой беспечной и самой фальшивой улыбкой. Закат подсвечивал его сзади, создавая иллюзию нимба вокруг тёмных непослушных волос. —Дазай, — Чуя произнёс это имя с той интонацией, с какой обычно произносят слово «крыса». — Иди к чёрту. — Какой радушный приём! — Дазай сделал несколько шагов вперёд, бесшумно, как кот. Его глаза, тёмно-карие и насмешливые, скользнули по Чуе с ног до головы. — Что-то случилось? Вид у тебя… потрёпанный. Неужели того щенка сегодня утром ты пропустил через мясорубку не без труда? Я слышал, он тебе даже пальто порвал. Жалко, оно тебе шло. Чуя сжал кулаки. Проклятый всезнайка. Как он умудрялся всегда быть в курсе всего? — Тебе-то какое дело? — процедил он сквозь зубы, докуривая сигарету и бросая окурок под ноги. — Или агенству опять нечего делать, кроме как следить за мафией? — О, это личное участие, Чуя! — Дазай приложил руку к груде с видом искренней озабоченности, который выглядел откровенным издевательством. — Я ведь всегда переживаю за своих бывших подопечных. Особенно за тех, кто, несмотря на все старания, так и остался грубым, неотёсанным псом, который решает все проблемы кулаками. Это мило, по-своему. Примитивно, но мило. — Заткнись, — рыкнул Чуя. Ему уже начало казаться, что тревожное чувство в груди сменилось на чистое, незамутнённое раздражение. Что, в общем-то, было предпочтительнее. — Или я сейчас покажу тебе, на что способен этот «неотёсанный пёс. — Угрозы? Как по-детски. — Дазай вздохнул. — Я пришёл с миром. И, судя по тому, что ты стоишь здесь один, в самом похабном переулке Йокогамы, явно собираясь напиться в одиночестве, тебе не помешает компания. Чтобы было кого послать к чёрту, когда станет скучно. — Твоя компания — последнее, чего мне хочется. — Но ты же её терпел долгих четыре года, — парировал Дазай с лёгкостью невыносимой. — Привык. Как к хронической болезни. И, признайся, иногда рецидивы бывают… занимательными. Чуя молчал, с ненавистью глядя на него. Чёрт возьми, он был прав. Это было как чесать зудящую рану: больно, противно, но остановиться невозможно. Дазай всегда умел находить самые больные места и давить на них с упоением садиста. — Я иду пить, — коротко бросил Чуя, отталкиваясь от стены. — Один. Он направился к двери бара, но Дазай тут же оказался с ним рядом, подстраиваясь под его шаг. — Как раз мои планы! Я тоже собирался пропустить стаканчик-другой. А поскольку ты здесь, мы можем разделить расходы. У меня, к сожалению, сегодня с собой только деньги на достойное самоубийство, а не на выпивку. — Сдохни, — буркнул Чуя, хватаясь за ручку двери. — Пытаюсь, пытаюсь, но ничего путного не выходит, — печально вздохнул Дазай. — Вчера, представляешь, тонул в ванне с шампанским. Думал, хоть умру красиво и гламурно. Но оказалось, что шампанское слишком щиплет нос, пришлось выбраться. Сплошное разочарование. Чуя уже не сдерживался. Он резко распахнул дверь, впуская внутрь густой запах старого дерева, виски и табака. «Заходи и заткнись наконец». Бар «Луп» был именно таким, каким должен быть хороший бар: тёмным, тихим и без намёка на пафос. Стены, обитые тёмным дубом, низкие потолки с медными светильниками, длинная стойка из полированного дерева, за которой стояла внушительная коллекция алкоголя. Было ещё рано, и посетителей почти не было — лишь пара-тройка завсегдатаев в дальних углах. Они выбрали столик в самом конце зала, в глубокой нише, скрытой от чужих глаз. Чуя скинул пальто и бросил его на свободный стул, затем грузно уселся, смотря на Дазая с немым вопросом: «Ну, и зачем ты здесь?» Дазай же, напротив, устраивался с изящной небрежностью, сняв пальто и аккуратно повесив его на спинку стула. Он изучал меню с видом знатока, хотя Чуя точно знал, что этот идиот в алкоголе разбирался не лучше, чем в правилах приличия. Подошёл бармен, немолодой мужчина с невозмутимым лицом. — Виски, — бросил Чуя, даже не глядя в карту. — «Yamazaki», целую бутылку. И два бокала. Бармен кивнул и удалился. — Целую бутылку? — поднял бровь Дазай. — Наш грустный мафиози настроен серьёзно. Планируешь напиться в стельку? Или надеешься, что я отравлюсь суррогатом и наконец-то достигну просветления? — Надеюсь, ты захлебнёшься собственным языком, — проворчал Чуя, доставая пачку сигарет. — Или сдохнешь от потери крови, если я решу его оторвать. — Жестоко. Но креативно. Может, запишем это в мой список? Пункт 48: смерть от оторванного языка руками бывшего партнёра. Звучит интригующе интимно. Бутылка и бокалы появились на столе с тихим стуком. Чуя налил себе порцию до краёв, почти не глядя, и залпом выпил. Огонь растёкся по горлу, согревая изнутри, прогоняя прочь остатки холодной тоски. Он налил ещё. Дазай наблюдал за ним с любопытством учёного, рассматривающего под микроскопом редкий и агрессивный экземпляр. — Не хочешь рассказать, что случилось? — начал он снова, слегка покачивая бокалом, который ему налил Чуя. — В конце концов, я прекрасный психолог. Или просто зануда, которому нечем заняться. Можешь выбирать любую формулировку. — С тобой ничего не случилось, — отрезал Чуя. — Ты просто… есть. И этого уже достаточно, чтобы всё было хуёво. — Ой, какая прямолинейность! — Дазай сделал небольшой глоток и поморщился. — Крепко. И горько. Как твоя жизнь, да, Чуя? — А у тебя что, сладкая?» — огрызнулся тот, наливая третью порцию. Алкоголь начинал делать своё дело, притупляя острые углы раздражения, делая их более сносными. — О, моя жизнь — это сплошной сахарный сироп, в котором я медленно и сладостно тону. Правда, сироп этот слегка отдаёт цианидом, но это уже детали. - Дазай отпил ещё, на этот раз уже без гримасы. - Нет, серьёзно. Ты сегодня похож на того самого щенка, которого пнули сапогом. Что-то определённо случилось. Потерял свою заколку? Порвал свои кружевные перчатки? Чуя злобно посмотрел на него. «Тебя точно кто-то недолюбил в детстве. Или перелюбил. Иначе откуда столько яда?» — Из большого и чуткого сердца, которое болит за каждого! — Дазай снова приложил руку к груди, и его глаза блеснули мокрым блеском, идеально имитируя искренность. — Сердца у тебя нет, — хрипло сказал Чуя, допивая свой бокал. — Там дыра. Или чёрная дыра. Которая засасывает всё светлое и радостное вокруг. Дазай замер на секунду, и его улыбка стала немного более настоящей, то есть — более ядовитой. «Браво! Поэтично. Может, тебе бросить мафию и писать стихи? «Ода пустоте» от Тёмного Чуи. Бестселлер гарантирован». Они замолчали. Чуя налил виски обоим. Первая бутылка была уже наполовину пуста. Шум в голове приятно нарастал, заглушая внутренние демоны. Он чувствовал, как алкогольная теплота размягчает его железную хватку над собой. — Знаешь, что самое мерзкое? — неожиданно для себя самого начал Чуя, уставившись в золотистую жидкость в бокале. — Что ты… ты чертовски прав. Насчёт всего. Я действительно решаю всё кулаками. Потому что это единственное, что у меня получается. Единственное, что я понимаю. Дазай смотрел на него, отложив в сторону шутовской тон. Его лицо стало внимательным, как у хирурга, готовящегося к вскрытию. — Сила — это твой язык, твоя логика, твоё оружие. А у меня… — Чуя с силой сжал кулак на столе. — У меня только это. И когда этого недостаточно… когда нужно что-то сказать, что-то почувствовать, что-то понять… я просто… туплю. Как тот самый пёс. Он не планировал этого говорить. Никогда и никому. Особенно Дазаю. Но виски и его невыносимое присутствие создавали какой-то гремучий коктейль, вышибающий пробки из потаённых уголков его души. Дазай молча налил ему ещё. — Мы все что-то компенсируем, Чуя. Я своим острым языком и попытками суицида — отсутствие интереса к жизни. Ты своей грубой силой — неуверенность в том, что ты чего-то стоишь. Чуя хмыкнул. — Говори проще, умник. — Без своих кулаков ты боишься оказаться пустым местом. - Дазай выпил свой виски. - Вот и всё. Тишина повисла между ними, но теперь она была другой. Не враждебной, а… тягучей, плотной, наполненной чем-то невысказанным, что витало в воздухе годами. — А ты? — внезапно спросил Чуя, поднимая на него взгляд. Алкоголь сделал его смелее. Или глупее. — Ты своими дурацкими выходками и своей клоунадой компенсируешь что? Дазай улыбнулся, но на этот раз это была не маска, а нечто усталое и потрёпанное. — Скуку, мой дорогой пёс. Вселенскую, тотальную скуку. Представь, ты знаешь все ходы и развязки ещё до того, как пьеса началась. Зачем тогда играть? Лучше устроить на сцене небольшой пожар, чтобы посмотреть, как все побегут. Это хоть как-то развлекает. — Ты сумасшедший, — констатировал Чуя, но без прежней злобы. — Это диагноз или комплимент? — Констатация факта. Они допили первую бутылку. Чуя поймал взгляд бармена и жестом показал, чтобы принёс ещё одну. Тот кивнул. — Знаешь, что самое ироничное? — Дазай разглядывал свой пустой бокал. — Что мы с тобой, в сущности, одно и то же. Просто с разных сторон. Ты — взрывная, шумная пустота. Я — тихая, спокойная пустота. Ты бьешь кулаками по стенам своей клетки. Я просто сижу в углу и надеюсь, что крыша однажды рухнет мне на голову. Чуя молчал. Эти слова отзывались в нём странным, болезненным эхом. Он всегда чувствовал это — какое-то чудовищное, необъяснимое сходство между ними. Как будто они были двумя половинками одного сломанного механизма, которые никак не могли сойтись, но и не могли существовать друг без друга. Вторая бутылка появилась на столе. Чуя снова наполнил бокалы. — Я ненавижу тебя, — вдруг тихо сказал Чуя, не глядя на Дазая. — Серьёзно, истенно ненавижу. За то, что ты ушёл. За то, что ты сделал. За то, что ты можешь вот так вот сидеть и говорить всё это… и за то, что я тебя до сих пор… Он не договорил, залпом выпив ещё порцию. Голова уже приятно кружилась, и мир потерял свою жёсткую определённость. Дазай не ответил сразу. Он смотрел на Чую с каким-то странным, нечитаемым выражением. — Я знаю, — наконец сказал он так же тихо. — И это единственное, что делает всё это хоть немного осмысленным. Чуя резко поднял на него глаза. «Что?» — Твоя ненависть. Она… живая. Яркая. Настоящая. В мире, где всё кажется мне плоской декорацией, это одна из немногих вещей, которая имеет вкус. Цвет. Запах. Как это виски. Обжигает, но ты понимаешь — ты жив. — Ты кретин, — прошептал Чуя, но уже беззлобно. Он чувствовал, как что-то в нём разжимается, какая-то старая, застарелая спазмa, которую он носил в груди все эти четыре года. — Не я один, — парировал Дазай с лёгкой ухмылкой. Они пили дальше. Разговор стал менее ядовитым, более обрывистым, более личным. Они не говорили о прошлом напрямую, но оно витало между каждым словом, каждым взглядом. Они говорили о Никогда, о бессмысленных миссиях, о случаях, которые чуть не закончились плачевно для обоих. Смеялись над глупостями. Дазай снова начал ёрничать, но теперь это было почти по-дружески. Почти. К полуночи вторая бутылка тоже опустела. Чуя чувствовал, что он крепко пьян. Мир плыл, и единственной чёткой точкой в нём был Дазай, сидящий напротив, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами. — Блять,я вообще еле сижу, — хрипло констатировал Чуя, пытаясь поймать взгляд бармена, чтобы расплатиться. — А я? — Дазай покачнулся на стуле. — Я, кажется, уже умер. Это загробный мир? Как разочаровывающе. Он выглядит точно так же, как и старый. И тут есть ты. Чуя с трудом поднялся, достал пачку денег и бросил на стол, даже не считая. Ему было плевать. — Поехали, — бросил он, натягивая пальто. — Куда? — с наигранной невинностью спросил Дазай, тоже вставая. Он пошатнулся, и Чуя инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его. — О, забота! Тронул до глубины души. Аж до тошноты. — Заткнись, придурок, — Чуя поддержал его под локоть, чувствуя, как тот дрожит. — Я тебя до дома довезу. Или выброшу в канал. Решу по дороге. Они вывалились на улицу. Было около часа ночи. Воздух остудил их пьяные лица. Город горел огнями, но переулок погрузился в темноту и тишину. Чуя, почти на автомате, поволок Дазая к своей машине, припаркованной неподалёку. — О, у нашего пса есть машина! — обрадовался Дазай, когда Чуя втолкнул его на пассажирское сиденье. — Надеюсь, ты не будешь управлять ею в своём состоянии? Это будет достойная смерть! Смерть в ДТП от рук пьяного мафиози! Романтично! — Я трезвый как стекло, — солгал Чуя, заводя двигатель. На самом деле, мир плыл, но инстинкты и мышечная память были на высоте. Он вырулил на пустынную набережную. — Куда мы едем? — снова спросил Дазай, прислонившись головой к стеклу. — Если ты везёшь меня в кабинет Мори Огая,чтобы сдать, я буду очень разочарован. И мёртв. Но в основном разочарован. — Ко мне, — коротко бросил Чуя. — Твоя конура, наверное, завалена твоими пособиями по суициду и банками из-под краски. Мне тебя потом будет не найти. — К тебе? — Дазай повернул к нему голову, и в темноте салона его глаза казались просто чёрными дырами. — Интригующе. А я и не знал, что у нашего грубого пса такие… гостеприимные нравы. — Просто закрой рот на замок, ладно? Дазай послушно замолчал. Оставшийся путь они проделали в тишине, под рёв мотора и свист ветра в приоткрытом окне. Квартира Чуи была такой, какой и должна была быть: просторной, минималистично обставленной, чистой до стерильности. Ничего лишнего. Большой диван, широкое окно с видом на ночной город, современная кухня-гостиная. Ни намёка на личные вещи, кроме стойки с алкоголем и пары книг на полке, подаренных, как можно было догадаться, Акутагавой. Они вошли, и Чуя щёлкнул выключателем. Мягкий свет наполнил комнату. — Ух, как аккуратно, — прокомментировал Дазай, снимая обувь и делая несколько шагов вглубь. — Прямо как казённая квартира. Или морг. Чувствуется, что тут живёт человек, всей душой преданный работе. — Я предпочитаю порядок, — огрызнулся Чуя, вешая своё пальто на вешалку. — В отличие от некоторых, кто живёт в хаосе и бардаке. — Хаос — это моя вторая вселенная! — парировал Дазай, плюхаясь на диван. — А у тебя тут скучно. Ни намёка на индивидуальность. Ни одной забавной безделушки. Ни одного свидетельства того, что тут живёт живой человек, а не робот-мафиози. Чуя игнорировал его, подходя к стойке с алкоголем. «Ещё пить?» — Ты ещё спрашиваешь? Конечно! Мы же только начали раскрывать друг другу души! Это требует продолжения. Чуя налил два бокала бурбона — уже третьего по счёту алкоголя за вечер — и принёс их к дивану. Он сел рядом с Дазаем, чувствуя, как тот проваливается в мягкую обивку. Они выпили молча. Напряжение, которое немного развеялось в баре, снова вернулось, но теперь оно было другого свойства. Более плотное, более интимное. Они были одни в тихой квартире, среди ночи, пьяные и размягченные до состояния душевной наготы. Дазай отставил бокал и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Без своей насмешливой маски он выглядел усталым. До смерти усталым. И молодым. Очень молодым. — Знаешь, Чуя… — он говорил тихо, почти шёпотом. — Иногда… очень редко… я скучаю по этому. — По чему? — глухо спросил Чуя, отводя взгляд. — По тому, чтобы быть… понятым. Хотя бы частично. Тобой. Это удобно. Не нужно ничего объяснять. Ты и так всё видишь. Сквозь меня. Сквозь все эти шутки и клоунаду. Ты всегда видел. Чуя сжал бокал в руке. — Видел, что ты — мудак. Да. Дазай слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Ну да. И это уже что-то. Он помолчал, а потом добавил: — А я тебя вижу. Всего. Твою ярость. Твою преданность. Твой чертов комплекс неполноценности, который ты носишь с собой, как свой талисман. Твою… пустоту. Такую же, как у меня. Чуя не ответил. Он не мог. Слова застревали в горле комом. Он поставил бокал на стол и повернулся к Дазаю. Тот открыл глаза. Они были тёмными, бездонными и невероятно серьёзными. И тогда что-то щёлкнуло. Какая-то последняя преграда рухнула под напором алкоголя, ночи и лет невысказанного напряжения. Чуя наклонился и прижал свои губы к губам Дазая. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Жёсткое, требовательное, полное всей той ярости, боли, ненависти и того странного, извращённого чувства, которое не имело имени. Чуя вцепился руками в его плечи, притягивая к себе, как будто хотел сломать. Дазай на мгновение замер, и Чуя уже готов был отпрянуть, получить насмешку или удар, но… но потом Дазай ответил. С той же яростью, тем же отчаянием. Его руки вцепились в волосы Чуи, притягивая его ближе, глубже. Это был поцелуй-битва, поцелуй-борьба. Они дышали друг в друга, кусали губы, сражаясь языками, как будто хотели проглотить, вобрать в себя, уничтожить и возродить друг друга в этом огне. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, у них дрожали руки. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Губы Дазая были покусанными, а в уголке рта выступила капелька крови. — Блядь… — выдохнул Чуя, его голос был хриплым, продирающимся сквозь песок. — Что это было? Дазай медленно провёл пальцем по своей разбитой губе, посмотрел на кровь. Его глаза блестели лихорадочным блеском. — Похоже на… взаимную ненависть, достигшую точки кипения. Или на что-то ещё более клишированное. Я в замешательстве. — Заткнись, — прошептал Чуя и снова поцеловал его, на этот раз немного мягче, но с не меньшей интенсивностью. — Просто… заткнись. Они снова погрузились в поцелуй, и на этот раз их руки стали более настойчивыми. Чуя срывал с Дазая пальто, застежки. Дазай отвечал ему тем же, его пальцы дрожали, когда он расстёгивал рубашку Чуи, касаясь горячей кожи под ней. Они свалились с дивана на пол, на мягкий ковёр, не разрывая поцелуя. Это было хаотично, неистово, отчаянно. Они срывали друг с друга одежду, не глядя, царапая кожу, кусая плечи, борясь и притягивая друг друга одновременно. — Ты… чёртов… сумасшедший…— выдыхал Чуя между поцелуями, срывая с Дазая рубашку. — А ты… чёртов… пёс… — отвечал Дазай, впиваясь зубами в его ключицу. — Я ненавижу… тебя… — Ври ещё», — рычал Чуя, перекатываясь на него сверху и прижимая его запястья к полу. Дазай задрал на него взгляд. Его глаза были полны слёз — от смеха или от чего-то ещё, Чуя не мог понять. — Правда, — выдохнул он. — Ненавижу. За то, что ты заставляешь меня это чувствовать. За то, что ты… реален. Единственное реальное, что у меня когда-либо было. И эти слова обожгли Чую сильнее, чем любое прикосновение. Он опустил голову, снова приникая к его губам, уже почти с нежностью, которая была странной и неуместной в этой бойне. В конце концов, они доползли до спальни, оставляя за собой гору из одежды. Они рухнули на большую кровать, уже голые, и мгновенно снова сплелись в объятиях, как будто боялись, что малейшее расстояние снова превратит их во врагов. Они не говорили о любви. Это слово было бы насмешкой, профанацией всего, что было между ними. Это было что-то другое. Гораздо более тёмное, более сложное, более пронзительное. Ненависть, переплавленная в неистовую, отчаянную потребность. Позже, когда первый пыл немного улёгся и они лежали на спинах, тяжело дыша и глядя в потолок. — Ну что, — голос Осаму снова приобрёл лёгкие насмешливые нотки, но теперь они звучали приглушённо, устало. — Планируешь вышвырнуть меня утром за дверь с угрозами никогда больше не появляться? Чуя повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на него. При свете луны, падающем из окна, Дазай выглядел бледным и хрупким. Почти беззащитным. — Не знаю, — честно ответил Чуя. — Наверное. Скорее всего. Дазай кивнул, как будто это был единственно разумный ответ. — Понятно. Тогда мне стоит насладиться этим моментом. Пока ты не передумал и не решил придушить меня во сне. — Не искушай судьбу. Они снова замолчали. Чуя чувствовал, как подушка прогибается под весом головы Дазая. Он чувствовал его тепло. Странное, непривычное чувство — не быть одному в этой большой, пустой кровати. — Знаешь, что самое обидное во всём этом? — снова заговорил Дазай, глядя в потолок. — Что утром мы проснёмся, и всё будет по-прежнему. Ты — в мафии. Я — в агенстве. Мы будем врагами. Мы, возможно, будем пытаться убить друг друга. И этот вечер… он ничего не изменит. Чуя молчал. Он знал, что Дазай прав. Это была лишь передышка. Кратковременное безумие. Завтра наступит реальность. — Но сегодня ночью, — тихо добавил Дазай, — ничего этого нет. Нет мафии. Нет Псов. Нет прошлого. Нет будущего. Есть только… это. Только сейчас. Дазай повернулся на бок, чтобы увидеть Чую. Его глаза были серьёзными. «И это… это важно для меня». Чуя посмотрел на него. На его разбитую губу. На его тёмные глаза. На этого человека, которого он ненавидел больше всех на свете и которого, как он только сейчас с ужасом осознал, он, возможно, никогда не переставал… Он не закончил мысль. Вместо этого он протянул руку и провёл пальцами по его щеке. Жест был неуклюжим, непривычным. Дазай замер, его глаза широко распахнулись от удивления. Никто, никогда не касался его так. Без агрессии. Без расчёта. Просто… так. — Просто закрой глаза, идиот, — хрипло сказал Чуя. — И спи. Пока можешь. Уголки губ Дазая дрогнули в слабой, почти настоящей улыбке. Он закрыл глаза. Чуя ещё какое-то время смотрел на него, на его расслабленное, беззащитное лицо, на этот редкий миг покоя, который он, наверное, видел лишь несколько раз за всю их совместную жизнь. За окном начинал светать. Полоска серого света прорезала тьму. Скоро наступит утро. Скоро придётся возвращаться к своим ролям. К своей войне. Но сейчас была ночь. И её ещё оставалось немного. Чуя повернулся на бок, спиной к Дазаю, чувствуя тепло его тела за своей спиной. Он закрыл глаза, ожидая, что не уснёт, что будет лежать и слушать его дыхание, думая о тысяче вещей. Но алкоголь, усталость и странное, непривычное чувство безопасности сделали своё дело. Он провалился в сон глубокий и без сновидений, впервые за долгие-долгие месяцы. А за его спиной Дазай открыл глаза и смотрел в его спину,на сильные плечи, которые несли на себе столько тяжести. Он не спал до самого рассвета, просто глядя, как будто пытаясь запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда. Потом он так же тихо поднялся, собрал свою разбросанную одежду и оделся. Перед уходом он на секунду задержался в дверях спальни, глядя на спящего Чую. Его лицо было абсолютно пустым, ничто не выдавало в нём ни насмешника, ни клоуна, ни того, кто он был. Просто пустота. — Спокойной ночи, Чуя, — прошептал он так тихо, что это было почти неслышно. — И прощай. И он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Утром Чуя проснётся один. С тяжёлой головой и горьким привкусом во рту. На соседней подушке будет вмятина, а на тумбочке — смятая пачка его сигарет и пустой бокал. И больше ничего. Он будет лежать и смотреть в потолок, чувствуя, как стены его идеально чистой, упорядоченной квартиры снова смыкаются вокруг него. Возвращая его туда, где он был. Но на мгновение, всего на одно мгновение, ему покажется, что он чувствует в воздухе слабый, едва уловимый запах дешёвого одеколона и чего-то ещё… чего-то, что всегда пахло ему предательством и домом. Он зажмурится и с силой ткнётся лицом в подушку, стараясь загнать обратно всех демонов, которых выпустил наружу прошлой ночью. А потом встанет и пойдёт делать то, что умел лучше всего. Работать. Сражаться. Быть псом мафии. Но где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, о которой говорил Дазай, будет зиять ещё одна маленькая, новая дыра. Крошечная и незначительная. Но он будет чувствовать её. Всегда.