Детство и мини истории

Воздух в комнате был неподвижным и спёртым, как всегда. Пятилетний Наруто, оставшийся наедине с тишиной, ковырял вилкой в пластиковом стаканчике. Дешёвая, быстрозаварная лапша уже остыла, но её всё равно нельзя было назвать аппетитной. Пресный, «картонный» вкус и стойкий химический запах бульона он уже научился переносить, иногда зажимая нос, чтобы быстрее проглотить очередную порцию. Это была не еда, а просто топливо, чтобы не болеть от голода. В тот день он устроился на корточках у подъезда своего дома, стараясь доесть лапшу побыстрее, пока не надоело. Мимо него, не обращая внимания на одинокого ребёнка, прошли двое ниндзя в дзёнинских жилетах. Их разговор вёл обычную, неспешную беседу, но один из них, мельком глянув на Наруто и знакомый жёлтый стаканчик, фыркнул и бросил напарнику, не понижая голоса: — Смотри-ка, **весь в мать**. Тоже её любимой едой питается. Они прошли дальше, даже не обернувшись, их болтовня унеслась за угол. Но слова не ушли вместе с ними. Одно-единственное выражение пробило тонкую броню привычки и застряло в сознании мальчика, как острая заноза: «весь в мать». Наруто замер с вилкой на полпути ко рту. Он никогда не видел свою мать. Не знал, как она выглядела, как звучал её голос, почему её не стало. Для него она была пустым местом, огромным «ничего», которое он носил внутри. И вдруг это «ничто» обрело форму. Пусть странную, пусть горькую и невкусную — но осязаемую. У него с ней оказалось что-то общее. Он оставил стаканчик и вдруг сорвался с места, побежав за ушедшими ниндзя. Сердце колотилось где-то в горле. Он свернул за угол, но улица была пуста — они уже ушли, растворились в жизни деревни, которая не имела к нему никакого отношения. Наруто постоял, переводя дух, чувствуя, как острый порыв сменяется привычной пустотой. Но на этот раз в ней было что-то новое. Он медленно вернулся к своему подъезду, к забытому стаканчику. Поднял его. Вкус во рту был уже другим. Он не стал сладким или приятным, нет. Но он стал "особенным". Священным. И в будущем любимым. С этого дня его отношение к еде изменилось. Он больше не ел лапшу наспех, зажимая нос. Он готовил её тщательно, ел медленно, с закрытыми глазами, пытаясь сквозь химический привкус и запах картона разглядеть в мыслях её улыбку, почувствовать тепло её руки. Ему казалось, что если он очень-очень сильно постарается, то сможет почувствовать её через этот общий для них вкус — вкус одиночества, вынужденной бедности и, может быть, надежды на что-то лучшее. Эта дешёвая лапша стала его тихим, личным ритуалом. Ритуалом памяти о женщине, которую он не знал, но которая, оказывается, была такой же, как он. Возможно, одинокой. Возможно, голодной. Определённо — сильной, раз могла это есть. И он, её сын, тоже сможет. И каждый раз, пригубив странный бульон, он мысленно произносил: «Приятного аппетита… мама».