Грешник

      Чернота ночи стучалась в окна, просовывала свои длинные костлявые руки сквозь щели, тянула их к царской кровати. Кралась к свечам, пальцами трогая их, прижимая пламя к восковому столбу под ним. Спускала горячие, обжигающие, как раскалённый чугун, капли, что застывали на деревянном, темно-коричневом дубовом столе, словно пропитанный ночною сажей. Желтоватые бумаги, лежали на нем, словно пригвождённые царским наказом. На некоторые из них падали восковые капли, застывали темными пятнами. Но царь не видел этого, не желал замечать такой мелочи. Все его внимание было приковано к указам, что он писал. Никто не смел его беспокоить, только лишь скрип белого, как снег, пера нарушал узаконившуюся тишину. Никто не смел зайти к Ивану без срочных донесений: навлечь гнев и так грозного и сурового царя не хотелось. А Грозному это и нужно. Нет надоедливых, через чур услужливых рож, что суетятся под ногами, нет действующих на нервы бояр, нет веселых, резвых опричников, что верой и правдой служили своему покровителю. Все они бояться навлечь на себя немилость, попасть в опалу. Только один человек смел безнаказанно нарушать покой царский. И именно он сейчас проскальзывает в покои Ивана, только одним присутствием приглушает свет свечей, что в почтительном поклоне склонились пред ним, словно они боялись его. Тьма, что слонялась без дела по комнате, тотчас отступила прочь, уступая место своему хозяину, что тихо, как лиса, шел по полу, заставив даже самые скрипучие половицы молча прогибаться под ним.        Иван не видел его, но чувствовал каждой клеткой своего тела, что именно Басманов шастает за его спиной, медленно подбирается все ближе и ближе, в надежде быстрее получить обещанную ему душу, полную грехов. Наконец он появляется в поле зрения царя, сверкает белоснежными зубами и падает на колени пред хозяином. Красный кафтан, расшитый золотыми узорами, переливается в огнях свечей, но отливает не красным маковым цветом, а алым, кровавым заревом, что струится у ног Грозного. Черные волосы вьются змеями на плечах юноши, глаза, что отливают то зеленым, то голубым, хищно смотрят на Ивана пару мгновений и тут же опускаются.       — Месяц мой ясный, я с новостями пришел к тебе. Заговор против тебя бояре хотят учинить, — проговаривает Федор, прикладывая руку к груди, словно к сердцу, которого у него не могло быть.       — Врешь! Снова врешь, бес проклятый. Сколько таких заговоров ты мне приносил? Не дам людей зазря резать! — Иван внезапно подрывается, с силой ударяя по столу, да так, что по коленям Басманова дрожь прошлась. Перо, что так и осталось в его руке, сложилось пополам под гневом царя, отдаваясь характерным хрустом в ушах.       — Подумаешь. Но послушай в этот раз…       — И слушать тебя не буду! Пошел с глаз моих, только душу мне калечишь! И чтоб больше не смел мне на глаза показываться, — проговаривает Грозный, поднимая Федора с колен держа его за плечо. Карие, полные гнева глаза ходят по лицу беса, натыкаются на насмешливый, едкий взгляд. Понимает, что гневаться на него бессмысленно, и с силой отталкивает его от себя, словно это поможет выпутаться из сетей, что он навлек на себя, подписывая договор. — И перо мне найди, по твоей милости треснуло.       Федор, улыбаясь свей излюбленной улыбкой, взмахивает рукой, образовывая новое, черное, словно из его вороных волос выделанное. Протягивает царю, уходя в почтительный поклон.        — Ну ты, батюшка только свисни, я тотчас вернусь, — проговаривает Басманов, все больше отходя к окнам, пока вовсе не исчез во тьме.       — Нужен ты больно.        С этого заявления Федора минул месяц. Месяц, который царь провел в постоянной тревоге, хоть и не поверил словам своего опричника, но все же зерно сомнения и боязнь боярских заговоров не давали ему забыть предупреждения. И сам Басманов, как и обещал, не появлялся. Словно в лету канул. Показалось это странным Ивану, но и на душе легче стало. Нет больше постоянного напоминания, что душе его не исцелиться, нет этих проворных, кровожадных васильковых глаз, что выедали глаза и сердце.       И понял, что настигло облегчение его душу, царь в буйную ночь. Дождь с каждой минутой расходился все сильнее исильнее, заливал сплошным потоком Москву. Сколько бы не вглядывался Иван Васильевич в беспокойную, ревущую злобой ночь, ничего не мог рассмотреть, лишь редкие вертки молний, что резали небо, мгновенно пропадая в фиолетовом ярком свечении, да чувствовать, как дребезжит стекло оконное под пальцами после оглушающих ударов грома. В детстве его, маленького Ванюшку, пугало это грозное, непонятное природное явление, словно сама природа взвыла от боли, что приносит ей человек. Но сейчас сердце его тревожат более страшные мысли. Настолько, что гроза навивала ему приступ некого спокойствия. Ах, как бы он хотел вновь бояться только грозы!       Из дум царя вытащил оглушительно громкий стук двери об стену. Карий, усталый взгляд высмотрел в дверном проеме то, от чего руки начинают панически трястись, а воздух застревать где-то в горле. Четверо бояр, так вероломно ворвались к царю своему, закрыли единственный путь к отступлению, захлопывая тяжелую дверь.       — Как посмели войти в царские покои без разрешения! Кто пустил? Кто такие? — раскатисто кричит Иван, пытаясь перекричать громовые раскаты. Он, конечно, и сам понимал, для чего они пришли, кто пустил. Ответ был ясен: никто. Если они смогли пройти, значит стрельцов, дежуривших в коридоре, уже не докричаться.       — Это не важно, государь. Политика твоя нам не угодна, нового царя желаем, который Русь нашу не разрушает! Отравить тебя хотели, да все нечистая сила мешала, не хотели за нож браться, но придется, — говорит один из бояр, так резво шагавший к Ивану. Решимость, мелькавшая в его глазах, заставила Грозного пятиться, пока спина не почувствовала твердую, холодную стену.       Иван не смел отводить взгляд от него, но видел, как тени, мелькавшие сквозь свет свечей, медленно стягивались к нему, перекрывали кислород и шанс на спасение. Каждая частица тела царя напряглась, чтобы попытаться отбиться от убийц, от сверкнувшего в черноте ночи клинка. Словно лев, зажатый стаей гиен.       И ничего. Словно пристыл к полу, приколоченный досками. В голове болью отдавался стук сердца, готового вырваться из груди, легкие предательски скрыли возможность дышать, что и слова вымолвить невозможно. Только и осталось царю Московской державы вцепиться негнущимися пальцами в стену, соскребая с нее каменные иглы, и высматривать хоть малейший путь к спасительной двери.       Гром, чувствовавший смертельный страх Ивана, обдал раскатной волной землю, сотрясая комнату, и окатил ее ярким светом молнии, что, кажется, упала где-то недалеко. Вместе с ним Грозный вспомнил единственную надежду на спасение, чьи васильковые глаза мелькнули в занесенном над ним лезвии.       — Явись, бес! — что есть мочи крикнул Иван, тратя последний запас воздуха в груди.       Вместо острой рези в груди, что должна сопровождать рану, пред ним мелькнул красный кафтан. Заметался по комнате, словно солнечный зайчик, окрашенный фиолетовым светом молний и раскатов грома. Даже среди него царь слышал нечеловеческие, животные крики захлебывавшихся в крови и боли заговорщиков и не людской, пробиравший до дрожи смех. В свете свечей отзывались тени, что тщетно старались выбраться из клетки, в которую себя же и загнали. Кровь лужами капала на пол, старалась подобраться к Ивану, что медленно сполз по стене вниз, как можно ближе. И, внезапно все стихло. Только гром отголосками гремел вдалеке и дождь стучал по окну. Предстало взгляду Ивана Васильевича капище истерзанных людей, чья плоть кровоточащими кусками валялась на полу. Брусничными ягодами лежали капли алой крови повсюду, бери собирай, если не боишься. И средь всего этого побоища властной фигурой стоял кошмар. Басманов обращает свои глаза к государю, слизывая сочащуюся кровь с кинжала, которым только что заколол четверых. Как только его сущность насытилась, отбросил, рассекая лязгом установившуюся тишину, и глубоко поклонился хозяину своему.       — Всегда к услугам, свет мой.       — Это ты чащу мою от яда избавлял? — спросил Иван, чуть прочистив горло и переварив сделанное. Сделанное им, руками беса.       — Конечно, месяц мой ясный. Глаз у меня зоркий, да нюх-охотничий. Поправляя свои смольные волосы, Федор ложится на кровать, да так, чтобы смотреть в лицо государю. Словно кот, вытягивается на простынях, растягивая, будто бы, затекшие конечности. Очи его говорили, что вот оно доказательство в нужде царской во всезнающих глазах. Лисьей улыбкой прожигает Ивана. Понял царь, что долгие годы, когда бес неотлучно рядом был, не было в груди у него такого животного страха, как сегодня. Что верно служит ему в свое удовольствие. Что неотлучно связанны они даже за пределами мирского отношения. Душевное спокойствие, относительное, наступает только когда мелькают рядом два василька.       — Прибери здесь, — проговаривает царь, захлопывая дверь в опочивальню. Больше в эти покои он не заходит, все духи мерещатся, да металлический запах крови.