К облакам, где тебя ждут

      Закат ложился на землю мягким золотистым светом, пробиваясь сквозь густую чащу. Ветки, будто тонкие кисти, мазали воздух огненными и багровыми мазками. По узкой тропинке, ведущей к подножию Облачных Глубин, шагал заклинатель.       Длинный плащ с поднятым капюшоном скрывал черты лица, лишь тонкая линия подбородка иногда выскальзывала из тени. Простая одежда, без всяких украшений, но тщательно подогнанная и чистая, словно тот, кто её носит, привык даже в скромности сохранять достоинство.       На поясе болтался небольшой мешочек, и каждый шаг сопровождался едва слышным шорохом сушёных корешков внутри. Один из них путник медленно жевал, позволив терпкому вкусу рассеять навязчивую горечь мыслей.       Лёгкий ветер пробегал сквозь листву, рождая тихую музыку леса, а где-то неподалёку журчала река. Её ровное течение сливалось с шорохами трав, с шепотом ветра, создавая ощущение уюта и отрешённости.       Тропа вела всё выше, к чертогам Облачных Глубин. Заклинатель шёл уверенно, хотя шаг его оставался тихим и неторопливым. Вечер сгущался, небо окрашивалось в глубокие тона пурпура и синевы, а между деревьями уже таились первые тени ночи. Наконец, впереди показались каменные ступени — начало долгого пути вверх. Он остановился, будто набираясь решимости. Его рука скользнула в карман под плащом и достала небольшую печать, гладкую и холодную на ощупь.       Стоило приложить её к невидимому барьеру, и воздух дрогнул. По прозрачной стене, неразличимой прежде, пробежали светлые рябящие волны. Барьер послушно расступился, признавая того, кто держал печать.       В тот же миг поднялся порыв ветра, сильнее прежнего. Листва закружилась вихрем, плащ распахнулся, и капюшон сорвало с его головы. На мгновение лицо оказалось открытым закатному свету — усталое, словно прошедшее сквозь бури и сохранившее в себе маленькие искры от большого пламени.       Заклинатель задержался на пороге, сжал печать в ладони и глубоко вдохнул — воздух гор был таким знакомым, он шагнул, и каменные ступени повели его вверх, будто в сам закат.       Каждый камень под ногами отзывался гулким эхом воспоминаний. Сколько раз он уже поднимался здесь раньше, протаптывая эти ступени шаг за шагом? Даже ветер, обычно сбивающий с ног, казалось, лишь играючи касался его плаща.       Мысль о том, что сама гора не отвергает его, согревала сердце. Пальцы снова сжали печать, спрятанную в руке. Маленький предмет обжигал кожу, как кусочек надежды, что ещё есть дверь, которая откроется ему.       На верхней площадке уже вырисовывались белоснежные стены и крыши, мягко подсвеченные светом фонарей. В Облачных Глубинах царила та же тишина, что и прежде, но знающий человек сразу бы заметил: сегодня здесь непривычно оживлённо. Едва ли не весь мир культивации собрался, чтобы отпраздновать союз второго молодого господина Лань и его избранника. По светлым дорожкам и в изящных беседках сновали адепты: встречали гостей, разносили угощения, внимали вопросам старших.       Незваному гостю приходилось скрываться в каждой тени, затаивать дыхание, когда мимо проскальзывали юные адепты — с лёгкими смешками, взаимными репликами — всё отзывалось в его памяти, и сердце болезненно сжималось.       Подойдя ближе к главному павильону, он невольно задержался. Широко распахнутые двери сияли мягким светом, и оттуда доносились голоса — звонкие, праздные, переплетающиеся в ровный гул.       Внутри за длинными столами сидели представители всех кланов. В первом ряду, чуть сбоку, расположился Нэ Хуайсан: как всегда, в расслабленной позе, с ленивой улыбкой, будто и сам не понимал, зачем здесь оказался. Казалось, он рассеянно постукивает пальцами по чаше и почти не слушает происходящее, но внимательный взгляд, скользящий из-под длинных ресниц, говорил: ничего в зале не ускользало от его внимания.       Рядом, в резком контрасте, сидел глава Юнмэна, Цзян Чэн. Лицо его, словно высеченное из камня, несло на себе вечное недовольство. Он хмурился, стоило кому-то заговорить чуть громче дозволенного, а уж как только Вэй Усянь — весёлый, свободный, громкий — вставал и отпускал очередную глупость, тень раздражения на лице Цзян Чэна темнела ещё сильнее.       Напротив него, с прямой спиной и тщательно собранным видом, сидел его племянник — молодой глава ордена Ланьлинь Цзинь, Цзинь Лин. Совсем недавно вступивший на пост, он всё ещё выглядел чужим в этом собрании старших. Но в его поведении сквозила сдержанная гордость и упрямое достоинство, отчётливо напоминавшие о его происхождении.       И лишь справа зияло пустое место — место главы ордена Гу Су Лань. Оно стояло едва ли нетронутым, словно там никого и не было. Мысль кольнула остро: «Где же Сичэнь? Почему его нет на праздновании собственного брата?».       Заклинатель плотнее натянул капюшон и дождался, пока мимо пройдёт группа юных адептов с подносами, нагруженными фруктами и вином. Лишь тогда он скользнул дальше — в более тихие проходы, что вели выше, к покоям членов клана.       Оказавшись у порога циньши, он медленно опустился на пол, опершись спиной о холодную стену. Некоторое время тянулось в тишине, лишь далёкий шум празднества доносился с нижних террас. Вдруг тишина дрогнула — лёгкий, почти неразличимый шелест коснулся слуха, будто само движение воздуха задело ткани. Не было ни шагов, ни привычного ритма походки: приближение так естественно вплелось в дыхание ветра, что казалось — пришёл сам ветер, его часть.       Он поднял голову. На углу коридора стоял первый молодой господин Лань. В его взгляде смешались лёгкое недоумение и удивление, но сквозь них проступали тихая грусть и едва заметная радость — встреча оказалась для него сколько неожиданной, столько желанной.       — Простите, что без приглашения, — тихо произнёс заклинатель, склоняя голову. — Я не знал, что у вашего брата сегодня торжество… Цзэу-цзюнь.       — …А-Яо, — тихо откликнулся Сичэнь.

***

      Они сидели друг напротив друга, разделенные низким столиком, но гораздо больше — молчанием. Слов не было: ни нужных, ни лишних. Лишь взгляды, да редкий шелест ткани, когда кто-то менял позу.       За окнами окончательно смерклось, и комната погрузилась в темноту. Сичэнь неторопливо поднялся, не проронив ни слова, и зажег первую лампу. Тёплый огонёк дрогнул, расплескавшись в углу золотистым светом. Следом вспыхнула вторая, третья — маленькие островки света один за другим прогоняли тьму.       В тот миг, когда он наклонился к лампе, его взгляд невольно задержался на Мэн Яо. В глазах Сичэня отразилось то, чего не могли выразить слова: щемящая грусть и нежность.       Свет лёг на его лицо, мягко подчеркнув линии скул и губ, словно кисть художника провела по ним тёплой краской. И Яо, не сводя глаз, смотрел на него — заворожённый.       Сичэнь разогрел угли под чайником, движения его оставались неспешными, простыми, и только в этой обыденности сердца обоих болезненно сжимались.       — Выпьешь со мной чаю? — еле слышно спросил он.       — Ты же знаешь... Я не гость, которому полагается угощение, — так же тихо отозвался Мэн Яо.       Сичэнь ничего не ответил. Он лишь дождался, когда вода в чайнике зашумела, и прозрачные клубы пара поднялись в воздух, смешиваясь с мягким светом ламп. Неторопливо он засыпал в чайник сушёные листья и лепестки, тонкие стебли трав — тут же по комнате разливался лёгкий, тёплый аромат, в котором угадывались свежесть гор и пряная горечь лугов.       На столе оказались две изящные пиалы с узором плывущих облаков. Тепло быстро наполнило комнату, вытесняя прохладу. Сичэнь с непривычным шорохом опустился напротив Мэн Яо.       — Ты, должно быть, устал с дороги… и, наверное, замёрз, — мягко сказал он, подвигая одну пиалу ближе. — Почему бы тебе не согреться, пока чай ещё горячий?       Осторожная нежность в его голосе была похожа на шаг по льду, на единственный огонёк в темноте: она заглядывала в глаза и мягко обвивала, неуловимо, пуская под кожу невидимые корни.       Мэн Яо долго не решался даже прикоснуться к пиале — пальцы его застыли над гладкой керамикой. Он и не думал о том, чтобы пить чай; всё, на что осмелился, — лишь осторожно обхватить её, едва касаясь. Тепло пробиралось сквозь тонкий фарфор, согревая не только ладони, но и то, что он тщетно пытался держать холодным внутри.       Некоторое время он молчал, затем опустил взгляд и, будто приняв решение, медленно вынул что-то из рукава. Тонкий, гладкий предмет лёг на стол между ними с тихим звуком. Печать клана Лань — круглая, с чётко вырезанным узором облаков. В памяти вспыхнуло: как однажды Сичэнь вложил её в его ладонь, сказав тихо и без колебаний, что с этой печатью дорога в Гу Су для него всегда будет открыта. Тогда в голосе Сичэня звучала такая ясная искренность.       — Я пришёл, — заговорил Яо, и в его голосе слышалась сдержанная решимость, — потому что счёл нужным вернуть то, что мне принадлежать не должно.       Сичэнь на мгновение задержал взгляд на печати, словно разглядывал её заново. В его глазах мелькнула тень воспоминания, и он поспешно отвёл взгляд. Рукав скрыл половину лица, и вдруг, неожиданно даже для него самого, сорвался тихий смешок. Смех прозвучал почти шёпотом, не как насмешка, а скорее как внезапный, невольный отклик на слишком тяжёлое, что невозможно было удержать в груди.       Он быстро затих, обрываясь на полуслове. Казалось, сам Сичэнь смутился того, что позволил себе слабость. Он опустил рукав, а в глазах дрожали тёплые искры — смешанные с усталостью и той особой мягкостью, которая всегда оставалась в его взгляде, даже когда слова звучали решительнее, чем он сам. Его взгляд скользнул по печати, лежащей на столе, а затем медленно поднялся к лицу Мэн Яо — внимательный, полный какой-то светлой печали.       — Ты и правда… пришёл, чтобы отдать её? — негромко спросил он, и в голосе прозвенела едва уловимая дрожь.       Яо не ответил. Он опустил глаза; пальцы так крепко сжали пиалу, что костяшки побелели, словно та хрупкая керамика была последней соломинкой, удерживающим его на месте.       Сичэнь молчал долго, его тишина была мягкой, наполненной — как снегопад, скрывающий землю. Тогда он протянул руку и медленно пододвинул печать обратно.       — Я не возьму её, — тихо произнёс он. — Она твоя. Она изначально сделана для тебя.       — Ты слишком добр… глава ордена Гу Су Лань, — слова прозвучали сухо, отчуждённо, словно Мэн Яо воздвигал стену между ними, хотя сам же мучительно нуждался в обратном.       В его голосе слышался не упрёк, а отчаяние человека, который не позволяет себе приблизиться к тому, что так жаждет.       Сичэнь едва нахмурился, и его взгляд стал пристальнее, чем обычно. Он ответил негромко, но в его голосе чувствовалась безукоризненная непоколебимость, словно истина, которая не требует доказательств:       — По имени.       Яо вздрогнул, поднял взгляд — в них была растерянность, как у человека, внезапно лишившегося почвы под ногами.       — Что? — неуверенно переспросил он.       Сичэнь на мгновение замолчал. Его плечи выпрямились. Он медленно поднялся со своего места — бесшумно, решительно. Сделав всего несколько шагов, он оказался рядом и опустился напротив Мэн Яо, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       Свет ламп, скользивший по его чертам, делал их ещё ближе, яснее. Его лицо было совсем рядом, и в привычном спокойствии таилась обжигающая прямота. Сичэнь смотрел в чужие глаза без той мягкой отстранённости, к которой привыкли все вокруг.       — Позови меня по имени, — сказал он уже твёрдо, с напором. Его голос звучал, как требование — неотвратимое, и вместе с тем, как зов, от которого внутри всё сжималось.       Мэн Яо смотрел на него ошарашенно. Такой настойчивый, почти непреклонный — Сичэнь сбивал с толку. Слова застревали в горле, и Яо молчал, не находя, чем ответить. Между ними повисла густая тишина, и казалось, она будет длиться вечно, но её прервал звук за окном.       Сначала — лёгкий шорох, словно кто-то рассыпал пригоршню песка по крыше. Потом — всё отчётливее: мелкий дождь, внезапно хлынувший с небес. Воздух стал влажным, свежим, и в ту же секунду небом прокатился низкий гулкий раскат грома.       — Дождь пошёл, — тихо сказал Мэн Яо, словно сам себе, но в его голосе слышалось странное спокойствие, редкое и непривычное.       За окнами послышались голоса и торопливые шаги — адепты носились туда-сюда, собирая и пряча под навесы уличные украшения, чтобы их не намочило. Всё это наполняло вечер особым ощущением живого, обыденного мира.       Мэн Яо чуть заметно выпрямился, и вместо того чтобы прятать глаза, поднял их прямо на Сичэня. Взгляд его был открытым, а уголки губ дрогнули, и появилась едва уловимая улыбка.       — Можно ли… остаться ещё ненадолго, Хуань? — произнёс он негромко.       Сичэнь замер, будто само обращение лишило его дыхания. В следующую же секунду он сорвался с места, и в его движении не было ни тени колебания. Он резко наклонился вперёд, заключая Мэн Яо в объятия так стремительно, будто боялся, что если замешкается хоть на миг — весь мир развалится. Его руки сжали его крепко, бережно и одновременно отчаянно, прижимая к себе, словно он держал что-то до невозможности драгоценное.       Мэн Яо остался неподвижен, не зная, как принять эту внезапную близость. Но медленно, осторожно, он приподнял руку и провёл ладонью по рукаву Сичэня чуть выше. Движение лёгкое, почти робкое.       Он выдохнул глубоко, будто вместе с этим выдохом позволял себе опустить последние стены, и крепко ухватился обеими руками за чужие плечи — так, словно искал в них опору, без которой невозможно устоять. Он спрятал лицо, уткнувшись в чужую шею, словно желая скрыться от всего мира.       Запах горных трав и сандалового дерева, всегда окружающий Сичэня, мягко обвил его, вплетаясь в тёплое биение сердца под кожей. На миг показалось, что всё вокруг исчезло, сузившись до этого ритма и этого тепла.       — Оставайся. Оставайся сколько пожелаешь, — шепотом проговорил Сичэнь.

***

      Лишь под утро дождь окончательно стих. С крыш ещё скатывались редкие капли, падая на каменные ступени и деревянные коридоры, отзываясь размеренным звуком. Мир пробуждался медленно: первые лучи солнца только начинали золотить верхушки гор, а робкое чириканье птиц едва касалось утреннего воздуха.       В комнате главы клана Лань царил полумрак, наполненный ровным дыханием. Сичэнь сидел почти недвижно — на его коленях устроился Мэн Яо, уснувший так естественно, словно только здесь и только так, он мог найти покой. Его дыхание было лёгким и ровным, а длинные ресницы отбрасывали мягкую тень на бледную кожу.       В ладони Яо всё ещё была зажата белая лобная лента — так крепко. В этой тонкой ткани он держал нечто большее: уверенность, которую всегда искал, и то редкое чувство защищённости.       Сичэнь наклонился чуть ниже, поправил сползшее одеяло и осторожно укрыл Яо, оберегая его не только от прохлады раннего утра, но и от всех теней, что когда-либо преследовали. Его пальцы задержались на краю ткани, а взгляд — на лице, таком безмятежном во сне.       Он позволил себе тихий, невесомый вздох и, склонив голову, слушал ровное дыхание, словно чужой сон дарил и ему редкое чувство уюта и защищённости.

«Одно из правил Гу Су Лань гласит: никому, кроме родителей, супругов или предназначенного судьбой человека, нельзя снимать лобную ленту владельца».