Ракушки и ракушки

Намгю и Су были неразлучны. Они ходили вместе в школу, курили одну сигарету на двоих в холодных школьных туалетах, сидели часами на крыше, будто весь мир принадлежал только им двоим. Даже в самую дождливую погоду, когда ливень забивал окна и улицы пустели, они находили угол — в сыром подвале заброшенной многоэтажки, где пахло плесенью и ржавчиной. Но именно там им было уютнее всего. Там не было никого, кто мешал бы их тишине и разговорам. Мать Намгю, госпожа Минё никогда не пускала домой ни его друзей, ни тем более его парня. А мать Субона была ещё холоднее: она редко вообще разговаривала с сыном, что уж говорить о том, чтобы принять его близкого. Субон обожал смотреть на волосы своего любимого. Они были настоящим подарком для художника: густые, блестящие, чёрные, словно сотканные из тени. А в них такие же глубокие тёмные глаза. Ветер подхватывал эти волосы, развивая их, будто они принадлежали какой-то принцессе из сказки. И каждый раз, когда Су встречал взгляд Нама, он ощущал себя маленьким мальчиком. Ему казалось, что в этих глазах — и ответ, и упрёк, и любовь. Но показывать это он не спешил: строил из себя серьёзного, сдержанного. Лето близилось к концу, и именно тогда родители Намгю решили уехать на море — на целый месяц. Субон уже начинал тосковать ещё до разлуки ему казалось, что целая пропасть образуется между ним и его любимым. Он заранее скучал по холодным пальцам Нама, по его мягким волосам, по редким и быстрым поцелуям. В последнюю встречу перед отъездом Су не сдержался — обнял Гю так крепко, что тому стало трудно дышать. Намгю же в ответ смеялся, целуя фиолетовые пряди его волос. Именно он когда-то предложил Бону покрасить их — и теперь не мог налюбоваться. — Намсу… — протянул Бон, прижимаясь к груди любимого, будто хотел запомнить это тепло. — Переболи во мне моя тоска… — тихо продолжил он, но слова прозвучали так наивно и неловко, что Гю лишь усмехнулся и осторожно погладил его по спине. — Буду сто раз неправ, но соберу тебе двести ракушек и ракушек! — заявил он с улыбкой. Попытался отстраниться, чтобы взглянуть в глаза любимого, но Субон держал его слишком крепко, словно боялся, что стоит отпустить — и тот исчезнет. Они сидели на крыше до самого заката. Солнце медленно уходило за горизонт, оставляя небо в оранжево-лиловых разводах. Часы показывали половину десятого, а выезд был в одиннадцать. Тишина давила, но они не могли заговорить о главном. Бон держал нежную руку Нама, глядя на него, как ребёнок на новую игрушку, — с жадностью и трепетом — А нам, видать, понравилось играть… — пробормотал он почти неслышно. Намгю услышал, но промолчал: просто обнял его крепче, будто этим мог заглушить все сомнения. Когда настало время идти, Бон так и не сказал многого из того, что хотел. Его слова чаще были колкими, чем тёплыми, и именно это теперь терзало его. Намгю уехал, понимая, что возвращение может стать началом конца. Он любил слишком сильно, а Су… он любил по-другому. Тише, осторожнее, с неловкими шутками вместо признаний. В дороге мама спросила: — Намгю, ты чего такой кислый? Но тот лишь пожал плечами и отвернулся к окну. Отель у моря оказался уютным, кровать — мягкой, но в тот вечер Гю впервые ощутил, что даже самый комфортный номер не заменит сырого матраса в заброшке, где рядом был Бон. Он не хотел разлуки. А Субон тем временем лежал дома на своей кровати, где всё пропахло сладкой клубничной электронной сигаретой. Он думал о том, почему у него не выходит быть как «нормальные» пары. Почему так сложно просто сказать: «Я люблю тебя». Почему легче бросить ненужное слово, чем признаться в том, что внутри. Он поклялся при встрече извинится. Настояще. По-настоящему. Связи с Намгю не было весь месяц. Но каждый день на пляже, под палящим солнцем, намазанный кремом, он собирал ракушки. Красивые, редкие, гладкие — ровно двести штук. Он хранил своё обещание. И каждый раз, наклоняясь к песку, он думал о Боне, о его фиолетовых волосах, о том, как он смеётся и обижается одновременно. Для Субона этот месяц тянулся вечностью. Он скучал так, что ночью не мог уснуть, представляя, как волосы Нама скользят по его лицу. День приезда настал. Бон знал: автобус должен прибыть ровно в шесть. Он поставил будильник, купил белые лилии — любимые цветы своего парня. Он даже репетировал дома извинение, проговаривая слова снова и снова, чтобы не сбиться. Автобус подъехал. Намгю сидел у окна и увидел знакомые фиолетовые пряди. Сердце ёкнуло, но на лице не дрогнул ни один мускул. «Блять…» — подумал он, не решаясь выйти. Но всё же вышел. Субон сразу кинулся к нему, сияя от радости, протянул цветы. Но Гю стоял с каменным лицом. Казалось, они поменялись местами: теперь один светился, а другой прятал всё внутри. — Намгю… — тихо произнёс Су, впервые за долгое время правильно выговаривая имя полностью. Брюнет удивлённо поднял взгляд. — Прошу, прости меня неважно, как и насколько давно, прости меня Может это фикция, сам себе навязав, я не знаю — но если чувство вины присутствует, значит не зря И будет со мною скитаться по городам, может и навсегда, что поделать, пусть будет так, но.. Он не успел договорить: Намгю уже доставал что-то из рюкзака. В его глазах мелькнул тот самый живой блеск, которого Бон так ждал. В руках оказалась бутылка, полная ракушек. Двести штук. Как и обещал. — Столько бросал слов зря… И я сейчас не про ракушки и ракушки..— сказал Гю с тёплой улыбкой и крепко обнял его. — Намгю, ты вообще идёшь домой? — крикнула мама Нама издалека. — Я у него останусь, мам! — ответил он, не раздумывая. И в ту ночь, на холодном матрасе в заброшке, под облезлыми стенами и с каплями дождя, стучавшими по окну, они вновь нашли друг друга. Уже без сомнений, без лишних слов. Они любили одинаково. Наконец-то.