За каждым поцелуем скрывается челюсть, которая может укусить (behind every kiss is a jaw that could bite)

— Ну что, — Ацуму толкает Киёми плечом, когда они выходят с тренировочной площадки, к большому недовольству Киёми, который теперь не может перестать думать о поте Ацуму. — Слышал, у тебя скоро день рождения. У Киёми сжимается сердце. Ему правда не хочется сейчас об этом говорить. Он уже много лет не поднимает тему своего дня рождения в MSBY, даже несмотря на то, что провёл несколько долгих обсуждений с руководством и отделом по связям с общественностью, чтобы убедить их отказаться от обычных постов в социальных сетях с пожеланиями «С днём рождения». И, конечно же, чёртов Мия Ацуму всё портит. Он знает, что лгать бессмысленно. У него всё равно не получится. Он вздыхает и лезет в сумку, которую подобрал на поле, чтобы достать чистую маску и надеть её ещё до того, как они доберутся до раздевалки. Запах пота, людей и Ацуму кажется навязчивым.   — Наверное, да.   — Что значит «наверное»? Ты что, не знаешь, когда у тебя день рождения?   Киёми сверлит его взглядом. — Конечно, знаю, — он никак не может забыть об этом, как бы ни старался не обращать внимания. — Откуда ты это знаешь?   — Комори рассказал Суне, Суна рассказала Саму, а Саму рассказал мне.   Чёртов Мотоя. Он никогда не позволял жизни Киёми вне волейбола кануть в Лету, как того хотел Киёми, и всегда настаивал на том, чтобы пригласить брата на ужин в честь его дня рождения, хотя ему и удалось убедить Киёми наконец бросить пение в колледже. На самом деле Киёми это даже нравится, но его день рождения всегда будет ассоциироваться с чем-то другим, и это трудно изменить. Как можно праздновать жизнь в тот же день, когда тебе кажется, что она закончилась? Он бы предпочёл засунуть всё это в коробку и забыть. Он не хочет вспоминать свой шестой день рождения, когда у него впервые появились клыки. Киёми как раз пытался помочь девочке подняться после того, как она споткнулась и поцарапала колени во время игры в салки, и вдруг они просто… появились. Это так напугало её, что она расплакалась, вечеринка закончилась раньше времени, а Киёми увели в дом его родителей, где ему дали термос с кровью и рассказали, кто он такой. — Вампир, — сказала ему мать. Что ж, в жилах этого человека текла вампирская кровь, но в такой слабой концентрации, что его родители надеялись, что он будет похож на Комори, и у него не будет никаких симптомов, кроме повышенной чувствительности к солнцу, но их молитвы явно были напрасны.   Сакуса Киёми был настоящим чудаком, чувствительным к солнцу, прикосновениям и звукам, с периодическими приступами жажды крови. И хотя его шестилетний разум ещё не мог понять, что всё это значит, вскоре он это осознает. Так что да, возможно, его жизнь не на самом деле закончилась в тот день, когда ему исполнилось шесть лет, но, учитывая всё, что произошло после этого, возможно, так и должно было быть. Подайте на него в суд за то, что он не хочет каждый год вспоминать об этом, надевая искусственную кожу и выставляя напоказ грубое издевательство над человечеством.   С Мотоей было лучше, терпимо, потому что он знал. Он знал, что Киёми ненавидит день его рождения, знал, что он будет есть только в нескольких ресторанах, знал, что не стоит заказывать красное вино, и им не нужно было об этом говорить. Теперь ежегодные ужины хотя бы немного скрашивали этот день. А что насчёт Ацуму? Он видел, как Ацуму отмечает дни рождения. Если бы он был вовлечён, то произошло бы что угодно, но не отсрочка. Несмотря ни на что, ему нравится Мия Ацуму. Правда. Иногда он бывает снисходительным и высокомерным, а ещё он слишком часто врёт о всяких глупостях ради забавы, но ему всё равно, когда Киёми тоже ведёт себя снисходительно и прямолинейно. Если бы всё было иначе, если бы Киёми был другим, возможно, он позволил бы себе испытывать к Мие чуть больше симпатии.   Однако, ничего не изменилось, и Киёми находит утешение в стерильном запахе своей новой маски, позволяя себе бросить взгляд в сторону шкафчика Ацуму, куда тот отскочил, увлечённый новым разговором с Бокуто, пока раздевался, чтобы принять душ. Едва успев бросить взгляд на загорелую кожу на пояснице Ацуму, он отводит глаза и достаёт из шкафчика чистое полотенце. Он вытирает плечо, о которое ударился Ацуму, не зная, хочет ли он полностью стереть пот с Ацуму или каким-то образом втереть его в кожу, прикасаясь к Ацуму единственным доступным ему способом.   По его телу пробегает дрожь, когда он позволяет себе зайти слишком далеко в своих мыслях, и он запихивает полотенце в сумку, прежде чем захлопнуть дверцу шкафчика. В комнате раздаётся звон, но никто ничего не говорит, пока Киёми молча уходит, оставляя своих товарищей по команде и их ленивые разговоры о планах на день, партнёрах и встречах позади.

*****

Позже тем же вечером Киёми не может успокоиться. Он обхватывает руками тёплую простую чёрную кружку, и уже не в первый раз задаётся вопросом, не разыгрывают ли его родители, чтобы не обращать на него внимания.   Ему всё ещё не очень нравится вкус крови. Она слишком густая, тёплая, конечно, но не в хорошем смысле. Тепло слишком сильно напоминает ему о том, что она исходит от чего-то — от кого-то — живого, и он может пройти мимо кого-то на улице, чью кровь пьёт, и даже не заметить этого. Она утоляет этот грызущий, проникающий до костей голод, который ничто другое не может утолить, и он думает, что в этом всё дело.   Даже если его мозгу это не нравится, телу нравится.   Он ругает себя за то, что не смог справиться с этим спустя почти двадцать лет, но, похоже, с годами ему становится только хуже. Сначала это была просто физическая потребность, которую было легко удовлетворить, и на которую можно было не обращать внимания, особенно учитывая, как сильно его родители хотели скрыть это, и как по-доброму относилась к нему семья Комори. Родители Киёми подкупили какого-то врача, чтобы тот время от времени брал у него кровь. Теперь Киёми помогает студент этого врача, и Киёми настаивает на том, чтобы брать только ту кровь, срок годности которой подходит к концу. Вот и всё. Иногда он выпивал чашку крови вечером, пока семья Комори пила свой чай, и они никогда не пялились на него, не отводили взгляд слишком быстро и не притворялись, что всё в порядке.   Однако с возрастом голод начал меняться и переплетаться со всем остальным. К тринадцати годам он уже не мог отличить эти странные чувства от новых странных чувств. Он чувствовал, как у него начинают расти клыки, когда симпатичный одноклассник подходил слишком близко, и с трудом сглатывал, стараясь не смотреть на густые ресницы и веснушчатые щёки мальчика. После особенно опасного случая в автобусе после школьного волейбольного матча, Киёми решил начать носить маску. Это был одновременно и эгоистичный поступок, и проявление осторожности. С одной стороны, такая чувствительность ко всему просто раздражала. Резкие звуки, яркий свет и запахи, которые усиливались в толпе, действовали на нервы. Чем меньше людей прикасалось к нему, чем меньше людей он касался, и чем меньше крови он слышал, постоянно пульсирующей под поверхностью, тем лучше.   Если он не рядом, он не сможет причинить им вред.   Если он хоть на долю секунды потеряет контроль, и его клыки проткнут губы, он сможет проглотить собственную кровь, не снимая маски, и никто ничего не заподозрит. Но здесь, в своей чистой, почти стерильной квартире, он может чувствовать себя в порядке. Тёплая кровь струится по его тонким заострённым зубам, пока он потягивает напиток и листает вкладку «Рекомендуем» на YouTube. Там собраны документальные фильмы о природе, видео с рецептами блюд, которые, как он знает, он никогда не станет готовить, и видео о волейболе.   Его палец зависает над кнопкой «выбрать», когда он натыкается на подборку лучших моментов MSBY, которую собрала токийская спортивная станция. Он колеблется, но в конце концов нажимает «воспроизвести». Это будет просто фоновый шум, и чем это отличается от просмотра видеозаписей?   К тому же на миниатюре был изображён Ацуму, и если он хотел полюбоваться своим товарищем по команде, другом или кем-то ещё в безопасности собственного дома, то имел на это право.   Он смотрит видео всего несколько минут (в котором Ацуму явно использовали как приманку, ведь он появлялся всего в паре роликов), как вдруг его телефон начинает вибрировать. На экране появляется имя Мотои. Киёми ставит видео на паузу, берёт телефон и включает громкую связь, чтобы не выпускать из рук чашку.   — Мотоя.   — Прости! — тут же раздаётся в трубке голос его двоюродного брата, громкий и пронзительный, как всегда, когда он паникует. — Я не знал, что Осаму ему расскажет!   — Всё в порядке, — признаётся Киёми. — То есть? Я бы предпочёл, чтобы он не знал, но, похоже, ему всё равно. Сомневаюсь, что он что-то предпримет.   В его голосе звучит больше разочарования, чем ему хотелось бы признавать, и он надеется, что Комори этого не заметит. — Я имею в виду, что, хотя я и не думал, что этот вопрос снова поднимут, я немного удивлён, что твой Мия до сих пор не в курсе.   — Он не мой, Мотоя. Я же говорил тебе прекратить это.   Эту привычку он приобрёл примерно в то время, когда они оба начали профессионально играть, а Суна познакомил его с Осаму. После очень неловкого недоразумения между Киёми и Мотоей, когда они с Осаму только начали общаться, Мотоя стал называть близнецов «мой Мия» и «твой Мия», чтобы избежать путаницы. Киёми это всегда раздражало, и он просто надеялся, что никогда не ошибётся и не назовёт Ацуму чужим именем.   — Я имею в виду, что он был в твоей квартире, — перебивает Мотоя жалобу Киёми. — Ты знаешь его уже лет десять, и он был в твоей квартире, и он не знал, когда у тебя день рождения? — Это был единичный случай! — резко отвечает Киёми.   — Это не имеет значения. Сколько людей, людей, Киёми, не считая меня, если ты хочешь это подсчитать, бывали в твоём доме с тех пор, как ты был ещё ребёнком? Ты хочешь, чтобы я поверил, что это ничего не значит?   Мотоя прав, и он это знает, потому что не нарушает молчание до тех пор, пока Киёми не признаёт, что ответ — ноль.   Однако, он не приглашал Ацуму войти, и бо́льшую часть ночи просидел, прислонившись спиной к стене в своей спальне, пока Ацуму спал на диване. Той ночью Киёми открыл дверь, даже не подозревая, что за ней стоит Ацуму. Это было после того, как один из их матчей закончился серией из семи сетов, а Ацуму повредил колено и едва мог играть. В ту ночь Киёми был измотан, как и все они, и он хотел проигнорировать стук в дверь его квартиры. Но он всё же заставил себя встать с кровати и увидел Мию с перевязанным коленом и растрёпанными светлыми волосами.   — Послушай, Оми-Оми, я знаю, что ты дорожишь своим пространством, и я уважаю это, правда, но у Боккуна почему-то ещё хватает сил дурачиться с Акааши, а я измотан, у меня болит колено, и они не ведут себя тихо, и я умоляю тебя об одолжении, хотя бы в этот раз. Мне даже диван не нужен! Я буду спать на полу! Мне просто нужно где тихо.   Может быть, дело было в том, что в его голосе звучали жалобные нотки, или в том, что ему хотелось тишины и покоя, но Киёми просто молча отошёл в сторону, пропуская Ацуму, и тот, казалось, был готов упасть на колени от благодарности прямо в дверном проёме.   — В углу дивана есть плед, которым ты можешь воспользоваться. Он отвернулся от Ацуму, как только тот вошёл, и поспешил в свою комнату, пока тот не передумал и не выгнал его. Ему было неловко, что у него такой… энергичный сосед по комнате, но Киёми чувствовал, что Ацуму тоже не раз мучил своих соседей. Хотя ему не хотелось об этом думать.   — Ты всё ещё со мной, Киёми? — голос Мотои возвращает его в настоящее.   Он потирает переносицу и вздыхает.   — Просто, этот вопрос никогда не поднимался, вот почему он не знал. Я не то чтобы скрывал это, но люди обычно не говорят об этом, если только не хотят привлечь к себе внимание.   — Но ты ведь знаешь его, верно?   — Только потому, что он невыносимо этим гордится и всю неделю приглашает всю команду куда-нибудь отпраздновать.   — И ты никогда туда не ходишь, но всё равно помнишь об этом.   — Я заканчиваю разговор, Мотоя.   — Увидимся завтра!   Киёми отбрасывает телефон на другой конец дивана и закрывает видео. На сегодня он уже достаточно наслушался о Мие Ацуму.

*****

На следующее утро Киёми чувствует себя измотанным. Он ужасно спал из-за того, что его мозг придумал новый забавный поворот в повторяющемся кошмаре, который мучил его с двенадцати лет. Обычно всё было довольно просто. Всё начиналось с простого воспоминания о том, что произошло на самом деле.   Его школьная команда возвращалась с турнира, и один из их центральных блокирующих — долговязый, почти слишком энергичный парень с самыми красивыми ресницами, которые Киёми когда-либо видел, — решил сесть рядом с ним. К несчастью для Киёми, парень явно устал и решил, что его плечо — подходящая подушка.   Киёми был хорошо воспитан, но он посмотрел на мальчика сверху вниз. Он был симпатичным в том смысле, в каком, по его мнению, должны быть симпатичными девочки. Когда золотой свет заходящего солнца проник в автобус через окно и упал на лицо мальчика, сердце Киёми забилось быстрее, а в животе появилось лёгкое беспокойство. Почему я тоже должен быть таким? Он вспоминает, как думал об этом. А потом мальчик пошевелился во сне, уткнулся лицом в плечо Киёми и прижался к нему, и он словно обрёл суперспособности. Он чувствовал пульс мальчика, слышал, как бьётся его сердце, так сосредоточился на его запахе, что, вероятно, смог бы узнать его в спортзале, полном учеников. Рот Киёми наполнился липким металлическим привкусом.   Пока он любовался своим товарищем по команде, его клыки обнажились, а челюсть была так сильно сжата, что он порезал губу, когда выходил.   Киёми отвёл взгляд, проглотил кровь и сморгнул слёзы, которые вот-вот должны были пролиться. На самом деле это был конец. После этого он больше никогда не сидел рядом с центральным блокирующим, а, вернувшись домой в тот вечер, сразу же бросил в школьную сумку коробку с одноразовыми масками. Родители сказали ему, что это может помочь, но тогда он не придал этому значения. Киёми не был животным, ему не нужно было «сдерживать свои желания». Он мог контролировать это самостоятельно. И он мог контролировать. Но после того дня эта идея стала смехотворной. Киёми был глупцом, если думал, что когда-нибудь сможет это контролировать. Как будто не желая, чтобы он об этом забыл, кошмар обычно начинался именно здесь. Во сне Киёми вгрызался в горло мальчика, не желая причинить ему боль, но не зная, как поступить иначе. Кровь не останавливалась, она продолжала течь, а мальчик бледнел, и Киёми прижимал руки к его шее, пытаясь позвать на помощь, но казалось, что всё вокруг, кроме него и потока крови, замерло. Никто не смотрел. Никто не помогал. Никто ничего не делал, пока он убивал своего друга.   Однако, последний кошмар отличался от предыдущих. Когда Киёми опустил взгляд, он увидел не центрального блокирующего. Это был его связующий. Его нынешний связующий. Мия положил голову на плечо Киёми и слегка приоткрыл рот, в то время, как остальные игроки MSBY были погружены в свои мысли. Часть Киёми понимала, что это, должно быть, сон. Он знал, что не допустит, не сможет, чтобы это произошло. Не в присутствии его команды, его тренеров. Он не рискнёт потерять единственное, что помогало ему сохранять спокойствие.   Но если бы он спал... Киёми мог бы позволить себе это, думает он. Что за шутка? Сон продолжается. Киёми смотрит вниз, у него показываются клыки, и он кусает. Но это не тот неуклюжий, наивный укус из прошлого. Он кусает не сбоку, а возле плеча, и Киёми чувствует, как его зубы прокусывают тонкий слой кожи и впиваются в мышцу. Укус жёсткий, слишком сильный, Ацуму всхлипывает, а Киёми лишь крепче впивается в него. Он чувствует, как Ацуму отталкивает его, но зубы Киёми вонзились слишком глубоко. Вместо аккуратных, приличных колотых ран Киёми оставил ему рваное плечо, и кровь пропитала майку, в которую он переоделся после игры. Изо рта Киёми текла кровь, он взял слишком много.   На этот раз все остановились, чтобы посмотреть на него и на беспорядок, который он устроил.   Киёми просыпается, тяжело дыша и вытирая рот. Он клянется, что до сих пор чувствует кровь на губах и кусочки разорванной плоти Ацуму между зубами. Он вскакивает с кровати, его тошнит, и он продолжает блевать, пока не убеждается, что в его организме больше ничего не осталось. На мгновение он мирится со всем этим. Он снимает пропитанную потом одежду и ложится на пол в ванной, уставившись в пустоту и желая, чтобы его разум опустел так же, как и желудок. Но его глаза начинают выхватывать из темноты на потолке какие-то фигуры, и каждый раз, когда он сглатывает, он чувствует горечь, которая заставляет его вспомнить, почему он вообще заболел, которая заставляет его думать об Ацуму и крови, и, боже, там было так много крови...   Киёми должен выбраться отсюда. Он поднимается с пола и старается не обращать внимания на дрожь в ногах. Он не знает, сколько времени пролежал там, но достаточно долго, чтобы немного затекли плечи. Он разминает их, чтобы избавиться от онемения.   Часы на кухне показывают пять утра, и Киёми испытывает лёгкое облегчение. Конечно, ещё рано, но не слишком рано. Он знает, куда можно пойти. Менее чем через тридцать минут Киёми допивает протеиновый коктейль с клубникой и выходит на тренировочную площадку MSBY. Официально тренировка начинается в 8:00, но он может многое сделать сам. Он может хорошенько растянуться, ведь, несмотря на врождённую гибкость, ему всегда нужно больше растягиваться, чем его товарищам по команде, чтобы избежать травм, а затем он может поработать самостоятельно.   Ему помогает само пребывание в спортзале, и в конце концов его мышцы начинают гореть знакомым приятным жаром, который заставляет забыть обо всём остальном. Он выгибается, растягивая бёдра, когда слышит, как открывается и закрывается дверь спортзала.   — Доброе утро, Оми-кун! — голос Ацуму нарушает его покой. — Что ты здесь делаешь так рано? Киёми поворачивается к нему лицом и выдыхает, только сейчас осознав, что задерживал дыхание. Было приятно видеть Ацуму живым и невредимым. Но когда Ацуму подходит к нему, у него начинают слегка потеть ладони. Что, если его сон был каким-то предчувствием или предупреждением, что, если он действительно скоро причинит Ацуму боль, что, если он...   Киёми поднимает одну руку и, поднявшись с пола, направляется к своему тренировочному мешку. Ацуму остановился, когда Киёми поднял руку, и не двигался с места, пока Киёми не надел маску.   — Плохой день? — спрашивает Ацуму.   — Что-то вроде того, — бормочет Киёми себе под нос. — Я могу потренироваться наверху, — говорит Ацуму как ни в чём не бывало, и Киёми почти верит ему. Сначала Киёми думал, что Ацуму терпит его только потому, что он достаточно хорош в волейболе, чтобы это не имело значения, но с годами это чувство прошло. Чем больше они общались, чем чаще Киёми видел его вне площадки, тем больше он понимал, что Ацуму на самом деле просто… не возражает.   — Нет, — говорит Киёми, вопреки здравому смыслу. — Ты можешь остаться. Я просто плохо спал прошлой ночью.   Ацуму хмыкает в ответ и бросает сумку на приличном расстоянии от сумки Киёми.   — Почему ты пришёл так рано? Беспокоишься, что Хината наконец-то займёт твоё место стартового сеттера, как он и угрожал последние четыре года? Ацуму усмехается.   — Да, я почти так же беспокоюсь, как и ты, что Боккун заменит тебя в качестве моего любимого спикера. Прежде чем Киёми успевает полностью осмыслить то, что только что сказал Ацуму, тот продолжает, как будто не сказал ничего странного.   — По той же причине, что и ты, — говорит он. — Но раз ты меня не прогоняешь, не хочешь поработать над новым стилем, который нам предлагает Фостер?   — Сначала разогрейся. Я не хочу, чтобы меня обвинили в том, что ты потянул ещё одну мышцу из-за чрезмерного энтузиазма. — Я собирался сделать это! Я не делал этого с самого первого сезона!   Они оба знают, что это неправда — ему пришлось обратиться к тренеру всего за несколько месяцев до этого во время предсезонной подготовки, потому что он опоздал на тренировку и пропустил разминку, потому что Хината накануне вечером прислал ему сообщение о новой игре, которую ему не терпелось опробовать. Но Киёми не обращает на это внимания.   Он позволяет Ацуму думать, что тот победил, и они вместе разминаются в уютной тишине, а ровный пульс Ацуму помогает ему сохранять рассудок.   Со временем, по мере того как проходит утро, этот звук отходит на второй план, постепенно заглушаемый скрипом обуви, ударами и криками товарищей по команде, но Киёми не позволяет себе полностью его игнорировать. Ему нравится, как он усиливается, когда Киёми делает хороший бросок или когда Ацуму идеально отбивает особенно сложный мяч. Ему нравится, что этот звук напоминает ему о том, что Ацуму в безопасности и рядом, без необходимости смотреть на него. К тому времени, как они заканчивают командную тренировку, Киёми чувствует, что стряхнул с себя остатки событий предыдущего дня. Киёми даже даёт Ацуму «пять» после того, как Фостер похвалил их за прогресс, что, похоже, удивило Ацуму, ведь Киёми весь день не снимал маску. Однако удивление в широко раскрытых глазах Ацуму быстро сменилось уверенной улыбкой, и Киёми думает, что это стоит того, чтобы почувствовать себя так, будто у него рука в огне.   Однако за пределами корта это напряжение начинает спадать, и Киёми вынужден признать, что немного устал. Раннее утро и недостаток сна явно сказались на нём, и он уже мечтает вернуться в свою квартиру, принять горячий душ и пораньше лечь спать, когда его телефон вибрирует от сообщения от Мотои.  я забронировал столик в итальянском ресторане, который тебе нравится, недалеко от твоего дома! Мы прогуляемся вместе. Увидимся в 19:15!   Чёрт. Из-за суматохи этого ужасного утра он забыл, что сегодня его день рождения.   Киёми вздыхает, но всё равно ставит лайк под сообщением, прежде чем убрать телефон в сумку. На самом деле он не хочет идти, но и не хочет оставлять Мотою в подвешенном состоянии. По крайней мере, у него будет пара свободных часов, но этого недостаточно.   Он подпрыгивает от неожиданности, когда чья-то рука хлопает его по плечу.   — Ты точно в порядке, Оми-Оми? Ты так тяжело вздохнул.   Он отвлёкся и не заметил, как Ацуму вышел вслед за ним. Обычно он остаётся, чтобы принять душ в спортзале. На этот раз Киёми отмахивается от его руки, но Ацуму, похоже, не возражает. — Я в порядке. Я просто забыл о том, что у меня запланировано на сегодня.   Ацуму хмурит брови — у Киёми, как правило, нет «планов», — но затем его глаза загораются, и Киёми клянётся, что он оживляется, как настоящая собака.   — О! Это сегодня? Ты ужинаешь с Комори-куном?   — Так и есть.   Ацуму так широко улыбается, что в уголках его глаз появляются морщинки, и Киёми невольно думает, что это красиво. Так молод, но уже с постоянными морщинками от счастья. Ацуму оглядывается по сторонам, прежде чем наклониться близко-близко, близко-близко, слишком близко, чтобы прошептать что-то на ухо Киёми. Он так близко, что от его тёплого дыхания у Киёми по коже бегут мурашки.   — С днём рождения, Оми-кун.   Он убегает сразу же, по-настоящему убегает, как ребёнок, которого поймали за каким-то глупым занятием. Киёми остаётся один, и по его телу разливается неприятное тепло.

*****

Мотоя сумел забронировать столик в дальнем зале ресторана, где было всего несколько других столиков. Там тихо и спокойно, а шум из основного зала приглушается стеной, разделяющей их. Несмотря на все свои раздражающие выходки, Мотоя очень внимательный.   Несмотря ни на что, Киёми даже начинает получать удовольствие от этого вечера.   — Суна сегодня вечером уехал в Токио, потому что Осаму сейчас там, так что я встаю пораньше, чтобы успеть.   Киёми разминает пасту на своей тарелке. — Ты проделал большой путь всего за два дня. Тебе не нужно было ехать в Осаку только ради этого. Я думал, что Суна поедет с тобой, а ты проведёшь здесь выходные.   Обычно у них не было больше одного выходного дня подряд, но сегодня у EJP начался трёхдневный отпуск. После тренировки Комори сразу же сел на поезд и едва успел принять душ в своём отеле перед встречей с Киёми.   — Эх, я не против. Я всё равно почти всё время сплю, так что возможность увидеть вас обоих того стоит.   Киёми завидует способности Мотои ездить на общественном транспорте, как обычный человек.   — Значит, у вас всё по-прежнему хорошо, я так понимаю? До этого момента всё шло хорошо в течение нескольких лет, поэтому Киёми не понимает, почему что-то должно измениться, но он всё равно немного беспокоится за них троих, хоть и не признаётся в этом. Он думает, что расстояние будет утомительным, но, возможно, они просто так сильно любят друг друга, что это не имеет значения.   — Да, в середине сезона всегда немного тяжело, но у нас всё хорошо. Хотя я бы солгал, если бы сказал, что не скучаю по Осаму.   Киёми кивает, радуясь, что хотя бы у кого-то в его семье наладилась личная жизнь. Может быть, бог дал Мотое двух парней, чтобы компенсировать тот факт, что у Киёми никогда не будет пары.   Телефон Киёми вибрирует на столе и загорается от входящего сообщения. Мотоя перегибается через стол, чтобы посмотреть на экран, — явно назойливый жест, которому он, несомненно, научился у Суны. — Вот и дьявол, — восклицает Мотоя. — О чём тебе пишет твой Мия?   Киёми бросает на него убийственный взгляд, но тот ничего не замечает.   — Я не знаю и не буду смотреть.   — Не сдерживай себя из-за меня. В конце концов, я знаю, каким ненасытным может быть Мия.   Киёми вздыхает и разблокирует телефон. я надеюсь, что после хорошей еды тебе станет лучше! Я не хочу, чтобы ты из-за меня заболел. Поправляйся и увидимся завтра на тренировке :3   — Он просто проверяет, как у меня дела, — говорит Киёми, блокирует телефон и кладёт его в карман, чтобы больше никто не отвлекал.   — Проверяет, как ты?— Мотоя выпрямляется, и Киёми слышит в его голосе знакомую панику. — Что случилось? Ты заболел? Ты не хотел приходить сегодня вечером?   — Я в порядке, успокойся. Я просто плохо спал прошлой ночью, поэтому рано пошёл на тренировку, и он столкнулся со мной там, но сегодня я не мог тренироваться без маски. Я уверен, что он просто хочет убедиться, что я не впадаю в уныние, из-за которого мне может показаться отвратительным прикасаться к потному мячу, и я не уйду из команды или что-то в этом роде. — Ты недооцениваешь его, Киёми. — Киёми не нравится, к чему ведёт этот разговор. — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что он спрашивает, потому что ему действительно не всё равно?   — Я не знаю, — честно отвечает Киёми.   Киёми видит, что Мотоя хочет сказать что-то ещё, но вместо этого его двоюродный брат начинает жевать внутреннюю сторону щеки.   — Что ж, тебе стоит... Я пока не буду об этом говорить, потому что хочу, чтобы ты хорошо выспался, но подумай об этом. Пообещай мне, хорошо?   Киёми закатывает глаза. — Конечно, — всё равно говорит он. — Я подумаю об этом.   — Хорошо. Что ты хочешь на десерт?   Как и было обещано, остаток вечера проходит без упоминаний о Мие Ацуму или вообще о каких-либо отношениях, но позже той же ночью Киёми лежит в постели и снова и снова перечитывает сообщение Ацуму.   Было бы здорово, если бы Ацуму заботился о нём, и Киёми не настолько глуп, чтобы думать, что это не так, но он также не хочет обманывать себя, думая, что Ацуму заботится о нём так, как на самом деле не заботится. С годами истории о подвигах Ацуму стали появляться всё реже, но это ничего не значит. Даже если бы это было так, в конце концов Киёми пришлось бы ему рассказать, и это наверняка разрушило бы всё, что между ними успело возникнуть.   спасибо. мне уже лучше. увидимся завтра.   Ответ приходит почти сразу.   ночи-ночи, оми-оми!   Сердце Киёми сжимается от одной мысли о глупой улыбке, которая наверняка появилась бы на лице Ацуму, если бы он говорил это лично. Вскоре после этого следует другой текст: ещё раз с днём рождения <3   Киёми так долго смотрит на это дурацкое самодельное сердце, что ему начинает казаться, будто свет от его телефона выжег его на сетчатке.   Он не хочет, чтобы ему это нравилось. Он не хочет позволять себе это, но ничего не может с собой поделать. Он смотрит на светящийся экран, и улыбка невольно растягивает его губы. Он засыпает, прижав телефон к груди, а уведомления всё ещё открыты.

*****

Следующая неделя проходит в прекрасной дымке, без кошмаров. Через пару дней Киёми уже может тренироваться без маски, Ацуму больше не присылает ему странные сообщения, в пятницу они выигрывают матч, а после тренировки в субботу у них почти целых полтора дня выходных. Киёми чувствует, что мир наладился.   — Сакуса-сан!! Не хочешь сегодня вечером посмотреть кино у меня дома?   Хината милый, даже слишком, но он не знает, как ему удавалось так долго оставаться в живых. Он не думает, что пришёл бы в квартиру Хинаты, если бы от этого не зависела его жизнь. — Ни в коем случае. — Почему нет? Мы тебе не нравимся? Он игриво упрекает Киёми, но это ни к чему не приведёт.   — Ты мне очень нравишься, но я вижу тебя почти каждый день. Я иду домой.   Хината не особо рассчитывал, что Киёми примет его приглашение, так что он не слишком расстроился.   — Ладно, ладно, я понял. Ты знаешь, где нас найти, если передумаешь! А ты, Цуму? Ты идёшь?   — Не сегодня, Шоё-кун, — блондин взъерошивает волосы Хинаты, и они встают дыбом. — У меня планы. Из раздевалки доносится череда возгласов разной тональности, и Ацуму машет рукой, прогоняя их.   — Только не так, извращенцы! Команда смеётся, но Киёми жалеет, что не ушёл до того, как услышал это. Он привык не слышать о том, чем занимается Ацуму. В первый год его работы в команде такое случалось гораздо чаще, и он, похоже, свыкся с этим. Есть вероятность, что Ацуму не лжёт, но есть и вероятность, что он лжёт и просто старается быть более скрытным по мере взросления. В любом случае Киёми не обязан это знать.   Он пользуется моментом и выходит из раздевалки, пока разговор не принял более откровенный оборот. Хорошо это или плохо, но Киёми действительно наслаждается одиночеством. Он укутался в одеяло и просмотрел несколько видео с выпечкой, которые пропустил за неделю, принял душ, нанёс несмываемое средство, чтобы волосы не испачкались завтра, и проводит прекрасный вечер. На самом деле он почти не думает об Ацуму и его планах один раз.   Киёми уже собирался как следует устроиться поудобнее и разогреть свой последний паёк с кровью, как вдруг ему пришло сообщение. От Ацуму. Ну конечно, Ацуму написал бы ему, пока он держит пакет с кровью над электрическим чайником.   ты дома? Киёми чувствует, как голод начинает пробирать его до костей, но если Ацуму спрашивает, дома ли он, значит ли это, что с его свиданием что-то пошло не так? Это ещё рано, так что если что-то пошло не так, это должно быть действительно неправильно. Что делать, если Ацуму пострадал и Киёми сказал ему, чтобы отвалил, а он пошёл и получил ещё больше травм?   Он не может ему отказать.   да. почему спрашиваешь? ты в порядке? иду Ну. Чёрт. Киёми выключает чайник и спешит обратно в свой чулан, чтобы положить кровь обратно в мини-холодильник, который он там держит. Возможно, у него и нет никого в гостях, но он не может рисковать и оставлять пакеты с кровью в общем холодильнике, где их может кто-нибудь найти. В зависимости от того, где был Ацуму, когда писал сообщение, он может оказаться у двери Киёми примерно через тридцать секунд, если спустится на лифте или по лестнице. Киёми случайно поселился в том же комплексе, что и он с Бокуто, когда только присоединился к команде, и хотя поначалу он нервничал, они не особо мешали друг другу. Однако у них было мало времени, чтобы предупредить его, если они действительно хотели его побеспокоить.   Киёми поступил правильно, пошевелив мозгами, потому что не прошло и минуты после того, как он получил последнее сообщение от Ацуму, как в дверь постучали. Он готовится увидеть плачущего Ацуму, или злого Ацуму, или пьяного Ацуму, но его встречает... счастливый Ацуму? Счастливый Ацуму с пакетом готовой еды из круглосуточного магазина рядом с их домом? — Сюрприз!   Киёми стоит и смотрит на него, моргая и пытаясь сопоставить реальность со своими ожиданиями.   — Что ты здесь делаешь? Я думал, у тебя есть планы?   — Да! Это и есть мои планы, Оми-Оми. Если ты не против, — он подмигивает, явно намекая на то, как это можно истолковать. — Я в полном замешательстве, — невозмутимо признаётся Киёми.   Ацуму вздыхает, как будто его что-то раздражает, но на самом деле он не расстроен.   — Я знаю, что твой день рождения был на прошлой неделе, но я хотел сделать тебе сюрприз. Я знал, что ты не захочешь ничего особенного, и я могу уйти, если ты не хочешь, но я хотел сделать что-то для тебя теперь, когда я наконец всё узнал. Я должен загладить свою вину за все те годы, когда я не обращал на это внимания, верно?   Он слегка посмеивается, но это не его обычный беззаботный смех. Киёми кажется, что он немного нервничает.   Когда Киёми не отвечает сразу, он продолжает говорить. — Я думал, мы могли бы посмотреть фильм и поесть вот это, но я могу уйти, серьёзно. Я просто хочу, чтобы ты хорошо провёл вечер, а я пойду к Шоё-куну. Вот...   — Это... — слюна Киёми кажется густой, и он думает, что она может застрять у него в горле. — Это очень мило с твоей стороны, Мия.   — Ацуму, — упрекает он, и в его голосе снова слышится игривость.   — Ты можешь остаться. Я хочу, чтобы ты остался.   Ацуму сияет и заходит в квартиру, сразу же принимаясь за всё то, что он купил для них. Он сбрасывает обувь и ставит сумку на стол, доставая всё по очереди.   — Я всё протёр, прежде чем принести сюда, не волнуйся. В груди Киёми снова что-то сжимается. Почему Ацуму такой, блин, внимательный. Честно говоря, это его немного бесит.   — Я купил онигири — не такие вкусные, как у Саму, и я всегда говорю ему, что ему нужно научиться покупать продукты в магазинах, но он меня не слушает, — а ещё острый рамен и твой любимый ячменный чай, и я видел эти странные чипсы, не знаю, вкусные ли они, а на десерт...   Ацуму достаёт два небольших металлических контейнера.   — Я приготовил тебе тирамису! Я просто использовал обычный кофе, потому что знаю, что ты не любишь пить, и решил, что это тоже можно считать алкоголем. И я обещаю, что вымыл всю посуду, прежде чем использовать её.   Если бы Киёми был менее стойким человеком, он бы, наверное, расплакался. Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то, кроме его двоюродного брата, так старался ради него. Конечно, он не всегда был сговорчивым, но и с Ацуму ему не было легко, а он всё равно это сделал. Но Киёми — человек довольно стойкий, поэтому он лишь выдавливает из себя «спасибо», глядя на разложенное перед ним.   — Хватит быть таким милым со мной и постоянно благодарить меня, это странно.   — И это говорит парень, который соврал всей своей команде и приготовил домашний десерт на день рождения другого парня.   — Во-первых, я не лгал. Я не виноват, что все всегда думают обо мне самое худшее. Во-вторых, ты не какой-то парень. Ты мой Оми-кун, и я только сейчас узнал о твоём дне рождения, хотя мы знакомы уже почти десять лет. Я всегда забочусь о своих близких, понимаешь?   Его голос становился всё тише, и к концу фразы он уже смотрел в пол, как будто сказал слишком много. И Киёми солгал бы, если бы сказал, что в его ушах не звучит «мой Оми-кун», но воздух между ними кажется слишком плотным, слишком наполненным чем-то, чему он не хочет давать название. Он бы сделал это для кого угодно, — говорит себе Киёми. Это всё равно что устроить вечеринку для Бокуто. Вот и всё.   — Я так и знал, — Киёми пытается перевести разговор в более безопасное русло. — Это всё просто уловка, чтобы подлизаться ко мне и я не накричал на тебя в следующий раз, когда ты меня подставишь, верно? — Я не буду подбрасывать тебе эту дрянь!   — Не знаю, — Киёми берёт один из пакетиков с онигири и разворачивает его, а второй бросает Ацуму. — В пятницу был один, который я чуть не пропустил.   — Точно! Почти! Этот мяч был весь в поту, а я всё равно пасовал его тебе, и ты всё равно забил. Так что на самом деле я забил, и всё это на самом деле показывает, какой я крутой. Ха. Шучу над тобой. Он откусывает большой кусок рисового шарика и кладёт его за щёку, как какая-нибудь чокнутая белка. В уголке его рта прилипло рисовое зёрнышко, и он выглядит нелепо, но Киёми не променял бы его ни на одного другого сеттера.   Разговор помог снять напряжение, которое начало нарастать между ними, и на мгновение они снова стали просто друзьями, а Киёми — обычным парнем, который проводит обычный вечер, занимаясь обычными делами. Ни маски, ни ужасающих образов, мелькающих перед глазами, ничего.   Они переместились на диван, чтобы съесть свой тирамису, который, как ни странно, оказался очень вкусным, а пустые банки валялись на столе Киёми, пока на заднем плане шёл документальный фильм о динго. Ацуму хотел посмотреть его, потому что увидел рекомендацию на главном экране Киёми и подумал, что животные похожи на него, но они смотрели фильм вполглаза, включаясь только тогда, когда между ними наступала тишина.   — Есть какие-нибудь планы на завтрашний выходной? — Ацуму нарушает правила. — Неа.   — На днях я разговаривал с Саму, и он сказал, что Сунарин и Комори-кун навещали его на прошлой неделе во время перерыва.   — Да, Мотоя упомянул, что собирается туда, когда я встречался с ним на прошлой неделе. Похоже, они хорошо провели время.   Кузен мало что ему рассказал, но во время их последнего телефонного разговора его голос звучал веселее. Было видно, что визит пошёл ему на пользу, хотя он и не говорил об этом прямо.   Ацуму хмыкает и слегка ёрзает под одеялом. Они не делили одно одеяло на двоих, но если бы делили, то Ацуму уже сократил бы расстояние между ними настолько, что их голые колени, вероятно, соприкоснулись бы. — Они милые, тебе не кажется? — спрашивает Ацуму. — Наверное, здорово, когда есть кто-то, кто тебя так понимает.   Киёми думает о сегодняшнем вечере. О том, как Ацуму показал ему, как сильно он его любит.   — Да, — говорит он, позволяя себе немного помечтать в тишине своей квартиры, куда сквозь открытые жалюзи проникают лучи заходящего солнца и свет уличных фонарей. — Наверное.   — Эй, Оми?   Киёми поворачивает голову, чтобы посмотреть на Ацуму, и видит, что тот слегка приподнял голову, широко раскрыв глаза и слегка расширив зрачки. Солнце освещает его дурацкие светлые волосы золотистым светом. Ответ Киёми застревает у него в горле. Он не может. Он не может. Этого не может быть, у него галлюцинации, он видит, как Ацуму наклоняется к нему, он делает это так медленно, словно даёт ему время отстраниться, и он должен отстраниться, должен, должен, должен, должен, пожалуйста, боже, дай мне сил отстраниться.   Киёми никогда раньше ни с кем не целовался. За двадцать шесть лет он ни разу этого не делал. Здесь, на своём диване, под чёртов документальный фильм о проклятых динго, он позволяет Мие Ацуму поцеловать себя.   Ацуму не настаивает. Конечно, не настаивает, потому что это Ацуму, и он всегда балансирует на грани, подводя Киёми к самому краю, но не переступая его. Поцелуй лёгкий, почти без участия губ. Нежная рука ложится на колено Киёми, чтобы удержать равновесие, пока Ацуму слегка поворачивается, чтобы встретиться с Киёми губами. И всё же этот поцелуй обжигает. Ему кажется, будто кто-то влил ему в вены бензин, а потом заставил проглотить спичку. Ему немного кажется, что он умирает, и будь он проклят, если это не лучший способ уйти. Киёми хочет углубить поцелуй, хочет большего, но не знает как. Он просто неуклюже прижимается губами к губам Ацуму, и тот, кажется, понимает, что он имеет в виду. Ацуму медленно двигает губами в такт движениям Киёми. — Просто следуй за мной, — шепчет он, и Киёми старается не расклеиться окончательно.   После того как Киёми немного расслабляется, Ацуму пытается просунуть язык между её губами. У Киёми есть доля секунды, чтобы оттолкнуть Ацуму, пока он всё не испортил.   — Прости, — у Ацуму перехватывает дыхание, несмотря на то, что всё происходит в стиле PG, и при других обстоятельствах Киёми, возможно, счёл бы это милым. Но сейчас он едва замечает это.   — Не слишком ли много? — спрашивает Ацуму. — Хочешь, я сначала почищу зубы? Или ты вообще не хочешь этого делать? Всё в порядке, Оми, ты можешь сказать мне... подожди. Ацуму придвигается чуть ближе, но не для того, чтобы снова поцеловать. — У тебя кровь идёт? Я ведь не сделал тебе больно, правда?   Ирония всего этого заставляет Киёми смеяться.   Он был глупцом, таким глупцом, что подумал, будто после двадцати шести грёбаных лет, в течение которых он не позволял себе ничего, что это сработает. Он хочет спрыгнуть с балкона, но, видимо, вместо этого просто расплачется, и его тело сделает всё возможное, чтобы избавиться от паники.   — Думаю, тебе стоит уйти.   — Нет, ни за что на свете. Пока ты не расскажешь мне, что происходит. Если я что-то не так понял, то прошу прощения, я уйду и больше никогда так не поступлю, но ты должен мне всё рассказать. Мы друзья, и я не брошу тебя, когда ты явно расстроен. — Это не твоя вина, Мия, но тебе, чёрт возьми, нужно уйти!   Ацуму был слишком близко, слишком наблюдателен, слишком сосредоточен на губах Киёми.   — Оми... — его голос звучит мягко, и он медленно протягивает руку, чтобы снова положить её на колено Киёми, словно выманивая дикую кошку из переулка. — У тебя всегда были такие... острые клыки?   Киёми знает, что должен солгать, что у него должна быть заготовлена ложь, но он никогда не думал, что такое может случиться, и его мысли текут слишком быстро, он не уверен, что может дышать, и не может придумать ничего. — Пожалуйста, ты можешь никому не рассказывать, — его зрение начинает затуманиваться, и он думает, что скоро потеряет сознание. — Я не хотел причинить тебе боль, обещаю, я никогда — никогда раньше никому не причинял боль, и ты можешь уйти и придумать любую ложь, чтобы рассказать команде, и тебе больше никогда не придётся разговаривать со мной вне волейбола, но, пожалуйста, пожалуйста, не говори никому.   Сладковато-горький вкус тирамису теперь полностью заглушён металлом и солью.   — Оми-Оми? — как Ацуму может до сих пор называть его этим дурацким прозвищем, когда он знает. — Я прикоснусь к тебе, ладно?   Он берёт Киёми за руку и прижимает её ладонь к своей груди, прямо над сердцем.   Тук. Тук. Тук. Знакомый, ровный пульс, который он слышал уже тысячи раз.   — Я не уйду, по крайней мере до тех пор, пока ты не перестанешь выглядеть так, будто тебя сейчас стошнит. Ты можешь на меня посмотреть?   Киёми открывает глаза, его зрение немного затуманено от слёз, но он более или менее различает Ацуму. Тот не выглядит счастливым, но в его взгляде нет ни отвращения, ни гнева, которые, как он был уверен, он увидит.   — Почему ты не уходишь? — спрашивает он слабым голосом.   — Я думал, это и так очевидно, судя по тому, чем мы только что занимались, но... потому что ты мне нравишься? Киёми ещё не пришёл в себя, но он уже достаточно отдышался, чтобы по краям его зрения больше не было темноты. Он высвобождает руку из хватки Ацуму и выглядит разочарованным, но ничего не говорит.   — Ты можешь передумать.   — С чего бы мне передумывать?   — О, я не знаю, может быть, потому что я могу в любой момент перегрызть тебе горло и оставить истекать кровью на диване? — резко отвечает Киёми.   Ацуму вздрагивает, и Киёми молится, чтобы он понял намёк и просто ушёл уже. Он не уверен, что переживёт, если его вытащат отсюда. — Почему ты не можешь просто принять тот факт, что некоторым людям нравится, какой ты есть?   — Как кто-то может быть с этим согласен? Даже я не согласен с этим.   — Думаю, это говорит о тебе больше, чем о ком-либо другом, — бормочет Ацуму. — Послушай, я немного удивлён. Конечно. Я имею в виду, что в Хьюго ходили слухи и истории, но я не думал, что в них есть хоть доля правды, понимаешь? Но… я знаю, что ты не хотел меня обидеть. Ты всё тот же Сакуса Киёми, которого я знаю. Что касается меня, то я просто игнорирую это, как и все твои причуды.   Это заставляет Киёми рассмеяться. Настоящим, искренним смехом.   — Ты ещё более безумный, чем я думал?   — Нужно держать тебя в тонусе, не так ли? В какой-то момент видео заканчивается, и в квартире воцаряется холодная, стерильная тишина, пока Киёми пытается отдышаться. В конце концов он перестаёт плакать, его клыки втягиваются, и он уходит в ванную, чтобы проверить, не испачканы ли губы кровью. Крови было немного, но он всё равно слишком долго их вытирает.   Несмотря на их разговор, он всё равно удивлён, что Ацуму не сбежал, пока его не было.   — Ты всё ещё хочешь, чтобы я ушёл?   Киёми присоединяется к Ацуму на диване и понимает, что должен согласиться. Потому что он уйдёт либо сейчас, либо через три месяца, либо через три года, но в конце концов он осознаёт, насколько это опасно, и не сможет уйти достаточно быстро. Киёми всю жизнь защищал себя от этого. Он допустил ошибку. Вот и всё. Это не значит, что он должен всё бросить. Но он помнит, что чувствовал, когда Ацуму поцеловал его, до того, как всё пошло наперекосяк. Он помнит слова Ацуму, сказанные до того, как он это сделал. Он задаётся вопросом, стоило ли оно того? Стоила ли вся боль в мире того, чтобы он позволил себе почувствовать это ещё немного?   — Я не хочу причинять тебе боль, Ацуму.   Киёми слышит, как у Ацуму перехватывает дыхание. За все эти годы он, наверное, мог бы по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз он называл его по имени.   — Ты не сделаешь этого.   Ацуму протягивает руку, и Киёми думает, что он снова возьмёт его за руку, но вместо этого Ацуму кладёт руку ему на затылок и притягивает его к себе так, что их лбы соприкасаются. — Я доверяю тебе, Оми-Оми. Ты меня слышишь? Я доверяю тебе. Я повторю это столько раз, сколько тебе нужно.   Ацуму отстраняется, но продолжает держать руку на шее Киёми.   — Ты мне веришь?   Киёми не видит в глазах Ацуму ни капли лжи, но всё это кажется таким абсурдным.   — Я не знаю, — честно отвечает он.   Ацуму наклоняет голову, и поначалу Киёми думает, что он просто размышляет, склонив голову набок, как маленький щенок. Но затем Киёми чувствует давление на шею, когда Ацуму снова мягко тянет его вперёд. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — свободной рукой Ацуму касается своей шеи. — Вот здесь, хорошо?   — Ацуму, я... я не думаю, что это хорошая идея.   — Я хочу, чтобы ты понял, что не причинишь мне вреда. Я доверяю тебе, но ты тоже должен доверять себе, если хочешь, чтобы у нас всё получилось.   — Я не знаю, что делать, — решимость Киёми слабеет, от Ацуму так приятно пахнет, а его кожа такая красивая и тёплая, и он такой податливый. Киёми думает, что он, наверное, болен.   — Просто делай то, что тебе нравится. Я скажу тебе, если мне что-то не понравится. На мгновение они оба замирают. Ацуму не собирается подталкивать Киёми к последним нескольким сантиметрам. Киёми придётся сделать этот выбор самому.   Сначала это просто прикосновение губ. Он вспоминает, как Ацуму касался его губ, и пытается повторить это движение.   — Ты так хорошо справляешься, — хвалит Ацуму. — Можешь прикоснуться ко мне, если хочешь. Но это необязательно.   Киёми поднимает дрожащую руку и обхватывает ею шею Ацуму с другой стороны, прижимая большой палец к изгибу его челюсти, и прижимается к Ацуму ещё сильнее. Теперь он буквально вгрызается в его шею, но без укусов. В порыве страсти он прижимается языком к коже Ацуму, ощущая его пот, запах человека и едва уловимый цветочный аромат одеколона. Киёми уже собирается отстраниться, чувствуя, как под поверхностью снова закипает тошнотворный голод, но слышит голос Ацуму в своей голове.   Я доверяю тебе.   Киёми чувствует, как снова обнажаются его клыки, ощущает на языке вкус Ацуму, но не кусает его. Он даже не испытывает желания сделать это. Он просто хочет продолжать исследовать шею Ацуму, издавая эти нежные, приятные звуки, пока пальцы Ацуму ласково перебирают его локоны. Никто никогда раньше не делал этого для него, — рассеянно думает он.   Это приятное ощущение. Поцелуи Киёми неуклюжи, он действительно не лгал, когда говорил Ацуму, что понятия не имеет, что делать. Он прижимается к Ацуму так близко, что случайно задевает его зубами за шею. Ацуму вздрагивает, и Киёми уже собирается отстраниться, но Ацуму собирается с силами и прижимает Киёми к себе.   — Чёрт, Оми, ты такой идеальный. Ты всё делаешь идеально, ты совсем не причиняешь мне боли, я знал, что так и будет. С тобой мне так хорошо.   Грудь Киёми наполняется гордостью, когда он наслаждается похвалой Ацуму. Ацуму хорошо из-за него. Он прижался зубами к шее Ацуму, и тот не против. Ему нравится это. Он даже хочет этого. Киёми начинает постепенно углублять поцелуи, спускаясь к ключице Ацуму, его плечу, затем поднимаясь к уголку уха Ацуму, по его челюсти и снова к губам.   На этот раз он с удовольствием принимает ласки Ацуму, наслаждаясь вкусом какао и кофе.   Киёми не замечает, что снова плачет, пока не чувствует, как Ацуму отстраняется. — Думаю, нам, наверное, стоит остановиться на сегодня, — Ацуму большим пальцем вытирает одну из случайно пролившихся слёз. Киёми хочет возразить, но понимает, что Ацуму, скорее всего, прав. В любом случае, он был прав во всём, что произошло сегодня вечером.   — Тебе уже немного лучше?   Киёми лишь кивает. Теперь, когда адреналин от поцелуя с Ацуму начинает утихать, его тело охватывает усталость, но ответ его удовлетворяет, и он улыбается, прежде чем поцеловать Киёми в щёку.   — Эм, просто чтобы прояснить ситуацию: это значит, что я тебе тоже нравлюсь, верно?   Мия Ацуму станет его погибелью. — Боже правый, Мия, да, ты мне тоже нравишься.   — Эй, никаких возражений по поводу Ацуму. Я не буду тебя целовать, если ты и дальше будешь называть меня Мией.   — Возможно, для тебя это будет большим наказанием, чем для меня, Мия. Киёми знает, что это ложь, но ему приятно, что они всё ещё могут так делать, что Ацуму по-прежнему будет вести себя как надоедливый придурок, даже после того, как стал свидетелем колоссального срыва и вытер слёзы с его щёк всего тридцать секунд назад.   В конце концов они решают начать просмотр документального фильма заново, потому что Ацуму пока не хочет уходить, и, если быть честным с самим собой, Киёми тоже не хочет, чтобы он уходил. Они не смотрят фильм, прижавшись друг к другу, но укрываются одним одеялом, и этого, кажется, достаточно для них обоих. — Напиши мне утром, и я вернусь, чтобы мы могли всё обсудить. И напиши мне сегодня вечером, если начнёшь психовать. Обещаешь?   Ацуму вытягивает мизинец и смотрит на Киёми.   — Тебе пять лет?   — Нет, я близнец, который с детства очень серьёзно относился к обещаниям. А теперь скрепи мизинец, чтобы я мог уйти, я устал.   — Ты такой непослушный, — жалуется Киёми, цепляясь мизинцем за палец Ацуму.   — О, ты и половины не знаешь, дорогой. Лицо Киёми вспыхивает от этих слов, а Ацуму, казалось бы, беззаботно уходит, и он не знает, что такого он сделал в прошлой жизни, что был одновременно благословлён и проклят, влюбившись в него.

*****

Верный своему слову, Киёми пишет Ацуму утром, и они разговаривают. Много. Теперь, когда Киёми взял себя в руки, и стало ясно, что он не собирается прыгать с балкона, Ацуму задаёт все свои вопросы.   Что тебе нужно? Когда ты узнал? Кто ещё знает? Как ты заботишься о себе?   Список можно продолжать бесконечно, и если бы Киёми не знал наверняка, он бы заподозрил, что Ацуму — какой-нибудь правительственный шпион, который ведёт долгую игру, чтобы собрать информацию. Но он слушает каждый ответ Киёми и не морщится от отвращения. Он просто слушает.   — Значит, теперь, когда ты знаешь, что не собираешься вести себя как граф Дракула, ты перестанешь носить маску?   Киёми садится немного прямее. — Нет. То есть да, всё так и начиналось, но я занимаюсь этим так давно, что это превратилось в единую… вещь. Тебя это беспокоит?   — При всём уважении, у тебя тут мини-холодильник для крови. Если меня это не беспокоит, то, думаешь, твои маски будут? Я просто спросил.   Киёми чувствует себя немного глупо из-за того, что занял оборонительную позицию, но он списывает это на силу привычки.   — Как я и сказал вчера вечером, я просто храню это вместе с другими твоими странностями. Нужно убедиться, что я ничего не перепутал.   Ацуму улыбается ему, и Киёми просто не может поверить, насколько легко это происходит. Конечно, были моменты прошлой ночью, когда ему казалось, что он вот-вот умрёт, но в утреннем свете всё не кажется таким тяжёлым. Они больше не целуются, но Киёми позволяет Ацуму играть с его пальцами, пока они разговаривают. Киёми чувствует себя не столько он в огне, сколько так, словно какой-то невидимый барьер между ним и его жизнью наконец-то сгорел дотла.

*****

Следующий месяц прошёл довольно спокойно. Киёми позволил себе стать немного счастливее, и мир не рухнул, его не уволили, никто его не возненавидел. Хуже всего было невыносимое злорадство Мотои, когда Киёми сообщил ему о своих отношениях с Ацуму. — Я, чёрт возьми, знал, что я не выдумываю! Но всё же, большое тебе спасибо, потому что, думаю, если бы Осаму пришлось ещё хоть раз услышать, как ты тоскуешь по Мии — кстати, теперь я могу называть его так, — он бы сошёл с ума. А потом Киёми случайно проговорился перед всей командой.   Они решили не скрывать это от команды, но Киёми не хотел придавать этому большое значение. Всё шло хорошо, но это было в новинку, и Киёми не хотел нарушать командный дух.   Ацуму мог говорить и делать много кокетливых глупостей, и никто бы и глазом не повёл, но через несколько недель Киёми случайно выкрикнул на корте «Ацуму!», вместо своего обычного «Мия», и, ну, все уставились на него широко раскрытыми глазами, а Хината шёпотом выругался.   Все остальные были достаточно любезны, чтобы ничего не говорить прямо, но Киёми знал, что они всё поняли. Позже той же ночью Ацуму безжалостно высмеял его из-за этого. Однако, всё было хорошо. Настолько хорошо, что Киёми готов попробовать ещё раз.   думаю, нам стоит заняться сексом завтра.   Он отправляет сообщение, прячет телефон под подушку и сразу же бежит в душ.   Киёми чувствует себя немного плохо, когда через двадцать минут возвращается и видит десять сообщений от Ацуму.   …?   Две минуты спустя: откуда это взялось?   Через пять минут после этого один за другим появились остальные.   подожди, подожди, я хочу!!   я был просто удивлён   конечно, если ты хочешь, то и я тоже хочу, ты чертовски сексуальный, и я думал об этом годами   не в каком-то странном смысле но с тобой всё в порядке??   как будто ты действительно этого хочешь, а не просто говоришь так, потому что думаешь, что я этого хочу?   то есть я хочу этого, но мне это не нужно   пожалуйста, напиши мне, что за садист говорит о том, что хочет трахнуть своего парня, а потом бросает его   Киёми не может удержаться от смеха, представляя ход мыслей Ацуму. Ацуму не был настойчив, но Киёми должен быть совсем не в себе, чтобы не понимать, как сильно он... хочет его. Сама мысль о сексе, желании и близости всё ещё немного сбивает Киёми с толку, но он работает над этим. Несколько недель назад они целовались и увлеклись. Киёми прижался спиной к дивану, а Ацуму практически лёг на него сверху. Рука Ацуму была между ними, сначала он просто исследовал тело Киёми под рубашкой, но потом его рука опустилась ниже. Его пальцы скользнули под пояс боксёров Киёми, и он насторожился.   Он напрягся и схватил Ацуму за запястье, уже готовясь извиниться. Но Ацуму опередил его.   — Прости, Оми, — выдохнул он, прижавшись губами к губам Киёми, и быстро убрал руку. — Ты в порядке?   — Да, я в порядке... Ацуму улыбнулся, снова поцеловал Киёми, как ни в чём не бывало, и на этом всё закончилось. С тех пор Ацуму ничего не предпринимал, но Киёми пытался всё изменить.   До того, как Ацуму разрушил плотину, сдерживавшую весь эмоциональный резервуар Киёми, он не особо задумывался о сексе. Даже в подростковом возрасте он думал о сексе лишь абстрактно, когда получал удовольствие. Но когда его гормоны успокоились, утихла и его потребность в этом, и Киёми мог неделями не испытывать никакого влечения. Не то чтобы он не хотел, чтобы Ацуму прикасался к нему той ночью, но он был напуган. Не об Ацуму, а о его собственном ответе.   Он не мог вспомнить, когда в последний раз прикасался к себе, и боялся, что выставит себя дураком и тут же кончит прямо в руку Ацуму. За прошедшие недели Киёми доводил себя до оргазма, наверное, больше, чем за весь прошлый год. Киёми нужно убедиться, что ему это нравится, что он не запаникует и не испортит всё, когда, наконец, даст Ацуму зелёный свет. Он даже впервые попытался возбудить себя пальцами. Ему это не понравилось, но он думает, что смог бы научиться, если бы это был Ацуму. Однажды он смог кончить, представляя внутри себя толстые пальцы Ацуму, а не свои собственные, и решил, что этого достаточно.   Ему остаётся только надеяться, что завтра его тело не предаст его, потому что он пишет Ацуму в ответ, заверяя его, что с ним всё в порядке, и что он этого хочет, и Ацуму сразу же отвечает.   Чёрт возьми, ладно, да, завтра будет идеально, я приду после душа!!

*****

Киёми только что почистил зубы, когда услышал стук Ацуму в дверь. Он принял душ, разложил всё необходимое, приготовил воду и закуски в холодильнике, допил свою кровь (он отказался делать это с Ацуму натощак) и надеется, что мята перебьет привкус. Он действительно, действительно не хочет всё испортить.   Ацуму от волнения чуть не вываливается за дверь.   — Я долго принимал душ! И почистил зубы, прежде чем...   Что-то в том, как Ацуму выглядит таким взволнованным, таким неуклюжим и глупым из-за него, выводит Киёми из себя. Теперь, когда Ацуму наконец-то в его власти, когда он готов, он не хочет терять ни минуты.   Он прижимает Ацуму к двери, отчего тот охает от неожиданности. Киёми пользуется моментом и проникает языком в рот Ацуму. Он не лгал — Киёми всё ещё чувствует резкий мятный вкус ополаскивателя для полости рта, но под ним Киёми улавливает едва уловимый вкус самого Ацуму. Всю свою жизнь он ненавидел свою гиперчувствительность, но теперь она позволяет ему испытывать трепет перед мужчиной, стоящим перед ним. Он чувствует, как по его телу разливается кровь, и знает, что никому не выпадала честь так близко познакомиться с телом Ацуму. Это удовольствие принадлежит исключительно Киёми.   Он крепче сжимает бёдра Ацуму и экспериментально двигает своими бёдрами вперёд, потираясь о Ацуму. Ацуму упирается в него, и он думает, что его тренировки, возможно, были бесполезны. Он может кончить прямо здесь, в свои штаны, через пять минут после того, как кончит Ацуму.   — Оми, — Ацуму слабо отталкивает его от себя, и Киёми понимает намёк и отстраняется. Ацуму уже выглядит немного измождённым. Его губы покраснели и блестят от слюны, а волосы слегка растрепались.   Киёми считает, что это, возможно, самое прекрасное, что он когда-либо видел. — Давай пойдём в твою спальню, ладно? Там будет гораздо удобнее.   Киёми охватывает смущение.   — Да, — он откашливается и отходит от Ацуму, чтобы наконец-то отойти от двери. — Да, ты прав, нам стоит... уйти.   Ацуму смеётся, следуя за Киёми в его спальню.   — Не надо стесняться, Оми-Оми. Ты отлично справляешься.   Но момент упущен, и теперь, когда они в спальне Киёми, и взгляд Ацуму падает на два разных презерватива, три разных вида смазки и перчатки, он чувствует себя ужасно, просто ужасно не в своей тарелке. — Я не знаю, что делаю, — стонет он, садясь рядом с Ацуму на кровать. — Я купил всё это, потому что не знал, что тебе нравится или что вкусного, и я так долго стоял перед презервативами, что, думаю, напугал кассиршу, но я не знал, какой размер взять, и я не хотел обидеть тебя, купив что-то слишком маленькое, но что, если я куплю что-то слишком большое, и мы не сможем ими воспользоваться, и тогда все это бессмысленно и ... — Эй, — Киёми чувствует мягкую, но твёрдую руку на своей щеке, и Ацуму поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — Хватит психовать, ладно? Я могу тебя научить. С тобой всё будет в порядке. К тому же, я люблю болтать как идиот. Это странно, когда ты так делаешь, так что прекрати.   Он целует Киёми нежно, медленно и глубоко и чувствует, как внутри него что-то меняется.   — Я тебя научу, ладно? Часть Киёми, очень маленькая, ничтожная часть, в которой он никогда не признается Ацуму, возмущена тем, что у Ацуму есть опыт, которым он может поделиться. Но большая часть Киёми ценит это и находит утешение в том, что он не действует вслепую.   — Можем начать с того, чтобы избавиться от этого, если хочешь? — он дёргает Киёми за край футболки, и тот кивает, позволяя Ацуму снять с него футболку, прежде чем раздеться самому.   Киёми бесчисленное количество раз видел Ацуму без рубашки. Чёрт, он видел Ацуму голым десятки раз, но в этом контексте всё по-другому. Теперь вместо того, чтобы украдкой поглядывать, он во все глаза смотрит на его грудные мышцы, пресс. Он чувствует, как у него начинает выделяться слюна, когда он проводит взглядом по линии волос от пупка вниз, пока она не исчезает под одеждой. Прежде чем Киёми успевает что-то сказать, Ацуму мягко укладывает его на кровать и садится сверху. Их члены практически соприкасаются, несмотря на слои ткани между ними. Ацуму медленно двигает бёдрами, и Киёми чувствует, как по его телу пробегает электрический разряд.   Он наклоняется и покусывает Киёми за ухо: — Я собираюсь тебя поцеловать, и я хочу, чтобы ты положил руки мне на бёдра и двигал ими так, как тебе нравится.   Ацуму медленно и мучительно нежно целует Киёми, и тому кажется, что он сходит с ума, но он берёт себя в руки и делает то, о чём просит Ацуму. Киёми начинает путаться в поцелуе, сосредоточившись на том, чтобы управлять бёдрами Ацуму, но Ацуму, кажется, это нравится. Он пользуется тем, что Киёми отвлёкся, и проводит языком по его зубам.   Киёми знает, что он делает, но не может заставить себя остановить его. Он как будто пытается выманить клыки Киёми, уделяя им внимание, и, вероятно, это сработает, потому что они, кажется, живут своей жизнью. Киёми позволяет это только потому, что они так нравятся Ацуму, и теперь Киёми знает, что их присутствие не означает, что он укусит.   — Тебе хорошо, не так ли, Оми? Тебе нравится использовать меня, чтобы чувствовать себя хорошо?   Киёми вздрагивает и инстинктивно подаётся бёдрами вперёд.   — Чёрт, Ацуму, ты не можешь просто говорить такие вещи.   — Вообще-то, могу. Только что сделал. Киёми хочет поцеловать его, чтобы он снова замолчал, но Ацуму садится так, чтобы Киёми не мог до него дотянуться. Его руки скользят по телу Киёми, пока не добираются до пуговицы на его штанах. Он замирает и смотрит на Киёми, ожидая разрешения.   — Я не могу...   Ацуму уже собирается слезть с него, но Киёми снова хватает его за запястье. Однако на этот раз он опускает его на прежнее место.   — Нет, подожди, я не говорил, что я не могу, я просто имел в виду, что я не могу быть единственным. Ты тоже должен снять свои.   Киёми чувствует себя нелепо из-за этой просьбы, но Ацуму лишь слегка поддразнивает его. — Ты нервничаешь?   Киёми не удосуживается ответить, но его сердитый взгляд быстро сменяется восхищением, когда Ацуму, воспользовавшись возможностью, слезает с Киёми и одним плавным движением сбрасывает с себя остатки одежды. Ацуму всегда был до раздражающего уверен в себе, но Киёми не может его винить. Он чертовски великолепен.   Его член уже наполовину возбуждён, и Киёми думает, что он, возможно, инстинктивно упал бы на колени, если бы уже не лежал.   — Теперь тебе не нужно нервничать или смущаться, — говорит Ацуму и забирается между ног Киёми.   Он быстро расстёгивает пуговицу и молнию на брюках Киёми и хлопает его по бёдрам, подавая сигнал поднять их. Ацуму не торопится, и Киёми, сделав глубокий вдох, подчиняется, но взгляд Ацуму голоден. Когда он наконец не может полностью раздеть Киёми, он смотрит на него сверху вниз и тут же снова устраивается у него между ног, проводя руками по обнажённым бёдрам Киёми.   — Клянусь, Оми, кажется, я уже много лет только и делаю, что думаю об этих бёдрах, — он сильно прикусывает нежную кожу бёдер Киёми, и тот издаёт звук, на который, как он думал, он не способен издать. Было больно, но в то же время чертовски приятно, и боль сменилась чувствительностью, когда Ацуму начал лизать и целовать это место.   — А этот член, — он проводит рукой вокруг него, но не прикасается к нему напрямую, к большому разочарованию Киёми. — Даже лучше, чем я думал. А я много думал об этом.   У Киёми кружится голова, он теряется в грязных разговорах Ацуму и в ощущении его поцелуев на своих бёдрах, груди, шее и снова на губах. — Ты прекрасен, Киёми, — он нежно целует его в губы. — И я бы очень хотел, чтобы ты сейчас меня трахнул.   Ацуму делает паузу, прежде чем добавить ту же фразу, которую он произнёс в тот вечер, когда напросился в гости к Киёми, и всё это началось: — Если ты не против.   Член Киёми дёргается, соприкасаясь с членом Ацуму, и он знает, что Ацуму это чувствует, потому что на его лице тут же появляется ухмылка, сменяющая нежную улыбку. Всё это время Киёми думал, что Ацуму возьмёт инициативу на себя, но… мысль о том, чтобы оказаться внутри Ацуму, почувствовать его целиком и полностью… наполняет Киёми желанием, сильнее которого он никогда ничего не испытывал.   — Конечно, ты будешь моим, Ацуму. Что за глупый вопрос?   В ответ Ацуму переворачивает их на кровати, меняя местами. — Я подготовился заранее, на всякий случай, но, наверное, мне нужно ещё немного. Но я справлюсь! Если ты не хочешь.   — Нет, — слишком быстро отвечает Киёми, и Ацуму смеётся над ним, но Киёми всё равно. — Я хочу. Я хочу сделать для тебя всё, Ацуму, просто… скажи мне как?   Ацуму протягивает руку и проводит ею по челке Киёми, убирая с его лица всё ещё влажные пряди.   — Ты же знаешь, что да, детка.   Киёми так возбуждён, что ему больно, а от ласкового обращения у него начинает выделяться предэякулят. В этой позе он знает, что предэякулят должен попасть и на член Ацуму. В глубине сознания Киёми возникает извращённая мысль: ему интересно, что Ацуму больше нравится — кончать на него или внутрь него. Как бы то ни было, Киёми считает, что Ацуму будет очень красиво смотреться с каплями спермы на бёдрах, животе и, может быть, немного на губах. — Оми? — Киёми приходится буквально вытряхивать эту мысль из головы. — Ты в порядке? Ты, кажется, на секунду меня покинул.   Боже. Киёми действительно не заслуживает Ацуму. Вот он, переживает, что Киёми ушёл и разозлился на него, в то время как Киёми просто погрузился в извращённые фантазии ещё до того, как прикоснулся к нему.   — Я в порядке, прости, я просто... — Киёми подумывает солгать, но в итоге решает этого не делать. — Отвлекся.   Ацуму расцветает от комплимента. Учитывая, сколько комплиментов он выпрашивает на корте, Киёми должен был догадаться, что они понравятся ему и в этой ситуации. — Мне говорили, что я так действую на людей. А теперь, — он тянется к прикроватной тумбочке Киёми и берёт одну из бутылочек со смазкой и коробку с перчатками, — возьми это и просто начни делать то, что тебе нравится, хорошо? Я не хочу торопить тебя, но я думаю, что умру, если ты скоро меня не трахнешь.   Киёми краснеет от того, насколько прямолинеен Ацуму во всём этом. Насколько он не стесняется своих желаний. И каким бы человеком стал Киёми, если бы принял эту честность и проигнорировал её?   Он надевает латексную перчатку и разогревает смазку между пальцами, а затем опускается между ног Ацуму и проводит пальцем вокруг его отверстия, наблюдая, как оно сжимается от дразнящих прикосновений. Ацуму спокойно принимает первый палец Киёми, но всё равно стонет от прикосновения.   Киёми переживал, что перчатка его оттолкнёт, но он даже не смог прикоснуться к себе без неё и понял, что она ему нужна. К счастью, на Ацуму она произвела противоположный эффект. Он жадно наблюдал, как Киёми надевает её. Теперь он скулит и насаживается на палец Киёми, погружая его ещё глубже. — Пожалуйста, Оми, пожалуйста, дай мне ещё один, я справлюсь, — хнычет Ацуму. — Я уже принял три, я в порядке, клянусь.   Киёми представляет, как Ацуму дрочит себе в душе, отчаянно пытаясь засунуть пальцы поглубже, но не может дотянуться до тех мест, куда без труда проникают длинные пальцы Киёми. Он добавляет второй палец и заворожённо наблюдает за тем, как Ацуму втягивает их внутрь. Он тёплый и тугой, и Киёми не знает, сколько он продержится, когда наконец окажется внутри него.   Киёми пытается сжать пальцы, как он читал в книгах, и, должно быть, делает что-то правильно, потому что Ацуму начинает хныкать, прерывисто и жалобно, и пытается свести ноги. Тепло его бёдер напоминает Киёми, что они принадлежат ему. Он столько раз смотрел на них во время тренировок, когда находился за пределами корта или позади него, на фотографиях, которые Ацуму выкладывал в интернет, на совершенно обычных и точно не странных видео, которые он смотрел у себя дома, и теперь они наконец-то его. Свободной рукой он опускает ногу Ацуму и проводит языком по внутренней стороне бедра. Он чувствует знакомый вкус соли и кожи, и ему хочется укусить Ацуму так же, как тот укусил его, чтобы у них остались одинаковые синяки, но он знает, что не может этого сделать. Однако он позволяет себе провести острыми зубами по чувствительной коже, раздвигая Ацуму ноги, и Ацуму издает самый трепетный и прекрасный вздох, который Киёми когда-либо слышал. — Я тоже об этом думал, — признается Киёми, касаясь кожи Ацуму.   — Что? — Ацуму сглатывает.   — Я никогда ничего с этим не делал, — поясняет Киёми. — Но твои бёдра тоже сводят меня с ума. Иногда я просто открываю твои соцсети и пялюсь на них, как какой-то извращенец.   — Чёрт, Оми-кун, боже мой, если ты ещё раз скажешь что-то подобное, я кончу... — Я думал, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.   Эти слова всё ещё кажутся Киёми неестественными, но, видя, как они влияют на Ацуму, он всё равно хочет их произнести.   Ацуму сжимает пальцы Киёми и поднимает взгляд, чтобы увидеть, как рука Ацуму обхватывает основание его члена. Он твёрдый и скользкий от предэякулята, как его собственный, там, вероятно, частички Киёми, оставшейся с прошлого раза. Ацуму выглядит так, будто вот-вот расплачется.   — О боже, я серьёзно! С каких это пор ты говоришь такие вещи!   — Потому что у меня есть учитель с ещё более грязным языком.   Ацуму ноет, но понимает, что с этим не поспоришь. Киёми ещё раз небрежно целует Ацуму в бедро, а затем вынимает пальцы, довольный тем, что сделал дырочку Ацуму влажной.   — Я просто выброшу это и сразу вернусь, хорошо?   Ацуму кивает, но ему не хватает тепла, исходящего от тела Киёми.   Киёми выбрасывает грязную перчатку и идёт за одной из коробок с презервативами и смазкой, стараясь не обращать внимания на боль между ног.   — Тебе не обязательно это делать, — бормочет Ацуму, глядя на Киёми с кровати. — Конечно, мы можем, если ты хочешь! Но я знаю, что ты никогда… и я не против.   Киёми с трудом сглатывает. — Ты уверен?   — Я хочу чувствовать тебя всего, Оми.   Чтобы доказать свою правоту, Ацуму садится и забирает у Киёми презервативы и смазку. Он швыряет коробку с презервативами в другой конец комнаты, но щедро смазывает ладонь смазкой.   Он смотрит на Киёми, спрашивая разрешения, прежде чем обхватить рукой свой член.   — Чёрт, Ацуму...   — Приятно, правда? Он никогда не испытывал ничего подобного при самоудовлетворении, и Ацуму не торопится, распределяя по нему смазку. Он налил столько, что его движения сопровождаются извращённым скользким звуком, который разносится по комнате при каждом прикосновении.   Член Киёми дёргается в руке Ацуму, и он боится, что кончит от ручной стимуляции, как жалкий подросток.   — Как мило, — воркует Ацуму, наблюдая за тем, как у Киёми вытекает смазка. — Я знал, что ты чувствительный, но не думал, что настолько.   — Это ты, — стонет Киёми. — Я не... я не такой, когда остаюсь один, это не то же самое, ты просто чертовски хорош, чёрт. Ацуму делает одно длинное движение от основания члена Киёми до его головки, собирая вытекающую предэякулятную жидкость, чтобы смешать её с грязной смазкой. Киёми больше не может сдерживаться. — Пожалуйста, Ацуму, — шепчет Киёми. — Пожалуйста, скажи мне, как тебя трахнуть. Скажи мне, как доставить тебе удовольствие.   — С тобой мне будет хорошо, несмотря ни на что, Оми-Оми. Я практически кончаю от одной мысли о том, что ты так близко.   Ацуму отпускает свой член и вытирает руку об одно из полотенец, которые разложил Киёми. Киёми скулит от потери контакта, но знает, что дальше будет ещё лучше.   Ацуму ложится на спину и раздвигает ноги, ожидая, когда Киёми займёт своё законное место между ними.   Киёми нависает над Ацуму и не может думать ни о чём, кроме того, что ему нужно снова поцеловать его, почувствовать влажный язык Ацуму на своём, не думать ни о чём, кроме него. Он смягчается и целует Ацуму, одновременно входя в него. Ноги Ацуму обвиваются вокруг его талии, руки запутываются в его волосах, и Киёми старается не торопиться, он действительно, действительно старается, но всё в Ацуму притягивает его всё ближе и ближе, всё глубже и глубже, и Киёми чувствует, как его бёдра прижимаются к коже Ацуму.   Они стонут друг другу в губы, поглощая желание друг друга, словно это оазис посреди пустыни.   Киёми задаёт жёсткий темп, но Ацуму это нравится. Он стонет имя Киёми с каждым толчком, призывая его двигаться быстрее.   — Ты такой хороший мальчик, Оми, чёрт возьми — ты такой чертовски хороший, продолжай в том же духе, Оми — чёрт возьми!   Киёми чувствует, что всё ближе и ближе подходит к своему пику, и, если судить по всё более бессвязному бормотанию Ацуму, он тоже уже недалеко. Он так погружён в происходящее — в то, как Ацуму дрочит себе между ними, в запах секса, в то, как Ацуму прижимается к нему всем телом, во вкус кожи Ацуму на его языке, когда он целует и нежно посасывает то место на шее Ацуму, которое, как он знает, тому нравится, — что почти не замечает Киёми.   На его языке расцветает сладкий, насыщенный вкус. Сначала Киёми думает, что это просто гель для душа Ацуму, который он только что почувствовал. Но потом он понимает, что в нём есть что-то тёплое.   — Оми? — он чувствует резкий рывок за волосы, и они подхватывают его прежде, чем он успевает уплыть. — Оми, мне нужно, чтобы ты услышал меня, когда я скажу... блядь... когда я скажу, что это было действительно чертовски хорошо, хорошо? Мне не больно, я обещаю тебе, пожалуйста, Оми, возьми это. Киёми знает, что не должен. Он знает, что должен испытывать отвращение к себе и должен остановиться и прекратить это прямо сейчас, но это Ацуму. Тот самый Ацуму, который научил его целоваться с языком, потому что поначалу это было не совсем правильно. Тот самый Ацуму, который сказал ему, что расскажет Киёми, если ему что-то не понравится. Ацуму может лгать о всяких глупостях, но в этом он всегда был откровенен с Киёми. И вот он здесь, под Киёми, просит его взять его кровь.   Киёми приходится немного отстраниться, чтобы понять, стоит ли ему доверять этому человеку, но он не видит даже следов укусов.   На самом деле он не причинил Ацуму вреда. Была лишь небольшая царапина, вероятно, от того, что его клык задел кожу, а толчки Киёми прижали их с Ацуму друг к другу, и на коже осталось несколько крошечных капелек крови. Киёми и раньше видел, как он истекал кровью во время волейбольных тренировок.   — Ацуму, ты уверен?   — В тебе? Всегда.   Киёми ныряет обратно и убирает за собой беспорядок. Кровь Ацуму на вкус не похожа ни на что из того, что Киёми пробовал раньше. Она не горькая и не с металлическим привкусом, а сладкая и приятная, как детский десерт.   Он сильнее толкается в Ацуму и прижимается языком к порезу.   — Ещё чуть-чуть, Оми, пожалуйста, я уже почти... Киёми позволяет себе лишь слегка прикусить шею Ацуму, чтобы высосать последние капли крови, и Ацуму вздрагивает под ним.   — Ещё раз, пожалуйста, — умоляет Ацуму.   Киёми проводит зубами по обнажённой шее Ацуму, чувствуя, как кожа под его зубами поддаётся и раскрывается, и он, как безумный, пьёт свежие капли. Киёми доводит их обоих до предела. Ацуму кончает между ними, пачкая их обоих, и не даёт Киёми отстраниться. Он кончает глубоко внутрь, ощущая во рту вкус крови Ацуму и прижимаясь губами к его губам с тысячей «спасибо».

*****

Липкость и пот начинают действовать на Киёми раньше, чем он успевает этого захотеть. Он не хочет первым нарушать тишину и не хочет оставлять Ацуму одного, когда на него наконец ложится груз всего, что они только что сделали, но он действительно больше не может этого выносить.   — Ацуму?   —Хммм?   — Можно мне в душ?   Ацуму открывает глаза и гладит Киёми по волосам, глядя на него с тем же туманным, блаженным выражением лица.   — Можно я пойду с тобой? Но я могу и не идти, если тебе нужно побыть одному. Лёд, который начал образовываться в груди Киёми, тает. Он всё ещё был уверен, что Ацуму не говорил... всего этого сгоряча, но подтверждение того, что он всё ещё хочет быть рядом с ним, успокаивает.   — На самом деле я бы предпочёл, чтобы ты пошёл со мной.   Ацуму улыбается и целует Киёми в губы. Он слегка вздрагивает, когда Киёми отстраняется, но Ацуму уверяет его, что это нормально, и Киёми становится немного легче.   Они быстро приводят себя в порядок, хотя Киёми, не особо скрывая, проверяет Ацуму на наличие травм и настаивает на том, чтобы промыть два пореза на его шее специальным мылом. Когда Киёми остаётся доволен, и они заканчивают, Ацуму помогает ему застелить кровать свежими простынями, и вскоре они уже лежат в постели, готовые поддаться усталости, которая одолевает их обоих.   Ацуму лежит на спине, положив голову Киёми себе на грудь. Одной рукой он обнимает Киёми, а другой гладит его по волосам.   — Кстати, тебе не нужно меня благодарить, — голос Ацуму звучит тихо, как будто он почти не собирался это говорить. — Мы занимались сексом не из чувства благодарности. Я тоже этого хотел.   — Я не это имел в виду, спасибо.   — Значит, дело в крови? Тебе тоже не за что меня благодарить. Думаю, мне это понравилось больше, чем тебе, — Ацуму хихикает, как будто ему немного стыдно, и Киёми нравится, как нежно урчит у него в груди.   — И не из-за этого тоже. — Ну тогда зачем ты это сказал?   — Потому что я больше не боюсь, Ацуму, — признаётся Киёми. — Я буквально боялся всего с шести лет. Я никогда ничего себе не позволял, потому что был уверен, что если я это сделаю, то случится что-то ужасное. Наконец-то я перестал так чувствовать, и всё благодаря тебе. Я всегда буду в долгу перед тобой, так что сказать «спасибо» было самым меньшим, что я мог сделать.   Наступает тишина, а затем Ацуму тихо произносит: — О.   — Что ж, — продолжает он, — тогда не за что. Но я ничего не сделал, кроме как полюбил тебя, а это чертовски просто.   Ацуму, кажется, понимает, что впервые произнёс это вслух, и его рука замирает в волосах Киёми. Но Киёми больше не боится и готов проявить храбрость ради них обоих. Нет смысла сдерживаться. Больше нет.   — Я тоже тебя люблю, Ацуму.