Не навреди себе

      

***

      Зал тонул в мягком золотом свете люстры. Хрусталь мерцал высоко под потолком, отражаясь в чёрных глазах зрителей. Бархатные портьеры глухо впитывали шум, и лишь редкое покашливание или скрип кресла нарушали торжественную тишину. Воздух был густ от запаха старого дерева, воска и тонких ароматов духов, принесённых публикой.       Оркестр поднял смычки. Скрипка зазвучала первой — чисто, звонко, превращая воздух в хрупкую жилу, натянутую до предела. Чонгук смотрел на движения музыканта, видя не струны, а сухожилия, готовые лопнуть, и вспыхивающий в памяти вскрик пациента, отозвавшийся в сознании как резкая нота. Удар барабана прокатился по залу, тяжёлый и властный. В голове Чонгука это был треск кости, переломанной руками. Звуки виолончели текли густо и вязко, превращаясь в кровь, стекающую по стенкам стеклянной банки, а флейта — тонкая и холодная, рассекала пространство скальпелем, вонзающимся в кожу.       Публика затаила дыхание, слушая гармонию. И для Чонгука в этой музыке тоже была красота — извращённая красота безупречной анатомии звука, где каждая нота была вскрытой тканью, а переходы — обнажёнными нервами. Он сидел неподвижно, двигая лишь пальцами на колене в такт, сжимая невидимый инструмент, пока в недрах его души плясал восторг.       Аплодисменты раздались внезапно. Но он не хлопал. Его внимание было приковано к прекрасному. Во втором ряду поднялась девушка в алом платье. Красный тканевый всплеск прорезал тёмную массу сидящих фигур.       Он смотрел на неё спокойно, изучающе. Её осанка была безупречной, кожа бледнела на фоне алого, и этот контраст врезался в его сознание сильнее любой ноты. Цвет сидел на ней правильно, слишком правильно — так, как свежая кровь ложится на белый холст. В нём шевельнулась мысль: этот цвет нужно сохранить.       Чонгук чуть наклонил голову. Люди вокруг хлопали и вставали, но он различал только одно: движение ткани, переливающейся в свете люстры, и этот красный — живой, сочный, настойчивый. Ему хотелось рассмотреть её ближе, поймать взгляд, услышать голос.       Спустя час он уже стоял под аркой Оперы, наблюдая, как мелкий дождь превращает огни города в расплывчатые акварельные пятна. И вдруг — алый всполох в серой мгле. Та самая.       Она замерла на предпоследней ступени, пытаясь ладонью создать укрытие от капель, и тщетно чиркала зажигалкой. Сигарета висела на её губах, мокрая и покорно-безжизненная, как и подол её платья, облепивший её икры.       Чонгук двинулся беззвучно. Чёрный шелк его зонта раскрылся с тихим шёпотом, накрыв её внезапной сферой тишины и сухости. Она вздрогнула, резко обернулась — и в тот же миг её плечи опустились, мягко и безвольно, словно от внезапного разочарования.       Она явно ждала не его.       В тесном пространстве под зонтом воздух стал густым и личным. Он уловил её запах — дождевая свежесть, сладковатый флёр духов, не тех, что в зале, а других, простых, и едкий аромат табака. Алая помада на её губах, влажная и яркая, как только что нанесенная рана, первой привлекла его внимание. И только после он разглядел другое: легкую припухлость век, смазанные чёрные стрелки и едва уловимый блеск на ресницах.       — Вы разве не слышали? Курение убивает.       В его глазах блестело любопытство. Что могло заставить столь очаровательную леди пустить несколько крупных солёных капель? Чем именно омрачился этот прекраснй, казалось, вечер?       И мог ли Чонгук сделать его… хуже?       Она не ответила сразу. Её взгляд скользнул мимо него, через пелену дождя, туда, где вдалеке, у тротуара, резко тронулась с места и растворилась в потоке тёмная машина. Только тогда она выдержала его взгляд. Сначала удивление, затем лёгкая усмешка тронула уголки её губ. Девушка медленно, почти с вызовом, сняла с губ так и не зажжённую сигарету и протянула ему.       — Тогда, может, вы меня спасёте?       Её игривость, смешанная с внезапно проснувшимся интересом, выдавала фальшь во всё ещё слабом после слёз голосе.       Он медленно протянул руку. Миновал дрожащие пальцы с сигаретой, скользнув по мокрой коже ладони, и развернул её тыльную сторону вверх. Холодные подушечки проследили каждую прожилку, каждый изгиб.       — Спасение, — тихо заговорил он, — редко бывает безболезненным.       И наклонившись, коснулся губами её ладони.