Осколки для тишины

***

      Храм Афины Паллады стоял на холме, который был похож на спину спящего зверя. Лестница — кривая, измотанная временем, — вилась по зелёному склону, как след от удара молнии, застывший в камне. Если подниматься медленно, не сбивая дыхания, можно было насчитать сто двадцать три ступени. Некоторые из них раскололись надвое, и в трещинах проросла жесткая трава. Другие — истёрлись настолько, что блестели на солнце, как старые монеты.       Эндрю Миньярд не поднимался по этой лестнице уже очень давно. Он вообще не выходил из храма — не потому что не мог, а потому что снаружи не было ничего, что стоило бы его внимания. Внутри — по крайней мере — было тихо. Внутри он знал каждый угол, каждую трещину в полу, каждый скол на колоннах. Внутри он был один, и это было единственное состояние, которое он научился не ненавидеть.       Его комната — если можно назвать комнатой нишу за алтарём, где когда-то хранили священные масла, — находилась в самом сердце храма. Туда не доходил свет, там пахло сухой пылью и чем-то кислым, как старый пот. Эндрю спал на каменном выступе, подвернув под голову собственную руку. Змеи на его затылке спали вместе с ним — сворачивались в тугой клубок, переплетались чешуйчатыми телами и затихали. Иногда во сне одна из них вздрагивала и беззвучно раскрывала пасть, но ни одна никогда не кусала его.       Проклятие Афины было старым. Старше, чем камни, на которых он сидел. Старше, чем деревья у подножия холма. Старше, чем легенды, которые люди рассказывали друг другу у костров, путая имена и приписывая ему злодеяния, которых он не совершал.       История, которую рассказывали, звучала примерно так:

«В храме богини мудрости живёт чудовище. У него вместо волос — змеи, а взгляд превращает живое в камень. Оно ненавидит всех, кто приближается, и питается человеческим страхом. Говорят, когда-то это была женщина, которую прокляла Афина за то, что она осквернила храм своей красотой. Теперь она проклята навечно, и никто не может её убить».

      Эндрю слышал эту историю много раз. Он не знал, кто её придумал, но в ней было ровно две правды: змеи и каменный взгляд. Всё остальное — выдумки. Он никогда не был женщиной. Он не осквернял храм красотой — он просто жил здесь, потому что Афина не дала ему другого выбора. И он не питался страхом, потому что страх был пресным и быстро надоедал.       Первыми пришли жители деревни. Это случилось через несколько недель после того, как он превратил в камень первую группу вооружённых мужчин. Тех, кто пришёл с факелами и копьями, уверенных в своей праведной мести за то, что «чудовище оскверняет святое место». Эндрю стоял на пороге — тогда порог ещё был целым, — смотрел на них, и они превращались в камень одного за другим. Он не хотел этого. Это просто происходило. Его взгляд был как нож, который не умеет отличать виноватого от невинного.       Через год или через два, он перестал считать — пришли другие. Не жители. Те, кто слышал легенду и решил, что убийство Горгоны принесёт им славу. Юноши с мечами, которые ни разу не обнажали их в настоящем бою. Бывалые воины с потрескавшимися лицами, которые думали, что видели всё. Охотники за головами, которым было плевать на богов — им нужны были деньги, обещанные за голову чудовища.       Эндрю запомнил только одного из них. Тот пришёл в храм на рассвете, когда утренний свет только начинал пробиваться сквозь трещины в крыше. Он был высоким — выше Эндрю на полголовы, — с рыжей бородой и серпом за поясом. Он не нёс факела — он шёл в темноте, как будто знал, что бояться нечего. — Выходи, тварь, — сказал он, остановившись посреди главного зала. Голос у него был густой, раскатистый. — Я пришёл убить тебя.       Эндрю сидел в тени колонны и смотрел на него. Он мог бы превратить его в камень прямо сейчас — один взгляд, и всё. Но ему вдруг стало лень. Не то чтобы жалко — просто лень. Ещё один каменный воин, ещё одна статуя у входа. Что это изменит? — Зачем? — спросил он из темноты.       Воин вздрогнул — он не ожидал, что чудовище заговорит. — Чтобы освободить это место от скверны. — Здесь нет скверны, — сказал Эндрю. — Есть я. И ты. Уйди, пока не поздно.       Воин рассмеялся. Достал серп. — Трусишь, тварь?       Эндрю вышел из тени. Змеи на его затылке зашипели — громко, требовательно. Он посмотрел на воина. Один взгляд. Ничего больше.       Воин застыл с серпом в поднятой руке. Его лицо — Эндрю запомнил его навсегда, потому что оно было последним, которое он видел по-настоящему живым, — исказилось сначала удивлением, потом страхом, а потом намертво застыло в ярком гневе. Камень. Серый, холодный, неподвижный.       Эндрю постоял рядом с новой статуей несколько минут. Потом вернулся в свою нору и лёг спать.       Таких было много. Десятки. Сотни? Он перестал считать после тридцатого. Они приходили раз в год, потом раз в несколько лет, потом всё реже. Легенда тускнела, люди находили себе новых монстров, других богов. Храм разрушался. Колонны трескались и проседали. Крыша в главном зале провалилась в нескольких местах, и теперь там, где когда-то стояла золотая статуя Афины, росла трава — тонкая, бледная, упрямая.       Эндрю не трогал её. Пусть растёт. Ему было всё равно.