Три тысячи стрел

      Конечно же, они согласились его за меня выдать. Они были удивлены, что меня не смутила их бедность, но не стали задавать слишком много вопросов.       И, конечно же, меня сразу осторожно предупредили, что я ему не понравлюсь.       Кайту не нравятся высокие альфы. И темноволосые альфы. И низкие альфы со светлыми волосами. Кайту в принципе не нравятся альфы. Кайт — омега, который предпочитает омег.       Они действительно думали, что я об этом не знал.       — Я тебя помню. Ты много раз покупал мои деревянные кулоны. Каждую неделю приходил за новыми, — говорит Кайт.       Да, так и говорит. Резко, холодно, на «ты». С нескрываемым отвращением.       В его глазах читается: «Пожалуйста, просто убей меня».       Глаза у него бледно-голубые. Ресницы бесцветные, настолько светлые, что издалека может показаться, будто их нет вовсе. Белые волосы, белая кожа, блёкло-белая ткань поношенной, но чистой одежды — почти всё белое.       Кулоны... Да, у меня их теперь целая коллекция. Потому что он не стал бы брать деньги просто так. Впрочем, мне приятно хранить что-то, что было сделано его руками. Очевидно, его любимые цвета — синий и тёмно-зелёный. Больше, чем тёмно-зелёный, я не люблю только синий. Но он об этом, конечно, никогда не узнает.       — Прости, — глухо выдавливаю я.       Прости, что не решаюсь объяснить прямо сейчас.       В его глазах вскипают горькие злые слёзы; он поспешно отворачивается к стене.       — Прости, — повторяю едва слышным шёпотом.       Что ещё я могу сказать — после того, как меня представили как будущего мужа?..       Пожалуйста, Кайт. Пожалуйста, ответь хоть что-нибудь.       Но он не отвечает.

*

      Новость о том, что нас с Кайтом обвенчают, никому не нравится.       Она не нравится моему младшему брату.       Она не нравится моим близким друзьям. И неблизким тоже.       Она не нравится даже нашему конюху, который тут, казалось бы, вообще ни при чём.       — Может быть, всё-таки возьмёшь себе более достойного супруга, ну, посмирнее, поскромнее? — спрашивают они все с затаённой надеждой. — А этого своенравного упрямца пускай отдадут за того, за кого и намеревались?..       — Нет, спасибо, — говорю я.       Нет, спасибо, мне это уже не поможет.       Накануне я долго готовлюсь. Думаю, что скажу. Как скажу. С остервенением выбриваю лицо лезвием, выскребаю покрасневшую кожу, стремясь убрать все следы щетины до последней мельчайшей точки.       Провожу руками по отросшим волосам — уже почти до плеч, но я надеялся, что они успеют отрасти сильнее. Неловко приглаживаю в попытке сделать постаревшее лицо более миловидным. Между пальцами проскальзывает совершенно седая прядь. Я не понимаю, почему она такая большая. Я не понимаю, откуда эти глубокие морщины под глазами и обвисшая кожа на ввалившихся щеках. Мне всего тридцать.       Если бы я был моложе...       Если бы я был красивее...       Это же всё равно ничего не изменило бы, да?       Это всё равно было бы бесполезно.       Я не омега.

*

      Венчание проходит как-то слишком быстро. Слишком тихо. Во всей торжественной церемонии нет ни капли жизни — как и в выражении лица молодого супруга.       Он красив полупрозрачной, неземной красотой. Бледный, холодный, хрупкий, как тонкий лёд. Лишь глаза пугают — стеклянные, пустые.       Я вывожу его из-под раскидистых ветвей ла́дии и, согласно обычаю, увожу по длинной и узкой мощёной дороге. Мы идём вдвоём, за нами никто не следует. Нам полагается разговаривать. Для большинства новобрачных это первая полноценная беседа друг с другом.       Кайт медленно размыкает пересохшие губы и произносит:       — У меня есть любовник.       И замолкает.       Смотрит на меня. Ждёт.       — Ничего страшного, — слабо улыбаюсь я.       Ничего страшного, я всё равно ни на что не надеялся. Просто хочу защитить.       — Он придёт за мной, — шепчет Кайт, — я уверен. Если ты его тронешь...       — Я его не трону.       В его взгляде — смех. Обречённый, отчаянный, ледяной. Но он не смеётся. Он спокойно — почти спокойно — спрашивает:       — Почему?       Мы отошли достаточно далеко. Теперь можно рассказать. Вернее — необходимо. И я хочу. И я действительно стараюсь. Но получается только:       — Я никогда не причиню тебе боли. И тому, кто тебе дорог, тоже.       — Ты уже причинил. И мне, и ему. Ты занял его место.       Он, наконец, оживает, выходит из этого страшного холодного оцепенения. Чуть заметно непроизвольно встряхивает плечами — и резко выдёргивает свою изящную белую ладонь из моей руки.       — Ты же знаешь, они не позволили бы вам обвенчаться. Даже если бы он был очень богат. Он же...       — Тоже омега? — неприязненно усмехается Кайт. — Да. Но ты занял его место.       Я знаю.       — Тебя собирались выдать за трактирщика, — говорю я. — Не за младшего, а за его отца. Я отнял это место и у него.       Я отнял это место у всех. Я забираю у других право прикасаться к тебе без твоего согласия. Если могу только я — значит, не будет никто.       — Трактирщик... — Он снова брезгливо содрогается. — Трактирщик сделал бы ровно то же, что сделаешь и ты. Если он за мной не придёт. Но он придёт.       — Я ничего не сделаю, — говорю я. — Даже если он не придёт.       Кайт ускоряет шаг. Словно хочет убежать. Но он направляется к нужному зданию.       Оно могло бы быть его домом, наверное. Или нашим. Или хотя бы моим. И всё-таки оно — для обоих — просто нужное здание.

*

      Любовника Кайта зовут Лейли. Он не приходит.       Ни сразу после венчания, ни поздно вечером.       За окнами в темноте стрекочут сверчки. Тёплый летний ветер пахнет дикими травами. У кровати тускло и скорбно горит свеча; пламя колеблется, тени пляшут по балдахину. Кайт всё ещё ждёт.       Я переступаю порог спальни и замираю возле двери, не решаясь подойти ближе.       — Он сейчас напивается, — говорю тихо, аккуратно. — С горя, должно быть.       Кайт вздрагивает — то ли от неожиданно раздавшегося звучания моего голоса, то ли от смысла сказанных слов.       — Ложь. — Омега порывисто поднимается. Сейчас он ещё белее, чем обычно. В ночной сорочке, босой — видимо, слуги заставили «приготовиться». — Я тебе не верю. Что вы с ним сделали?..       — «Мы»?       — Твои люди, — выплёвывает Кайт, будто проклятие.       — Я не так состоятелен, как тебе могло показаться. Это старый дом. И слуги в нём старые. Молодые здесь из одной только преданности не остались бы.       — Что с ним, чёртов ты подонок?!       Я грустно качаю головой.       — Ничего, — отвечаю я. — С ним — ничего, Кайт. Он пьёт.       Потому что он действительно пьёт.       Потому что он даже не заметил меня, когда я стоял у окна — в паре шагов от него, просто за стеклом.       Лейли не выглядел беззаботным. Он казался подавленным, потерянным. Он пил в одиночестве. Но он даже не попытался.       Кайт подлетает ко мне, как белый коршун. Вцепляется пальцами в ткань рубахи у меня на груди. Так близко. Я не собирался настолько приближаться. Тяжело прерывисто дышит, тянет на себя. Хочет ударить, что ли?       Я развожу руки в стороны и закрываю глаза.       Давай.       — Подонок, — повторяет он, и я отчётливо слышу, как предательски дрожит его красивый голос, — ублюдок! Мразь! Ненавижу...       Я не шевелюсь.       — Ненавижу!.. — кричит он так оглушительно, что слышно, наверное, в каждом уголке дома.       Но ударить, несмотря на полное отсутствие сопротивления, почему-то не пытается.       Он сминает рубаху ещё сильнее, так, что ткань уже начинает трещать. Всхлипывает. Утыкается лбом в моё плечо.       На ощупь бережно приобнимаю его. Легонько глажу по волосам.       — Какой же надо быть циничной тварью, чтобы сегодня явиться сюда с моим кулоном на шее, — выдыхает Кайт с бессильной злостью.       — Прости. Я его редко снимаю. — Я невесомо касаюсь губами его виска. — Это мой любимый кулон. С цо́льгой. Это же цо́льга?       — Это просто птица, — сдавленно отзывается он.       — А мне кажется, она похожа на синюю цольгу. Говорят, они иногда выбирают себе человека, ты знаешь? Говорят, если цольга выбрала себе человека, она будет всю жизнь к нему возвращаться — и он станет единственным, кто почти неспособен её убить. Другие охотники смогут убить сразу, как любую обычную птицу, но если стрелять будет он — она не умрёт ни от первого выстрела, ни от второго, ни от десятого. Говорят, чтобы она умерла, этот человек должен выпустить в неё ровно три тысячи стрел.       Он шмыгает носом.       — Какая глупость.       Да ладно, её же все знают. Это же очень известная детская сказка. Это же очень хороший пример того, что нет ничего страшнее детских сказок.       Осторожно размыкаю объятия.       Отстраняюсь.       — Я его приведу.       — Что?.. — хлопает глазами Кайт.       — Если он, конечно, ещё в состоянии.       — Что?       Я ухожу.       Ненадолго. Недалеко.       Я возвращаюсь с Лейли.       Не перебрал. Парнишка щуплый, заморенный, невысокий — по-видимому, не так уж много и выпил, раз не перебрал. Надо же.       — Ну что ж, — говорю, — хоть это и не первая ваша ночь, очевидно... Пускай она будет для вас первой брачной.       И они остаются вдвоём.       А я остаюсь один.       В одиночестве, посреди просторной пустой комнаты, я представляю, как Лейли медленно, бережно и чувствительно ласкает своего Кайта.       Я представляю — тоже, конечно, не то чтобы совершенно трезвым — как юное и симпатичное личико Лейли тонет в снежно-белых волосах, когда омега целует своего возлюбленного в тонкую бледную шею, рядом с чётко очерченной выступающей ключицей. Как губы Лейли скользят по груди Кайта, скользят по его животу, как они постепенно перемещаются всё ниже, ниже, ниже. Я представляю, как Лейли нежно целует внутреннюю сторону полностью расслабленного, доверчиво обмякшего бедра. Как Кайт выгибается, глухо стонет от удовольствия, жмурится от сладко покалывающих мурашек.       Я лежу с закрытыми глазами.       Я даже не касаюсь себя, рассматривая эти воображаемые картины. Не потому, что зазорно или противно, — напротив, мне действительно нравится это представлять, и я представляю уверенно, без смущения и стыда. Мне нравится думать о том, что прямо сейчас Кайту приятно. О том, что прямо сейчас он, наверное, даже счастлив. Просто во мне самом как будто ничего уже не осталось — ни яркой радости, ни острой боли, ни телесного возбуждения.       Мне спокойно.       Так спокойно, словно меня нет.       Сверчки стрекочут — из полузаброшенной дальней спальни ещё лучше слышно; видимо, возле этих окон их больше. Маленький деревянный кулон теперь не снаружи, а под рубахой, я чувствую кожей его гладкую лакированную поверхность.       Цольга, говорят, не только выглядит неказисто, но ещё и поёт ужасно. Поэтому она почти никогда не поёт. Или это тоже всего лишь часть детской сказки?

*

      А утром всё заново.       И радость, и боль, и, может, даже способность чувствовать возбуждение; правда, на фоне радости и боли, в равной степени необъятных, остальное уже выглядит как-то жалко, нелепо, неубедительно.       Утром Кайт не говорит «спасибо».       Не говорит «извини».       Не говорит «ладно, допустим, я был слишком категоричен».       Вместо этого он говорит:       — Ты утверждал, что не больно-то и зажиточен, но я видел в серванте большую шкатулку, отделанную золотом, серебром и рубинами. Она стоит там, на полке, неведомо сколько уже собирает пыль. Она стоит, а половина селенья голодает и ходит в рваных обносках. Как я — совсем ещё недавно. Как Лейли.       Ладно.       Ладно, допустим, я слишком многого жду от юноши, который ещё вчера кричал мне в лицо, что он меня ненавидит.       — Я, — отвечаю, — не зажиточен совершенно — ну, разве что по сравнению с теми, кто впрямь не наедается хлебом... Эта шкатулка — самая ценная вещь во всём доме. Ценнее наружной отделки лишь то, что внутри. Больше ты тут нигде не найдёшь ни золота, ни рубинов, ни даже настоящего серебра: всё, что было, продано, остались только гнилые доски, застиранные портьеры и изъеденные молью сюртуки моих прадедов. Если тебе интересно...       — Не слишком, — грубо перебивает он. — Благодарю, я уже понял.       Я приглушённо вздыхаю.       — Хорошо.

*

      Когда за весьма скромным по набору блюд, но формально чинным ужином мой младший брат недвусмысленно интересуется, как скоро ждать появления племянников, Кайт просто встаёт из-за стола и уходит.       Уверенно, решительно, молча. Демонстративно.       Не оборачиваясь.       Все присутствующие, кроме меня, — брат, пожилая экономка, несколько слуг и Лейли, который теперь живёт с нами под видом нового слуги, — ошарашенно смотрят ему вслед.       Потом они смотрят на меня.       — Что это?.. Что это сейчас было? — спрашивает брат. — Что этот бесстыдный мальчишка себе позволяет?..       — Племянников не будет, не серчай, братец, — отвечаю я. — Я, так уж вышло, напрочь бесплоден, и мой несчастный супруг тоже. Я только затем с ним и обвенчался, чтобы мы оба не встретили старость в одиночестве. На тебя, родимый, вся надежда теперь, и на твоих детей, к которым после нас отойдёт всё наследство; так что ты уж женись непременно, при первой возможности.       В наступившей гробовой тишине экономка со звоном роняет ложку.

*

      Я нахожу Кайта в его спальне. В их с Лейли спальне. Он сидит на полу, за кроватью, прижавшись к стене ссутуленной худой спиной.       — Наследников у меня не будет, — говорю я, — ни единого. Я знаю. Я понимал это с самого начала. Никто не станет тебя к подобному принуждать, и вообще — к чему-либо принуждать, не тревожься об этом.       — А как же твоя репутация? — недоверчиво усмехается Кайт. — Мнение общества?       — Переживу, — отвечаю. — А общество и подавно переживёт.       — Зачем ты вступил в этот брак? Что тебе от меня нужно?       — В каком смысле?       — Тебе не нужна постель, не нужны наследники, не нужна видимость пристойной семейной жизни. Так чего же ты от меня, чёрт возьми, хочешь?       — Ничего, — отвечаю.       Правда ничего.       — Ты похож на омегу, — говорит Кайт, — и я сказал бы, что это делает тебя чуть достойнее прочих. Я сказал бы, что ты можешь этим гордиться. Но ведь для вас всех это страшнейшее оскорбление, хуже любого «ублюдка», верно?..       — Никогда, — говорю я, — никогда, нигде и ни в чём не бывает «всех».       — Но омеги действительно лучше.       — Почему тебе нравятся именно омеги?       Он пожимает плечами — так, словно знает причину, но не хочет её озвучивать.       — А тебе почему? — интересуется он вместо ответа.       — Мне не нравятся омеги, — говорю я. — Мне нравишься ты. Я люблю тебя, только тебя одного и никого больше. Ты омега, поэтому я люблю тебя таким; если однажды ты каким-то волшебным образом превратишься в альфу, я буду любить тебя альфой.       — Ты с такой прямотой признаёшься, что любишь меня... Тебе не неловко за это?       — Лейли неловко?       Кайт задумчиво смотрит на свои лежащие на коленях руки. Молчит.       — А ты сам?.. — спрашиваю затаив дыхание. — Ты его любишь?       — Возможно. — Он, как будто опомнившись, снова гордо сверкает светлыми ледяными глазами, с вызовом вскидывает подбородок. — А что?       Грустно качаю головой.       — Значит, не любишь. «Возможно, люблю» означает «нет». Всё, кроме «да, люблю», означает «нет».       — Это что-то меняет?       — Нет, — отвечаю, — это ничего не меняет. Доброй ночи, Кайт. Надеюсь, тебе с ним будет хорошо.       — Я... — начинает Кайт тем же холодным тоном. И тут он вдруг как-то заминается. Как-то неуловимо меняется в лице.       — Что такое? — говорю.       — Я видел содержимое той шкатулки. Нет, не подумай, я не собирался красть у собственного мужа — это было бы слишком глупо и опрометчиво, да и просто низко. Я открыл её исключительно из непреодолимого любопытства. Мне хотелось узнать, что же хранят внутри такой драгоценности.       Я улыбаюсь.       — И как тебе моя коллекция деревянных кулонов?

*

      — Этот омега из тебя верёвки вьёт.       — Да.       — Вертит тобой как захочет.       — Да.       — Ты должен научить его вести себя надлежащим образом.       — Спасибо за совет. К слову, совета я не просил.       — Неужели сам не понимаешь?.. — Брат фыркает от нескрываемой досады. — Ты же в своём вечном стремлении ему во всём угодить уже до полного позора дожился, до крайности дошёл. Ты же уже не то что потакаешь его наглым выходкам — ты, прости, попросту под него подстилаешься.       — Так и есть, — соглашаюсь ровным голосом, — я под него подстилаюсь. И буду под него подстилаться дальше. Мы закончили или ты хотел обсудить со мной что-то ещё?       Он смотрит на меня как на умалишённого. И, кажется, не находится с ответом.       Он не единственный.       Мало-помалу все вокруг начинают обращать внимание. Сперва аккуратно шушукаются, позже принимаются откровенно глумиться. Другие альфы теперь смотрят на меня насмешливо и моментами даже как-то презрительно: они больше не считают, что мы одинаковые.       Они больше не считают меня альфой. И, похоже, я правда перестаю понимать, почему это должно казаться мне унижением.       Я выхожу в ночь.       Вдыхаю морозный воздух. Смотрю вверх. Из бездонной пропасти ноябрьского неба падает снег. Мой любимый цвет.       Белый.

*

      Дверь спальни — моей спальни — открывается, и я оборачиваюсь на скрип.       Он стоит на пороге.       — Ты до сих пор не спишь? — говорю удивлённо. — Ты не с Лейли?..       Кайт делает шаг. И ещё шаг. И ещё пару шагов — и затем, рыдая, бросается мне на шею.       — Прости. Прости. Прости меня. Я знаю, что их уже было очень много...       — Много чего?       — Стрел.       Я вздрагиваю. Судорожно сглатываю. Беззвучно. Позволяю себе обнять его чуть крепче, чем обычно. Он, наверное, чувствует, как сильно дрожат мои руки.       — Тш-ш, — шепчу ласково, убаюкивающе, — тише, не надо, не плачь. Всё в порядке, не бойся. Всё хорошо.       — Пожалуйста, — сквозь слёзы произносит Кайт, — пожалуйста, поцелуй меня, если трёхтысячной стрелы ещё не было. Если ещё не поздно.       И я целую.       Господи. Конечно, я целую. Конечно, не поздно. Цольга была бы уже мертва. Но я целую.       Потому что я не цольга.       Я — феникс.