KING FOR A DAY

      Блядская жеманная улыбка Чхве Даён раздражает до скрежета зубов, но Чимин усиленно держит себя в руках.              Девчонок он не бьёт. А вот парней — готов сегодня впервые этим заняться. Уверен, что получится с особой жестокостью. С учётом того, что первой его жертвой падёт парень, бессовестно вызывающий подобные блядские улыбки на натянуто милых мордашках не своих партнёров.              Кокетливо улыбается почему-то Даён, да ещё накручивает на палец длинный локон из укладки, наверняка созданной с помощью какого-нибудь там Дайсона. Но тот, кто вызвал в первокурснице уверенность в собственной неприкосновенности и внушил веру в себя, встречается так-то с Чимином.              Длинных локонов и дорогущих фенов у него нет. Зато есть прилюдно и не в первый раз флиртующий с малознакомой девчонкой бойфренд, в потенциале бывший и в скорых планах изувеченный.              — Ильхун-хён, милый, — Чимин елейным голосом зовёт своего пока ещё целого и невредимого парня, как только, с трудом ослабив кулаки, подбегает к этим двоим.              Подслушать то, что могло бы вызвать у Даён блядскую улыбку, не удалось. И не потому что они оба, завидев кишащего яростью и намерениями проклясть каждого до пятого поколения Чимина, замолкли в страхе и ожидании кары.              Ильхун ничего и не говорил.              Он тупо пялился на первый девичий размер, который не дал бы форы грудным мышцам самого Чимина.              — Ты Даём, да? — обращается он к девушке, чья улыбка из блядского режима вмиг переключилась на недовольный оскал.              — Даён, — пытаются его исправить, и Чимин до боли сжимает ладонь Ильхуна, которому не чужие имена исправлять бы, а своё потаскушье поведение.              — Ась? — деланно вопрошает он, часто хлопая ресницами и широко улыбаясь во все зубы, что готовы вцепиться в шею Ильхуна, оторвать от него кусок и выплюнуть эту мерзость в Даён, чтобы подавилась насмерть.              — Меня зовут Чхве Даён, сонбэ, — неловко представляется первокурсница, которая либо тупая пиздец и ни хуя не знает о том, что этот дебил рядом уже полтора года как занят и вообще-то всегда позиционировал себя гейским геем. Или же хитрая донельзя, что Чимину бы послать куда подальше Ильхуна и подружиться с этой девчонкой, дабы создать с ней мизандрическую коалицию против мужланов-шлюханов, которым права да хуи бы пообрывать.              «Мне поебать, как тебя там вызывают», — так и крутится на кончике языка, который Чимин высовывает, чтобы смочить иссыхающие без постоянного нанесения бальзама губы. Или без частых поцелуев со своим парнем, к которому он демонстративно вместо слов и присасывается.              Очень смачно и развязно. А ещё болезненно, судя по тому, как Ильхун заныл в момент, когда Чимин сжал ладонями его щёки, намереваясь разломать руками его пустую черепушку.              Прилюдно метить свою территорию нет в инстинктах Чимина, воспитанного приличным и уважающим устои социального поведения молодым геем. Однако, казалось бы, весь универ в курсе того, что капитан их волейбольной команды стопроцентный гомосексуал. Казалось бы, и сам Ильхун в курсе этого. А Даён-то внешне на томбоя непохожа, чтобы он смог как-то спутать её с худощавым твинком в юбке.              Но даже это ему не оправдание, оттого злость и обида на Ильхуна не отходят до следующего дня.              — Я готов поставить свою жопу на то, что не подойди я тогда к ним, они без стыда зализались бы прямо в коридоре! — утверждает Чимин, не устав обсасывать эту тему с лучшим другом, который в силу своего покладистого характера не показывает того, как его эта самая тема задолбала.              Поэтому Чимин и спасает его в благодарность от очередной угрозы удушья и часто хлопает конвульсивно закашлявшегося Чонгука по спине.              — Ну не получается у тебя это курить, блять. Купи себе электронку! — заботливо ворчит он и закатывает глаза, когда его жёстко игнорят и вновь присасываются губами к фильтру сигареты, чтобы затянуться в дохулионный раз.              — Тэхён-сонбэ не курит электронку, — капризно бубнит Чонгук, кашляя уже не так громко, а скорее в себя, лишь бы и без того разозлённый Чимин ещё сильнее не разозлился на него за то, что такой неумелыш. — Вот научусь нормально пыхтеть сигаретами, и мы с ним типа случайно столкнёмся в курилке, а потом… ну… ну всё то самое, — мечтательно произносит он, точнее силится это сделать, завершая каждое слово коротким пугливым кашлем.              Но Чимин, благосклонно утаивающий то, что это всё не так работает, ребёнок, его понимает. Оттого и не ругает больше, а беспокойно хмурится, продолжая держать руку на широкой мускулистой спине на экстренный случай. Делать дыхание рот в рот тоже готов, но ему приятнее колошматить необъятную спину друга, потому что на её месте он представляет рожу Ильхуна.              — Вы теперь расстанетесь, хён? — интересуется Чонгук, как если бы ощутил то, что похлопывания по спине предназначены одному конкретному капитану волейбольной команды. — Я, кстати, нередко вижу Даён ошивающейся рядом с девчонками нашей группы поддержки. Кажется, вступить хочет, а значит, видеться они будут часто.              Чимин тяжело вздыхает, не торопясь нападать на Чонгука за то, что умолчал об этом. Когда он начинал отношения с Ильхуном, он не собирался превращаться в ревнивую истеричку, что сталкерит своего благоверного и кислотой в лицо отгоняет всяких беспринципных стервятниц. Он хотел любви, романтики и, может, совместный быт после выпуска.              Получил пока желание мстить, убивать и научиться бесследно прятать трупы в лесу у кампуса.              — Так он этого и хочет. Чтобы я его сам бросил, а он, типа расстроенный, съебался исследовать свою бисексуальность, — задумчиво бормочет Чимин, застыв взглядом в сторону университетского спортзала, из дверей которого постепенно выходят игроки баскетбольной команды. — Хочу сделать то, что взбесит его так, как бешусь сейчас я. Чтобы от злости у него уши горели настолько, чтоб аж расплавились и отпали. Чтобы он лопнул от того, что ни хрена не может воспрепятствовать этому. Хочу, чтобы у него кожа покрылась ожоговыми язвочками и…              — Я понял-понял, хён, ты хочешь возмездия, — с отвращением в округлившихся глазах шепчет Чонгук и пару раз без натуги и долго затягивается сигаретой от накрывшего его ужаса. — Есть идеи?              — Нет, но… — начинает было Чимин и, не моргая, таращится на одну точку перед собой.              Но его резко и, чёрт его дери, больно перебивает друг, который сильно и много раз шлёпает его по плечу, аки заражённый бешенством кролик лапкой по траве.              — Идёт-идёт, он идёт. Хён, сделай вид, что я курю, — тараторит Чонгук, заметно покрасневший, и не из-за того, что еле дышит из-за отравившего лёгкие никотина, а потому что к курилке подходит его краш.              — И что я, по-твоему, должен, блять, сделать для этого? — сердито шепчет Чимин, поглаживая по ощущениям (а скорее, по их отсутствию) атрофировавшееся место удара, и понимает, что точка, на которую он неосознанно пялился, пока углублялся во внутренний мозговой штурм, тоже приближается к ним.              — …Юнхо нужно отработать бросок с трёхочковой дуги. Надо будет потренироваться с ним, пока я тут, а то в следующем семестре ты замаешься с ним, — вытирая свисающим с шеи полотенцем пот с лица, говорит капитан баскетбольной команды, пока как помощник капитана ищет в кармане куртки то самое, из-за чего Чонгук краснеет всё сильнее и, кажется, в этот раз точно не из-за влюблённости во второго.              Чимин поднимает руку, чтобы пару раз хлопнуть его по спине, как старый телевизор с помехами, но так и зависает с нею в воздухе. Потому что в голове извергается та самая идея, которая заставила бы Ильхуна харкать кровью от злости.              Потому что единственное, что тот ненавидит сильнее всего, встаёт у противоположной стеклянной стенки не особо большой курилки и затягивается переданной ему Тэхёном сигаретой.              — Привет, Юнги-сонбэ, — смело здоровается Чимин и, не глядя, хлопает всё же закашлявшегося Чонгука по спине.              Сам удивляется не меньше, потому что обращается не к крашу лучшего друга, из-за которого у него сократилась жизнь на десяток лет из-за пассивного курения. А ко вскинувшему в удивлении брови заклятому врагу своего бойфренда.              — Как прошла тренировка?              Юнги, не сумевший скрыть лучистого охуевания, промазывает и пару раз толкается фильтром сигареты в свой подбородок. А Тэхён обжигается огнём зажигалки и нарушает повисшую тишину шипением и тихим матом.              Чонгук всё так же кашляет. Может, чуть хуже, чем минутами ранее, что пора бы начать переживать за его жизнь.              Но Чимин продолжает приторно улыбаться закрытой улыбкой и делает её ещё более широкой, когда сигарета Юнги наконец находит его сомкнутые в полоску губы. Брови сонбэ постепенно меняют форму из положения домиком с привидениями и хмурятся.              Ну как обычно. Чимин видел этого парня лишь в его мрачном и злом настроении.              А именно таким оно становится и у Юнги, и у Ильхуна, когда эти двое случайно сталкиваются где-нибудь в коридоре, в столовой или перед дверью единственного в кампусе спортзала, время на тренировки в котором им приходится вырывать когтями и клыками с помощью громогласных споров и нередко драк. Даже если всё согласовано заранее с университетской администрацией, которой только на руку, когда их две спортивные команды соревнуются между собой, поскольку конкуренция за звание лучшей мотивирует её игроков в фарш разъёбывать задницы своих соперников.              Чимину, не раз становившемуся свидетелем того, как его бойфренд буквально на глазах меняет оттенок кожи от телесного в зелёный, на самом-то деле похуй было всегда на их четырёхлетнюю вражду. А сейчас вот внезапно не похуй, ведь он же может паскудно воспользоваться ею ради утихомиривания своей обиды.              И пусть он никогда лично не общался с Юнги, а просто стоял в сторонке и изучал свой нюд-маникюр, когда эти двое словесно мерились членами или разукрашивали друг другу перекошенные в ненависти лица в алые оттенки, Чимин не перестаёт дружелюбно улыбаться так и не ответившему ему парню.              — Хорошо попадается в очко, хм? — игривым тоном интересуется он следом без намерения уколоть сарказмом, но голос почему-то звучит издевательски.              И Юнги, вероятно чувствуя это, поглядывает на коротко пожимающего плечами Тэхёна, который словно бы ментально отвечает ему: «Чувак, я сам херею».              Тем временем переставший кашлять Чонгук щиплет пальцами бок Чимина. Ну хоть не пах. А скручивать соски, до боли и без намёка на секс, было бы слишком стрёмно. И Чимин не останавливается и делает к Юнги ещё один шаг.              — Возьмёшь меня к себе в команду, Юнги-сонбэ? — спрашивает он, когда встаёт напротив и всматривается глаза в глаза, подмечая, что у Юнги они не такие уж и злые, какими могут быть брови. Да и лицо вообще миловидное и излучающее безопасность, когда в поле его зрения не находится Сон Ильхун.              Поэтому Чимин смелеет дохульзя, что добавляет на самом деле не носившее в себе ни капли злорадства:              — Судя по тому, что такой коротыш стал капитаном команды, мой рост не должен мне в этом помешать, не так ли?              Чимин запоздало понимает, что ляпнул и что это что-то не комплимент, когда Тэхён громко прыскает в кулак от смеха и слегка закашливается. Натренированная на этом деле рука Чимина хочет рефлекторно потянуться к его спине, чтобы похлопать и попросить его свалить из курилки вместе с его не умеющим курить лучшим другом, однако Чонгук успевает сделать это первым.              — В-в нашей команде… н-нет мест, — слегка заикаясь, но с восхитительной безэмоциональностью бурчит Юнги после долгой тишины, нарушаемой громкими хлопками нервной и сильной не по годам ладони и глухими стонами боли, через которые проскакивает смущённое: «Спасибо-спасибо, перестань меня бить, пожалуйста».              План, не успевший пустить корни в голове Чимина и обрасти прочным стволом, увядает, едва он, посеяв зерно, поливает его водой. И, смотря уже в чуть сгорбленную спину спешно уходящего Юнги, Чимин поочерёдно жуёт губы, думая о том, что он обязан будет оживить этот зомби-сорняк в своей башке.              — Уверен, для тебя мы сможем найти место на скамье запасных. Так что, если… — внезапно произносит Тэхён, который запинается на полуслове, чтобы поглазеть на только и умеющего смущённо краснеть и ради разнообразия покашливать Чонгука. — Если хочешь, приходи послезавтра в одиннадцать в спортзал. Может, получится уговорить хёна, — и, бросив контрольный взгляд на удивлённо приоткрывшего рот Чонгука, уходит вслед за своим капитаном.              А всё, что Чимин понимает, он незамедлительно озвучивает вслух:              — Поздравляю, Чонгук-и. Походу, твой краш вкрашился в тебя. Кто ж знал.              

⁂ ⁂ ⁂

      — Я не понимаю твоих намерений, хён, — в который раз ноет Чонгук, идущий вслед за Чимином, но не решающийся сравнять с ним шаг.              И не потому что Чимин практически летит в сторону спортзала в оговорённое время, которое, к слову, баскетбольная команда выбила для тренировок в ущерб тренировкам волейбольной. Чимин уже наслушался вчера ворчаний Ильхуна на эту тему, что аж уши вяли и хотелось в лоб спросить, а Даён он тоже жрёт нервы этим или они с ней не успели дойти до этого этапа своего прилюдного флирта?              — Спортом хочу заниматься, что тут непонятного, — отшучивается Чимин, зная, что это Чонгук не тупенький.              А просто невинен и наивен, раз самостоятельно не допёр до того, что Чимин намеревается взорвать пукан Ильхуна, когда тот узнает, что его парень играет в баскетбол.              — Так давай к нам в волейбол. У нас тоже есть свободные места на скамейке запасных. А если не будет, я тебе ещё одну скамейку притащу! — Чонгук не унимается, и правильно.              Скорее всего, чувствует девственной задницей надвигающийся пиздец, который сожжёт небольшое здание их универа дотла. Ещё и лес у кампуса подпалит. Идеально для человека, которому всё ещё хочется научиться бесследно прятать в нём трупы.              — Волейбол для лузеров, — отмахивается Чимин, зная, на какие кнопки ебашить, и чуть было не ломает себе череп, когда сталкивается лбом с перекаченным плечом друга, подбежавшего к нему так, чтобы перегородить собою путь.              — Возьми свои мерзкие слова назад, хён!              — А айда ты тоже к нам в баскетбольную команду? — предлагает Чимин, не замечая того, что звучит слишком самоуверенно для человека, которого буквально позавчера капитан этой «к нам в баскетбольную команду» завуалированно послал на хуй. — Вот у Ильхуна пригорит, когда его лучший игрок перейдёт во вражеский лагерь. И к Тэхёну ближе будешь. Одни плюсы.              — Н-н-не хочу. Нас же покарает проклятье Ромео и Джульетты, — Чонгук несмело мотает головой, вмиг сдувшись и расслабив свои напрягшиеся мышцы.              Он боязливо оглядывается в сторону двери в спортзал и не решается даже пройти следом за Чимином, который равнодушно пожимает плечами и обдумывает в голове уже очередной план по ментальному убийству бойфренда.              Потому что первый он всё там же, в своей озолочённой за гениальность черепушке, уже успешно выполнил.              

⁂ ⁂ ⁂

      — У нас всё ещё нет мест. И за день не появилось. И до конца сезона вряд ли появится, — раздражённо отвечает ему Юнги, стоило Чимину выловить его в кучке разодетых в свободные шорты и слабо скрывающие рёбра майки парней. — Попросил бы ты своего тупорылого парня убирать после своих тренировок сетку, заебал, — уложив руки на бока, тихо ворчит он под нос, следя за тем, как пара его сокомандников отодвигают с центра зала переносную волейбольную сетку.              — А, так в этом дело. В моей ориентации, — в нарочитой драматичности охает Чимин, пару раз кивая так, будто понял для себя кое-что важное, что, само собой, не держит в себе: вредно же. — Ты, значит, у нас гомофоб. Вот в чём причина твоего отказа.              — Ч-чего?! — возмущение низким голосом в очередной раз охуевшего Юнги услада для ушей Чимина, что он еле держится от победной ухмылки, которую с рьяным усердием получается превратить в оскорблённую нахмуренность. Добавляет ещё к ней оттенки угрозы нажаловаться декану за то, что в их универе даже спустя четверть двадцать первого века мертва толерантность. — Нет, я… я вообще-то… я… меня не ебёт, с кем ты там ебёшься, вот!              — Так почему для меня нет мест? Я идеально слажен, физически здоров и менталка не хворает. Занимаюсь всю жизнь танцами. Не курю, изредка пью. Ростом не вышел? Так вы тут вроде не двухметровые представители НБА. Да и ты сам же…              — Молчи, балерун, если не хочешь получить место прямиком на больничной койке, — цедит Юнги, сжимая кулаки и сильнее раззадоривая Чимина, гадко хихикающего в прикрывающую рот ладонь. — Команда полностью укомплектована, что ты будешь делать?              — Ну… я могу таскать мячи и подавать воду, — предлагает Чимин, больше спрашивая с неприсущей голосу мольбой в интонации, и ощущает себя немножечко униженно-жалким.              Но он так-то в своей головушке уже в команде, реальность для него не может быть иной.              — У нас для этого уже есть мальчишка на побегушках, — фыркает Юнги и с ожидаемой заносчивостью скрещивает руки на груди, выпячивая разветвление вен, выскакивающее под бледной, натянувшей мышцы кожей.              — Чонгук успел, что ли, к вам записаться? — нервно отшучивается Чимин, сглатывая стремительно накапливающуюся слюну, и поднимает глаза обратно к настороженно супящему брови Юнги, на лице которого очень заторможенно, прям пиздец с какой ленивечьей скоростью начинает проскакивать улыбка.              Сначала кривится один уголок губ. Так, что с усердием внимающий этому Чимин, прочно заткнувшись, прослеживает за её неторопливыми движениями. И дрожит от покрывающих предплечья мурашек, которые разрождаются у него на коже с каждой секундой, что ширится кошачья ухмылка.              Испытующий взгляд так же медленно, сумасводяще и жопосжимательно, сканирует Чимина, на долгие секунды задерживаясь сначала на лице. Затем вальяжно опускается к груди, которую Чимин чуть было не прикрывает скрещёнными руками из-за того, что наполненные неприкрытым коварством и намерением полакомиться его плотью глаза заставляют чувствовать чужой голод. Настолько, что он одновременно с Юнги опускает взор к своему же паху, дабы проверить, не забыл ли он сегодня надеть штаны.              И если Юнги вместо того, чтобы уделать его на баскетбольном поле, решил унизить Чимина тем, что рассматривает с подозрительной заинтересованностью, то, наверное, стоило бы убежать отсюда как можно дальше, наплакаться Чонгуку, наябедничать Ильхуну и нажаловаться декану за визуальное изнасилование, от которого опасно забурлило в нижней части слабого духом туловища.              — Ты же понимаешь, что если я соглашусь тебя взять, ты станешь полноценной частью команды? Даже если не будешь играть, тебе придётся присутствовать на тренировках, делить общую душевую, общаться там, обедать вместе, чтобы стать ближе? — говорит наконец Юнги, явно нащупывая почву и явно надеясь, что разрыхлил её настолько, что Чимин испугается и убежит, боязливо придерживая задницу в защите. — И нередко ехать с нами на соревнования в другие университеты. И там ты…              — Там я буду отсасывать твоим игрокам для снятия стресса перед играми, — неосознанно вырывается из пустоголового рта Чимина, прежде чем он успевает взять себя в руки, потому упомянутый стресс у него происходит прямо сейчас.              И по ощущениям, тут одним минетом уже не отделаешься.              — Ты… ты типа предла…? — судя по надутым щекам и опасно краснеющему лицу, а ещё по сжатым губам и часто раздувающимся ноздрям, Юнги так пытается сдержать хохот, которым по-гиеньи смеются его сузившиеся глаза.              — Молчи, кэп, если не хочешь, чтобы обещанная больничная койка была надолго занята тобой! Я сказал, что не буду никому сосать! — тыча в него угрожательным указательным пальчиком, который и ребёнка не спугнул бы, прикрикивает Чимин в ответ и громче приличного.              Пусть он и отчётливо помнит, что забыл произнести вслух такое жизненно важное «не» перед «буду» или хотя бы добавить вопросительно-саркастичной интонации в высранное его ртом предложение.              — Эм… — басовитым напоминанием о том, где они и ради чего тут собрались, становится проходящий мимо Тэхён, который лишь одним выражением охуевшего лица показывает своё нежелание участвовать в данной беседе, что мигом разворачивается к ним спиной и возвращается к ждущим начала тренировки игрокам.              Ни Чимин, ни сам капитан команды даже не смотрят в их сторону, потому что у них ведутся переговоры, которые ещё чуть-чуть и скоро свернут в ебануто-больной флирт. И не тот самый, из-за которого Чимин в первую очередь припёрся в спортзал и унижается перед ухмыляющимся баскетболистом, а что-то похуже и опаснее.              Что-то, что и не закопаешь потом в лесу у кампуса.              — Говоришь, танцами занимаешься? — после недолгой и мучительно неловкой паузы, за которую у Чимина болезненно скручивало во всех позах камасутры желудок, спрашивает Юнги с ярким неверием.              Тем временем зарумянившееся из-за сдержанного ржача лицо возвращает себе сказочную бледноту, а губы опять разжимаются в подобие кривой ухмылки. Проницательный взгляд же изучающих его глаз вмиг превращается в подозрительно вороватый.              И если в голове Юнги усердно функционирует своя собственная группа специалистов, генерирующих идеи, то с Чимином у них чуть больше общего, чем ни хуя. Может, его генераторы будут поумнее, чем у Чимина, который обязательно потом как-нибудь попросит погонять их у себя в голове.              — Декан уже неделями мозги ебёт, что нам нужна своя команда поддержки.              — Я не буду размахивать для вас помпонами, как шлюшка, — рассерженно перебивает его Чимин, вместо слова «шлюшка» выплёвывая имя Чхве Даён. — Ой, то есть шлюшка. Я ж «шлюшка» сказал, да? — лопочет он торопливо в своё оправдание, зардевшись щеками как не в себя.              Но уместное молчание в исполнении Юнги за эти пару диалогов, что нелепым образом зародились между ними за позавчера и сегодня, ещё ни разу не было красноречивым.              — И вообще, мне казалось, что вы, баскетболисты, считаете себя слишком крутыми для того, чтобы вас ещё специально поддерживали чирлидерши.              — А нам не чирлидеры нужны, а талисман команды. Нужен чел, который будет носить костюм и развлекать толпу в перерывах. Справишься, балерун? — хмыкает Юнги, но вернувшаяся на лицо колючая полуулыбка, которая так и застряла на одном только уголке губ, не внушает ничего достойного веры в благие намерения.              И Чимин, который не Чонгук, что наивен и невинен настолько, что не учуял бы в этом подвоха, согласно кивает.              — Конечно. Как лицо кому-то обоссать! — произносит он, протягивая руку для закрепления будущего партнёрства.              — Эм… что? — вырывается озадаченное из вновь невовремя подошедшего к ним Тэхёна, который, всё же решив задержаться рядом, меняет прищур от одного парня к другому и, видимо, на полном серьёзе собирается определить, кто кому будет устраивать золотой дождь.              

⁂ ⁂ ⁂

      Пошлые хлюпанья жадно заглатывающего член рта не удовлетворяют, как раньше. И Чимин старательно думает о сексуальных парнях, чтобы не упало.              Стресс, полученный по окончании переговоров с Юнги, минетом не лечится, он прямо сейчас проверяет это. И задрачивает у себя в голове их сегодняшнюю беседу, по итогу которой он должен завтра утром прийти в раздевалку за своим нарядом.              Какая животинка или чудище будет талисманом у баскетбольной команды, Чимин в душе не ебёт. И старается сейчас не делать каких-либо предположений, потому что мысли о котиках, чей костюм он с удовольствием надел бы, совсем ему не помогают кончить. А вот воспоминания о том, как коварно Юнги улыбался ему, скорее всего, планируя заставить Чимина пожалеть о своей прихоти, — кажется, да.              А может, Юнги не такой тупой, каким его вечно описывает Ильхун, и самостоятельно догадался о причине, по которой бойфренд его заклятого врага захотел к нему подсосаться. Чимину насрать, если его план раскроют.              Ещё лучше.              Он мог бы скооперироваться с Юнги против Ильхуна, который, кстати, так старательно сейчас отсасывает ему, марая колени на жёстком паркете своей душной общажной комнаты, что аж жалко его.              И Чимин расслабленно откидывается на подушку за спиной, ехидно ухмыляясь под нос. Ещё слабо хихикает в потолок, подложив ладони под голову, и наконец изливается в старательный рот, когда представляет себе Юнги, хвалящего Чимина за пронырливость и гениальность.              — Как же я люблю тебе сосать, детка, — довольный проделанной работой, шепчет Ильхун ему в пах после того, как выплюнул в ладонь результаты этой самой работы, за которую Чимин с трудом поставил бы ему тройку. Да и то карандашом.              И ровно столько же ставит себе в уме за то, что кончил он с лицом Мин Юнги под прикрытыми веками.              — Ну да, это тебе не пизду лизать, — со скучающим видом отвечает Чимин, лениво вставая с кровати, чтобы вытереться бумажными салфетками и свалить, пока его не нагнули раком. Поскольку именно это происходит в кульминации заезженного сценария их постельной рутины.              — Хочешь… чтобы я тебя… вылизал? — бормочет Ильхун, услышав совсем не то.              Конкретно свой страшный кошмар, потому что, видите ли, трахать Чимина в тщательно вычищенную жопу ему норм, а плёвый римминг для него — фу, гадость, подайте мирамистин.              Чимин закатывает глаза, с осторожностью так, чтобы они успели потом выкатиться обратно. И натягивает трусы и джинсы, делая это с небрежной торопливостью. Хочется как можно скорее уйти из этой комнаты куда-нибудь на хуй. А лучше к Чонгуку, дабы в который раз его заебать.              Да так жёстко, чтобы тот не выдержал и сумел в итоге убедить Чимина бросить этого никчёмного парня, которому бы из шкафа выйти.              Или зайти и заново выйти, но уже правильно. Чимин не ебёт, как это бывает у геев, которые в двадцать два внезапно осознают, что им интересны ещё и девушки. Сам он ими никогда не увлечётся. Ну если, конечно, какой-нибудь красавчик не переоденется в девчачью школьную форму.              Чимин бездумно смеётся себе под нос, потому что его тупая фантазия, которую, к слову, никто и не просил, рисует для него образ Юнги в женском парике и школьной форме.              Хочется встать перед собственным сознанием и покрутить пальцем у виска с вопросом: «Ты там не охуело, а?» Заказывали красавчика в школьной форме, а не апатичных, зацикленных на баскетболе и — если очень долго убеждать себя в этом — ничуть не красавчиков, которых так-то не ебёт, с кем ебутся геи.              — Слышал, Чхве Даён хочет в вашу группу поддержки. А в спортивные команды можно вступать только после второго курса, да же? — спрашивает Чимин ради отвлечения.              И чтобы это его сознание, которое он огрел бы чем-нибудь тяжёлым, не будь это физически больно, отдохнуло чуток и выпустило на волю его за пару часов задремавшую ярость.              — Впервые слышу об этом, — Ильхун пожимает плечами и, молодец, делает то, что Чимина из прошлого (конкретно тремя днями ранее) хорошо так отвадило бы от обсуждения данной темы.              Он подходит к Чимину вплотную, обхватывает за поясницу, тянет к себе и трётся стояком об его живот со слепящими зрение намёками. Но Чимин свежо-сегодняшний не позволяет даже поцеловать себя в губы и отворачивает голову вбок, так как из лживого рта Ильхуна смердит пиздежом.              — Чонгук же к нам на середине первого курса попал, так что иногда можно сделать исключения, думаю.              — Он попал в волейбольную команду, потому что машина убийства, а не секс-маяк. А ещё потому что тогда я очень вкусно тебе отсосал, чтобы ты, как капитан, замолвил перед деканом словечко, — равнодушно бурчит Чимин с безуспешными попытками отойти как можно подальше, только бы не посмели использовать его покладистость, которая да, существует, ещё как.              И которая была отравлена ровно в ту секунду, когда он почуял запах флирта между Ильхуном и Даён.              И если бы прямо сейчас ему признались в том, что хотят расстаться и начать отношения с девушкой, то Чимину было бы не так обидно. То Чимин не продумывал бы в голове планы. То Чимин, может, не сильно расстроился бы.              Может, немного оскорбился бы из-за задетой мужской гордости, ведь именно во время отношений с ним его гомосексуальный парень открыл свою бисексуальность. Хуже разве что, если тот с концами уйдёт в отряды натуралов, лишь бы после Чимина больше никогда в жизни не сталкиваться с членами и мужскими попами.              — Ну так что, возьмёшь? — обеспокоенно повторяет он, позволяя всё же Ильхуну облизать себе шею, точь-в-точь щенок, не умеющий корейской речью просить корма.              — Тебя? С превеликим удовольствием, — хмыкает тот, не поднимая головы.              — А Чхве Даём?              — Она Даён-н-н, — на автомате исправляет его Ильхун посреди поцелуев в изгиб шеи и всё же осторожно отходит, чтобы вглядеться Чимину в глаза.              В них точатся клинки ассасинов, но Чимин пару раз моргает и прячет их за глазными яблоками. Им рано ещё выходить на публику, пусть пока тренируются.              — В группу поддержки возьмёте её? — подправляет он, невинно хлопая ресницами. И краем глаза подмечает своё отражение в нашкафном зеркале.              А там ни хуя не невинно. Там даже кукла Чаки сам себе синтепон ножом выпотрошил бы от страха.              — Ну это не я решаю так-то, а девчонки, — бубнит Ильхун, почёсывая затылок, и нервно ухмыляется. — Детка, ты меня ревнуешь, что ли? — с внезапным озарением в лице спрашивает следом.              Браво, Чимин даже похлопал бы ему за умение переводить стрелки и метать ими в упор, ведь звучит так самоуверенно и надменно, что отсос баскетболистам в душевых уже не видится Чимину унизительным.              — Да ещё к девушке?              Чимин, скрестив руки на груди, фыркает куда-то в сторону. Важно сейчас не смотреть на самодовольно улыбающуюся харю, вместо которой уже представляет себе широкую спину в предсмертных судорогах кашляющего Чонгука. А жизнь лучшего друга ему так-то важнее бойфренда, это несомненно.              — Не ревную я, — лопочет куда-то в пол Чимин, вот совсем никак не убеждая Ильхуна в этом. — Да ещё к девушке.              — Ну, детка. Иди сюда, — окрылённый тем, что ощутил себя важным и заревнованным, Ильхун хватает его за предплечья, отцепляет от груди и притягивает к своему торсу ради поцелуя с последствиями, которыми опять упирается Чимину в живот.              — Мне нужно идти, — совсем не стараясь скрыть котородневной обиды, произносит Чимин в настырный поцелуй и в этот раз отходит всё же к двери, чтобы уверить в то, что ему по-настоящему пора и он не в обиде.              — Куда? — удивляется Ильхун, не получивший ожидаемого «спасибо» за отсос, и глядит с охуеванием, потому что что-то поменялось.              Что именно, он поймёт очень скоро. А пока:              — Мне нужно к Чонгуку. Делать ему дыхание рот в рот, а то слишком много курит в последнее время.              

⁂ ⁂ ⁂

      Ростовая кукла с искусственным мехом вырвиглазно-жёлтого цвета вызывает у Чимина тошноту и головную боль. Боль соразмерно круглой пенопластовой голове этой самой куклы, которая, не мигая, смотрит сейчас ему прямо в душу своими большими чёрными глазами с сеточками на месте для зрачков и по-кретински улыбается мягким оранжевым поролоновым клювом.              И если бы не баскетбольная форма, разложенная на скамейке рядом, то Чимин не поверил бы, что он стоит сейчас в раздевалке спортзала около молча кивающего костюму капитана команды.              — В нашей столовке намечается неделя KFC, и мне нужно сие мероприятие как-то пропиарить? — спрашивает всё же Чимин на всякий случай, не веря в то, что талисманом команды является это.              — Нет, это твоя командная форма, — удовлетворённо отвечает Юнги, увеличивая размах своих одобрительных кивков. Удовлетворён он, само собой, выкинутой шалостью. — Это новый маскот баскетбольной команды.              — Ваша команда называется «Недоразвитые Петушары», что ли? — интересуется Чимин.              Опять же для справки, потому что, честно, никогда не видел ни одну баскетбольную игру, так как Ильхун запрещал. И Чимин не помнит на самом деле, как называется его новая команда. Что-то там про фениксов или жёлтых драконов.              — «Золотокрылые Звери», — заметно оскорблённый Юнги бубнит какой-то, по мнению Чимина, оксюморон. Но зря оскорбляется, не ему же щеголять в этом безобразии. — Тэхён придумал, когда пришёл в команду. И всем всегда всё нравилось, а одному балеруну, видите ли, нет. Что же нам делать? — ядовитый сарказм из его губ мог бы сжигать кожу, но Чимин лишь кривит свои в полуулыбке.              Он знает, что его сейчас испытывают. Не чиллящий у себя на небе Иисус или могущественная Вселенная, что хотели бы через кровь, пот и слёзы унижения показать Чимину сласть достигаемых целей. А сам Мин Юнги, наверняка понадеявшийся на то, что на раз-два сейчас избавится от назойливого второкурсника, которому позарез вот надо стать частью его команды.              — Нравится мне. У нашей команды обоссаться какое крутое логичное название, а теперь и талисман, полностью соответствующий нам. Я буду работать с такими гениями, кто ж знал. У меня встал от восхищения, — сверхэмоционально тараторит Чимин, натягивая на лицо свою самую улыбчивую лесть, от которой аж мышцы болят. И не даёт Юнги, сморщившему в недоверии лицо, считать себя единственным участником соревнования за звание лучшего метателя сарказма в данной раздевалке. — Не на того цыплё… тьфу ты! Не на того артиста напал.              Не кидая последних взглядов на Юнги, дабы не видеть на его сытом лице сатисфакции, Чимин подходит к скамейке, на которой самовыпилившимся трупом лежит его новая ипостась. Решает для начала проверить голову, вдруг в ней настолько душно, что это Чимина придётся реанимировать дыханием рот в рот после пары движений.              — И почему, собственно, цыплёнок? В вашем случае золотые крылья могут быть у кого угодно. Я мог бы быть золотокрылой феечкой. Ну или очковой летучей лисицей, раз уж зверями быть принципиально, — тихо ворчит он себе под нос, пока поднимает тяжеловатую башку уродца.              И с тяжёлым вздохом засовывает в тёмную дыру свою собственную с сильной надеждой на то, что не в последний раз видит солнце. А точнее, часто мигающий свет флуоресцентной лампы.              — Это всё, что декан смог нам надобыть за короткий срок. Поговаривают, что у него есть своя кафешка, где подают жареную курочку, и это костюм аниматора, рекламирующего то место, — слышит он голос Юнги как из-под толщи воды. Да и сквозь сетку для глаз видит его на пятьдесят процентов хуже, чем обычно видит без контактных линз или очков.              — Команда волейболистов стопудово его любимчики, — морща нос из-за стрельнувшей в ноздри вони, информирует Чимин об очевидном.              И, вопреки желанию вытащить голову как можно скорее и самолично сжечь её всё там же в лесу, делает вокруг своей оси пару простых танцевальных па, чтобы проверить, не сломается ли у него от них шея.              Было бы неплохо, если бы да и насмерть.              Выплюнутая невзначай шутка Чимина не нравится Юнги. И тот показывает это тем, что даёт ему щелбан по лбу. Не Чимина, а цыплёнка, который, спасибо его мягкой изнутри ткани, защищает от на вид болючего чужого гнева. Но никак не от потери равновесия во время нелебединого пируэта, после которого уже через пару секунд Чимин оказывается на полу.              Ну как на полу.              Между ним и полом есть ещё одно тело, юнгиево. Ноющее, брыкающееся и толкающее Чимина, неповоротливо пытающегося перекатиться на холодный кафель.              Сам он как бы тоже не горит желанием лежать не на своём бойфренде в горизонтальном положении. И реально старается не стать жертвой неловких ситкомовых сцен, где в раздевалку сейчас должен будет войти какой-нибудь Тэхён и застать своего капитана в неоднозначной позе: целующегося с большой головой цыплёнка.              Колено намеревающегося подняться на ноги Чимина, если быть немного честным хотя бы с самим собой, специально задевает промежность Юнги. Отчего тот чуть ли не визжит, но цыпа, становящаяся Чимину хорошим защитником, всё так же оберегает его слух от этой мелодичной предупредительной сирены.              — Да слезь ты с меня. Ты мне нос сломал, придурок! — кричит на него Юнги, сумев в итоге отпихнуть от себя злорадно смеющегося себе в цыплячий колпак Чимина, который, оставив его на полу, ловко выползает из укрытия, чтобы быстро вскочить на ноги и проверить.              — Член, самое главное, не сломал? — с частыми короткими выдохами спрашивает он и опускает глаза вниз к паху Юнги, не поднимаясь с лежачего положения проверяющего пальцами, на месте ли его нос.              Опускал глаза Чимин туда ради шутки, а вот проверить отчего-то захотелось всерьёз. Потому что тонкая синяя ткань шорт плохо справляется со своей задачей в роли одежды, которая создана ради самого главного — не показывать окружающим слишком много лишнего.              То, что у Юнги меж ног затаилась не один и не два дюйма лишнего, подмечается Чимином гулким сглатыванием большого комка слюны.              — Кхм-кхм, мой нос повыше будет, — напоминает Юнги, медленно вставая на ноги, и Чимин послушно поднимает глаза, вспомнив о том, где именно находится якобы сломанная им часть тела.              Покрасневшие щёки, ярко выделяющиеся округлыми пятнами на бледном лице, напоминают Чимину о вчерашнем дне. Когда его с вниманием рассматривали, как оказалось, ради того, чтобы прикинуть, подойдёт ли Чимину по размеру данный костюм, а не ради оценки красоты, о существовании которой её обладатель осведомлён, но не смог не смутиться, наивно решив, что кое-кто захотел визуально ею полакомиться.              — Я, конечно, не доктор, но ничего не сломано. Нос не сломан, кхм, — заразившись кашлем, лопочет Чимин. — Даже синяк не останется, твои фанатки могут не переживать.              — Как бы твои не испереживались, — не оставшись в долгу (знать бы, в каком таком), парирует Юнги. — Надев этот костюм, ты уже не отделаешься, понимаешь это, Чимин? Ильхун-то не против?              — А что? Боишься, что член тебе откусит от злости? — фыркает Чимин и не предпринимает ни одной попытки (поскольку будет холостой) не представлять себе этой картины. — Он мне не хозяин. Я делаю, что хочу.              — Я заметил, — бросает Юнги, вновь напялив на себя кривую полуулыбку, от которой у Чимина, как у собаки Павлова, скоро рефлексы появляться начнут.              Он сильно надеется, что не обильное слюноотделение.              Чимин, устроив внеплановое собрание мыслей у себя в голове на тему того, как перестать бросать уже похабные шутки, на которые Юнги реагирует чересчур адекватно, ничего не отвечает. Он подходит к шкафчикам, рассматривая их, но не ради того, чтобы найти свободный, что так-то несложно понять по присутствующему на замке ключику.              А чтобы узнать, рядом с каким обычно переодевается Юнги, потому что благочестивая фантазия Чимина уже подкидывает ему в мозг сценки, где он стоит возле капитана команды и обменивается с ним шуточками. Даже пару раз шлёпает по его стопроцентно белоснежной заднице скрученным полотенцем, а внезапно ворвавшийся в раздевалку Ильхун становится запланированным свидетелем их фейковой дружбы.              — Поторапливайся и одевайся. Я должен познакомить тебя с командой, — бурчит Юнги, скрещивая руки на груди, но своей неподвижностью никак не показывает Чимину необходимость поскорее расшевелиться, ведь время, данное им на тренировку в спортзале, не резиновое.        Они оба это понимают.       

Они оба помнят, что команда волейболистов ввалится в зал через полтора часа, не позволив баскетболистам занимать её дольше даже на минуту.

Они оба хотят типа случайно столкнуться с её капитаном в этот момент.

             — Кстати, а на каком ты факультете, сонбэ? — интересуется Чимин, и для Юнги это было бы неожиданным вопросом.              А для Чимина норм. Он не любит тишину. Особенно такую интимную, во время которой в полутёмном помещении за закрытыми дверьми и зашторенными окнами он единственный, кто раздевается. А второй стоит, растопырив на ширине плеч худощавые ноги, и, не расслабляя венистых рук на груди, буравит его немигающим нечитаемым выражением.              Чимин не собирался устраивать незапланированный стриптиз всё ещё не своему и в потенциале никогда им не становящемуся парню. Однако любой, ворвавшийся внезапно в раздевалку (читай как предположительно один Ким Тэхён), мог бы об этом подумать.              В действительности же Чимин находит себе пустой шкафчик где-то в центре раздевалки, где такому напыщенному индюку, ой, крылатому зверю, захотелось бы переодеваться, дабы не исчезать из поля зрения своих игроков и вещать им в процессе свои капитанские речи.              Он швыряет в шкафчик свой рюкзак. Коротко выдыхает, как перед стопкой очень крепкой женьшеневой настойки, которую делает его дедушка и втайне от бабушки угощает Чимина с пятнадцати лет. Снимает с себя футболку и стоит почему-то не спиной к следящему за ним, точно тюремный надзиратель или ёбаный извращенец, Юнги, а лицом и затвердевшими сосками вперёд.              И не то чтобы они хотят примагнититься к соскам Юнги, которые, хочешь не хочешь, да видно из-под излишне широкой проймы спортивной майки.              — Ну что, не ответишь, бука? — вспомнив о том, что тишину всё ещё можно заполнить болтовнёй, вновь спрашивает Чимин. И отводит взгляд, когда опускает вниз джинсы.              А ещё, чтобы не ощущать дурацкого неуместного стеснения, ведь ему в этой раздевалке впредь часто придётся переодеваться. И по какой-то неизвестной причине мысль о том, что переодеваться он будет в толпе незнакомых ему парней, волнует Чимина не так сильно, как присутствие Юнги прямо сейчас и каждый последующий раз.              — Думаешь, я пришёл к вам шпионить для Ильхуна? — ухмыляется он, опустившись на корточки, чтобы наскоро распутать шнурки и снять кроссовки. И с замершим в растерянности лицом мигом поднимает глаза, потому что озвученное в шутку кажется ему вполне резонной вещью, из-за которой он мог бы стать не частью команды, а опущенной игрушкой для битья. — Это…              — Я уже догадался, что ты пришёл сюда с целью позлить его, — не сразу отвечает Юнги, на лице которого не дрогнула ни единая мышца.              И Чимин, который сегодня в контактных линзах и который дрелью врезается глазами в лицо над собой, даже сквозь плохое освещение не может не заметить покрасневшие щёки, вертящийся вверх-вниз кадык, напрягшиеся мышцы плеч, мурашки на светлой коже и вздыбленные волоски на руках. Что там ниже, Чимин уже не смотрит. Даёт себе ментальными шлепками по глазным яблокам, чтобы не смели даже.              Дать бы ровно такую же поучительную оплеуху по языку. Поскольку:              — А прикинь, он войдёт сейчас в раздевалку и застанет меня в такой неоднозначной позе перед тобой, — хихикает Чимин, кидая короткий взгляд в сторону двери за спиной Юнги. — «О да, капитан Юнги-хён. Какой же у тебя сочный член, я не могу-у-у, ммм», — наигранно стонет он, на полтона повысив голос, и когда-нибудь доиграется, раз не выбесил этого парня за первые два дня их полоумной коммуникации.              — Журналистика, — говорят ему совсем не то. И даже по ебалу не дают, а, чёрт дери, честно отвечают на заданный ранее вопрос о факультете. — И я дополнительно изучаю программы спортивной журналистики, — добавляют ещё так, как если бы это не Чимин встречается с заклятым врагом отвечающего и вполне себе может оказаться засланным шпионом.              Потому что Юнги звучит искренне, без лукавства и сарказма, с каждым плевком становящимся Чимину сладким. Словно они в самом деле смогли бы каким-то мифическим образом стать хорошими друзьями.              — Круто, — всё, что получается сказать Чимину, когда он резко выпрямляется на месте и, надавливая на задники, выпихивает ноги из кроссовок. — А я вот на факультете культурологии гнию, — даёт он взамен за то, что не проигнорили. — Да-да, не молчи, скажи, какой я некультурный, — кисло усмехается, заметив то, как скептично дёрнулась бровь Юнги, который даже слегка улыбнулся ему.              Но не с помыслом и вправду бросить какую-нибудь колкость, а… а хуй его знает зачем. Однако Чимина это смущает, и он, повернувшись боком, наконец достаёт из рюкзака свою спортивную форму.              Ну как спортивную — танцевальную.              Простая хлопковая футболка надевается с лёгкостью. А вот облегающее чёрное трико, которое, когда он бросал его в рюкзак с намерением надеть под костюм, не должен был никто видеть, не хочет надеваться. И не только потому, что ноги и яйца вспотели и мешают тонкой ткани плавно проскользить по коже. А потому что у Юнги тот самый взгляд.              Чимин в своей картотеке взглядов назвал его как «Юнги, пытающийся сдержать гогот». В него не в первый раз бросаются этой карточкой.              — Ты же не думал, я это на голое тело напялю? — отвечает Чимин на никем не заданный вопрос.              — Я вообще не верил в то, что это кто-то напялит, — еле внятно бормочет Юнги сквозь сжатые губы, разожми он которые, Чимин уверен, из него вырвется индюшачий ржач. — Я надеюсь, на поле ты не собираешься устраивать цыплячий балет?              И сто́ит отдать ему должное за старания не рассмеяться в голосину. Лишь за них одних Чимин и не раскрашивает его покрасневшее лицо в более густой бордовый.              — Я исполняю не балет, — нахохлившись, изрекает Чимин через плечо и, чуть согнувшись в коленях, подпрыгивает на месте, чтобы трико уселось на него ткань к коже. — А модерн и прочие современные жанры. И от моих скиллов у людей челюсть отвисает, а член, наоборот, не провисает ни на секунду, — с заумным выражением лица информирует дальше, шумно захлопнув дверцу шкафчика, что аж соседние дребезжат, чем затыкают наконец пыхтение Юнги.              И Чимин, повернувшись к нему лицом, понимает, заткнулся тот не потому, что ему перестало быть смешно и стало страшно.              А потому что неотрывно пялился на его задницу.              То, что она у Чимина заебись, Чимин знает и не забывает, так часто ему об этом напоминают. Особенно его бойфренд, в количестве одна штука. Но того, что ценителем его горячих булок, от одного взгляда на которые толстеешь сразу на десять килограммов из-за набравшейся в рот слюны, мог бы стать капитан баскетбольной команды, не ебущий, с чем ебутся геи, и хуй его знает какой ориентации, Чимин не ожидал.              — Я тут, если что, — он щёлкает пару раз пальцами перед своим лицом, привлекая к нему чужой неотрывный взор, который, даже когда Чимин поворачивается к шкафчику задом, а к Юнги — пахом, не поднимается. — Поможешь надеть это убожество? — просит он вместо того, чтобы уличить Юнги в том, что пялился туда, куда не приглашали пялиться.              Так как самомнение летит к высокому потолку на золотых крыльях и вот-вот вырвется наружу шаловливой улыбкой и спесивым вопросом: «Понравилась выпечка на витрине?»              Улыбке всё же быть, но смущённой, ведь Юнги коротко кивает. Без каких-нибудь там «ебись с этим сам, раз вызвался». И надо полагать, их команде в действительности нужен козёл, ой, то есть цыплёнок отпущения, который щеголял бы в этой ростовой кукле за бесплатно и без строгой анонимности.              — Я вчера вечером придумал пару танцевальных движений, — говорит Чимин, когда подходит к скамейке и просовывает ноги в пушистые куриные ступни, выглядящие как заказанные из Китая смешные плюшевые оранжевые тапочки в форме сапожек.              Размерчик на удивление попадает по ноге Чимина, а изнутри ощущаются вполне мягкими и удобными, что он хотел бы даже расплакаться от счастья. Не каждый же день можно найти настолько комфортную обувь на свои лапки.              — Но придётся придумать новые, конечно. Ведь кое-кто не сказал мне, что я буду не орлом, а цыплёнком, — засовывая ноги в штанины туловища, добавляет он следом не без укора, на который никак не реагируют, потому что они с Юнги всё ещё не друзья.              А ещё потому что Юнги слишком сосредоточенно помогает Чимину просунуть руки в крылья так, чтобы его не перекрутило от неудобства и чтобы слёзы у него пошли уже не от боли.              — Слушай, а у тебя реально не будет проблем с Ильхуном из-за этого? — интересуется Юнги неожиданно в момент, когда Чимину осталось только застегнуть молнию и напялить цыплячью голову перед тем, как эти проблемы его настигнут.              — Ты же сам понял, что я тут ради этих самых проблем, — в лукавой манере отвечает Чимин и крупно вздрагивает, когда кончики тонких пальцев касаются его поясницы.              На нём, само собой, хлопковая футболка. А пальцы Юнги на Чимине. То есть не на Чимине, а на молнии, которая начинается в крайне опасном месте, то бишь на копчике чуть выше изученных взором ягодиц.              Но тело реагирует само по себе, не он ему господин. Даже если по факту и он.              И мурашки всё равно оседают на плечах и руках невесомой шалью, сто́ит язычку молнии со специфичным звуком и излюбленной Юнги ленивечьей скоростью подняться вдоль позвоночника, когда как пальцы всё продолжают касаться еле ощутимо спины, всё равно умудряясь как-то прошибать Чимина высоковольтным разрядом тока.              — Странный ты. И ваши с ним отношения, — тихо произносит Юнги, коротко откашливая хрип в голосе. — И под странностью я не имею в виду то, что вы оба парни, — спешно добавляет, но Чимин не успел зацепиться за это вниманием.              Ему самому так-то странна лишь собственная реакция на то, как Юнги застёгивает ему костюм: то ли с опаской его испортить, то ли с осторожностью не причинить Чимину дискомфорт резкими движениями.              — Если Ильхун-хён, увидев меня в этом, расквасит тебе лицо, ты не разозлишься? — игриво спрашивает Чимин, хорошо понимая, что и кому ляпнул.              Но он никогда не умел красиво излагаться в неловкие моменты. Юнги стоило бы привыкнуть и смириться с ним таким за пару дней.              — Почему в петуха, тьфу ты, в цыплёнка наряжаешься ты, а отдуваться за это мне? — звучит за спиной тихо-возмущённое вместе с финальным вжиком молнии.              И Чимин одним махом поворачивается к нему, плутовато улыбается уголком губ и машет крылышком перед своим лицом, намекая. А следом и озвучивая, потому что тугодумят тут нещадно:              — Ты видел мой прекрасный сдобный фейс? Его не ударяли ничем тяжелее лепестка розы.              Юнги недолго смотрит на него в какой-то глубоко-философской задумчивости, что Чимину хочется забрать измышление о его тугодумности, пока тот не бормочет непонятно то ли шутливое, то ли приглашающее:              — А губами?              Рефлекторный шаг назад происходит сам по себе. И делает его отчего-то не Чимин, который застывает античной статуей с окаменевшим выражением кропотливо изваянного лица, а Юнги. Чимин чувствует себя виноватым. Видимо, тупорылость бескостного языка заразная вещь, и, видимо, заражаются ею не поцелуями, как логично можно было бы подумать.              — У меня есть парень, — запоздало отвечает Чимин, будто не этот самый парень является причиной их такого ебанутого знакомства.              Говорит так, будто оправдывается. Будто предложили проверить, больно ли станет, ударь Юнги Чимина губами.              — Очевидно же, что «ударяли», — всё же уточняет он. И зачем-то уточняет дальше и детальнее: — И не только лицо, но и шею, туловище, руки, ноги и, конечно же, чле…              Ему не дают досказать, поскольку Юнги внезапно поднимает голову цыплёнка. И не успевает Чимин завершить предложение, как ему на голову её с идеальной меткостью насаживают. Задом наперёд, потому что видит он ни хуя.              А Юнги совсем не торопится покрутить голову костюма вокруг его шеи. Точно боится свернуть её ему случайно. Или просто в таком смятении, что хочет недолго пореветь из-за проживаемого испанского стыда, пока Чимин не видит.              — Алё, блять, — всё же напоминает Чимин, которому становится невыносимо сложно дышать. Но старается не паниковать, а лишь скрещивает руки на груди и глухо топает куриной лапкой по полу в ожидании. — Сними. Мне ещё форму вашу ебанутую надевать! Или ты… — на этих словах зрение вновь лицезрит свет. А конкретно: озадаченное лицо насупившегося Юнги, — или ты хочешь, чтобы эта цыпа выступала голой? — ухмыляется Чимин так, словно мало им на сегодня неловкостей и взаимных попыток смутить друг друга до красных рож и жоп.              И прижимает одну ладонь поперёк груди, а другой прячет пах, встав в позу застеснявшейся тянки. А Юнги, нет чтобы ебануть всё же разок Чимина хотя бы в живот, раз у него моська такая невъебаемая, громко хохочет, оголяя розоватые дёсны и откидывая голову назад.              Чимин, тяжко сглатывая комки слюны, молча и с непризнаваемым восхищением наблюдает за тем, как ржёт этот недоумок. Аж жалко, что все предыдущие попытки Юнги сдержать хохот увенчивались успехом. Потому что какая всё же жестокость прятать и скрывать от мира такой заразительный смех, вызывающий у Чимина широкую горделивую улыбку, мол, это я его создал.              — Ну всё, хватит паясничать, культуролог. Заканчивай одеваться и выходи к команде. Мы пока с парнями обсудим план тренировки, — произносит Юнги, вдоволь насмеявшись.              — Подожди-подожди, — Чимин, коротко помотав головой и отряхивая непонятное наваждение, машинально хватает пальцами его запястье и останавливает.              Хотя Юнги никуда не убегал. Он продолжал стоять на том же самом месте, рядом с Чимином.              — А как мы назовём нашего новорождённого пернатыша?              Нет, Чимина никак не смущает ни местоимения «мы» и «наш», ни уж тем более слово «новорождённый», сказанное так, словно рождалась эта цыпа в смешении их с Юнги сперматозоидов.              — Придумай что-нибудь сам. Ты же теперь часть команды, — пожимает плечами Юнги, которого, так же, ничего, походу, не смущает.              И, засунув ладони в широкие карманы шорт, он поворачивается спиной к Чимину, уже с алармом собирающему в голове своих небезызвестных специалистов-идейщиков, и выходит из раздевалки.              

⁂ ⁂ ⁂

      — Псст… сонбэ, — прячущийся за трибунами Чимин шёпотом зовёт стоящего на краю кривой шеренги помощника капитана, который внимательно вслушивается в то, что им втирает там Юнги.              Но Чимину поебать на мотивационные наставления. У него тут важные пробы перед потенциальными сокомандниками, а как артист он обязан быть незабываемым.              — Тэхён-сонбэ! — опять зовёт он, напрягая связки так, чтобы его шипящий шёпот звучал как крик, но не испортил сюрприз. Однако его всё ещё не слышат. — Ким Тэхён, мать твою! — повторяет в той же громкости на всякий случай, уже понимая, что хуй там отзовутся.              Чимин решает использовать запрещённое оружие, в меткости которого не уверен:              — О, Чонгук, привет, что ты тут делаешь?              И которое стреляет с первой попытки.              Тэхён резво поворачивается к источнику звука, сыгравшего нотами голоса заветное имя. А Чимин закатывает глаза, готовясь забить болт на весь этот маскарад, побежать в общагу за Чонгуком, отсыпающимся перед дневными парами, и вытолкать его прямо в пижаме к ногам Тэхёна, чтобы: «Нате. А теперь ебитесь».              — Сонбэ, иди сюда, — шепчет он вместо этого и, приложив указательный палец, зовёт другой ладонью Тэхёна к себе за трибуны.              Помощник капитана, не перебивая из уважения непрекращаемую речь Юнги, ну или потому что тот даже пауз между слов не делает, чтобы кто-то мог хоть что-то вставить, молча, послушно и с непониманием в густых бровях подходит.              — Нет тут Чонгука, — первое, что говорит Чимин, когда Тэхён крадучись подбегает к нему.              И честно хотел бы предложить ему номер друга. Если бы не одно важное «но».              Тэхён обеими, сука, ладонями прикрывает рот и глухо ржёт, как заражённая бешенством чайка. Не пытается, как некоторые, сдержать свой смех из приличия или хотя бы из страха лишиться яиц. Лишается он, разумеется, номера Чонгука. А ведь это Чимин ещё не напялил пока цыплячью голову, что стоит у ног и ждёт своего звёздного часа.              — Когда успокоишься, скажешь? — бурчит Чимин, скрестив руки на груди, и спрашивает в мыслях у самого себя, а может и впрямь ну это всё? И команду, и Ильхуна, и в целом универ этот.              — Ну что ж. Если всем всё ясно, то по местам. Начнём тренировку! — слышится громкое басовитое от Юнги, который с эхом хлопает в ладони пару раз, тормоша игроков.              И Чимин в антиципационной панике поднимается на носочки, чтобы быстро прошептать Тэхёну в ухо и попросить то, что убережёт будущего парня его лучшего друга от раскрошенных яиц.              — Ребят-ребят, стойте, — прикрикивает Тэхён уже спустя минуту, выбежав на центр поля, и поднимает в воздух ладони, чтобы остановить своих сокомандников. — Перед тем, как приступить к тренировке, мы обязаны сделать кое-что важное, — объявляет навеселе, что Чимин, следивший со своего укрытия лишь на половину своих зрительных возможностей, довольно улыбается, ведь Тэхён выглядит как опытный конферансье в Цирке дю Солей, где сейчас продемонстрируют профессиональные акробатические цыплячьи трюки, что хуй кто сумеет дома повторить. — Давайте для начала дружно поприветствуем нашего нового маскота. Встречайте — Сахарок! Сожги это поле своими золотыми крыльями! — рычаще представляет он Чимина, который включает носом на сенсоре телефона музыку, что отыгрывает первые ноты через блютуз в портативную колонку одновременно с отчётливо недоуменным от капитана: «Какой на хуй, блять, Сахарок?»              Четырёхминутный попсовый хип-хоп трек о детском японском супергерое с хлебным лицом уносит Чимина попрыгивающим в центр поля, вокруг которого выстраиваются изумлённые игроки. Те недолго таращатся охуевшими и посмеивающимися, потому что сто́ит Чимину начать пританцовывать бёдрами в такт песне, наращивая амплитуду и скорость движений рук, как парни начинают хлопать.              А кто-то ещё умудряется задорно присвистнуть. Этим кем-то оказывается сидящий на трибунах парень, и Чимин впервые замечает, что на них всё это время сидело несколько студентов, которым, должно быть, разрешено следить за тренировками баскетболистов.              Удивительно.              А вот за тренировками волейболистов строго-настрого запрещено наблюдать. Даже бойфренду капитана волейбольной команды.              Возгласы с трибун и самих приплясывающих вместе с Чимином игроков воодушевляют настолько, что он уже не следит за реакцией Юнги и на бридже песни, не прекращая двигать плечами, подходит к первому ряду сидений, где незнакомая ему девушка озирает приковавшего к себе внимание всего зала персонажа. Хлопая в ладони и подталкивая зрителей повторять за ним, Чимин толкается мягким бедром в её плечо и вызывает у неё стеснительную улыбку, которая с каждым его тычком сияет ярче. В результате он добивается своей миссии, как талисман, и вынуждает её встать на ноги, чтобы отдаться ритму песни и присоединиться к творящемуся на баскетбольной тренировке танцевальному безумию.              И когда до завершения песни остаётся последний припев, Чимин пританцовывающими шажками и активно чередуя подёргивания плеч приближается на своих куриных ножках, подошва которых не даёт ему подскользнуться и ёбнуться из-за взбудораженных движений, к внимательно и с полуулыбкой следившему за ним капитану. Вертя цыплячьей головой, Чимин раскрывает по сторонам руки и, очень широко расставив ноги, короткими прыжками приближается к Юнги. И, на самом деле не подразумевая ничего пошлого, толкает пахом воздух и выгибается торсом на максимум своего артистизма.              Рукоплещущие и развеселившиеся парни громко улюлюкают, свистят и не затихают, даже когда песня заканчивается. А Юнги, уже не скрывающий очаровательной солнечной улыбки, от которой у Чимина, без того вспотевшего за свой перформанс в мохнатой туше, лицо обливается селевым потоком, пару раз хлопает ему и одобрительно кивает.              Непривычно радостный, готовый к большим открытиям и напрочь подзабывший об Ильхуне, Чимин останавливается в паре сантиметров от него. Он быстро снимает с себя цыплячью башку, чтобы отдышаться и вдоволь в чёткой картинке насмотреться таким же непривычно раззадоренным Юнги.              И ещё, чтобы сказать, что он видел, как тот двигал бёдрами. Пускай не думает, что смог скрыть свой талант к танцам от его цепкого куриного взора.              Крики и галдение игроков, а также аплодисменты маленькой публики прекращаются сразу же, когда из-под костюма высовывается взлохмаченная голова Пак Чимина. Кто-то из девушек на трибунах даже звучно охает.              А Чон Хосок, который ходит с Чимином на философию, с испугом в интонации говорит что-то про выебанную за ногу мать.              — Разве «Сахарками» не лошадей называют? — всё ещё улыбаясь, но уже по-озорному, спрашивает Юнги, который зримо туповат, глуховат и слеповат, раз не замечает гробовую тишину, в которую погрузился спортзал.              В нём резонируют тихие помехи из включённой колонки, что громко оповещает на ломанном английском о маленьком заряде энергии и сама же отключается. Наверное, другим баскетболистам хотелось бы повторить за колонкой и отключиться, потому что Чимин слышит медленно нарастающее в громкости перешёптывание и вылавливает слухом режущее уши: «Это же парень Сон Ильхуна».              Чимину остаётся лишь молча пожать плечами на слова Юнги и, на их обоюдное удивление, не найти какой-нибудь вкусно-острой ответки. Поскольку реакция растерявших запал и веселье игроков, с которыми ему так-то взаправду хотелось бы вместе и обедать, и душ принимать, и по соревнованиям ездить, его сильно расстроила.              — Так, слушайте все, — зычным голосом прикрикивает Юнги, обращаясь к своим игрокам.              Да так громко и, как Чимину показалось, слегка сердито, что приходится отойти назад, чтобы сглотнуть слюны и вернуть заложившимся из-за его крика ушам нормальное слышание.              — Это Пак Чимин. И он наш талисман. Ну не он, а Сахарок, чёрт дери, — изрекает он на всё тех же повышенных тонах, пусть его и без крика нормально так все слышат. — Отныне Чимин часть команды, поэтому относимся к нему как к своему. Всем понятно?              — Поня-я-ятно, — подобно ученику яслей, послушно тянет Тэхён и за ним озадаченно-растерянно повторяют уже потише остальные игроки, которые переглядываются между собой и стремаются взглянуть на своего капитана.              А тот и не замечает этого, потому что смотрит почему-то на одного только жующего стеснительно улыбающиеся губы Чимина.              

⁂ ⁂ ⁂

      Тренировки команды за три дня, что Чимин на них присутствует, оказываются изматывающими. И не по причине того, что его заставляли делать круги по полю или вынуждали таскать мячи и воду.              Оказывается, Юнги не врал, и у них реально есть водонос-первокурсник, который им даже полотенца приносит, чтобы пот вытереть. Не сам, конечно. Хотя, когда этот высокий и широкоплечий паренёк однажды попытался прикоснуться полотенцем лба Юнги, тот его одним лишь суровым прищуром вынудил убежать прочь восвояси в тёмную пещеру. То есть под трибуны.              Чимин же обычно сидит в первом ряду в своём костюме, поглаживает красный цыплячий хохолок из фетра и пытается самостоятельно вникнуть в правила игры.              Потому что забыл сказать Юнги о том, что не ебёт в них ни хуя.              Один раз даже невовремя вскочил на ноги с торжественным возгласом, когда Тэхён забил гол в корзину (или как там в баскетболе называют голы). Чимин понял, что не должен был, и это не есть что-то хорошее, когда Юнги сначала одарил его суровым косым взглядом, без повторений вслух заткнувшим маскота на раз-два. А потом перевёл его на Тэхёна, который, судя по последующим словам капитана, сыграл не по продуманной стратегии.              — Слушай, кэп, — Чимин вылавливает Юнги, когда тот наконец объявляет о конце очередной тренировки.              По тому, как один из игроков с облегчением падает коленями на паркетный пол и готовится, видимо, засосать его в благодарность баскетбольному божеству, понятно, что вымотали их изрядно и даже сверх нормы.              Чимину, который чудом избежал этой участи, хочется сделать то же самое за свою удачу.              Не с Юнги, естественно.              — Переодеваемся и обедать, — говорит Юнги до того, как Чимин успевает спиздануть свой вопрос. — И ты с нами, балерун, — чеканит следом без вопросительного знака в своей интонации, и Чимин, забыв, что хотел сказать, послушно кивает, потому что он часть команды.              Ну и что, что вражеской.              О том, что она вражеская, вспоминает он в ту самую секунду, когда дверь в спортзал шумно отворяется и в него по одному заходят парни в одинаковых спортивных футболках без рукавов, облегающих их торсы, и коротких шортах, при особых движениях открывающих отличный вид на натренированные бёдра.              На одни такие Чимин и запал когда-то на первом курсе. И теперь их обладатель, увидев своего пока ещё официального бойфренда в центре поля, надвигается к нему разъярённым зелёным троллем, так как Чимин одет в жёлтое недоразумение и придерживает подмышкой птичью башку.              А по другой его бок стоит самый ненавистный им в этом мире человек.              Чимин очень надеется, что победная улыбка не сияет сейчас на всю его невъебабельную моську, пусть и перекошенная от гнева морда Ильхуна стоила всего того, что он успел наделать.              — Пак Чимин, какого хуя ты тут, блять, делаешь?! — орёт и верещит Ильхун, молниеносно подлетев к Чимину.              Сделал он это с большой лёгкостью, потому что и баскетболисты, и волейболисты мигом отпрыгнули кто куда, лишь бы не столкнуться с этим парнем, который вполне мог бы пройти сквозь и понять это только по ошмёткам мяса на своих плечах.              — Кэп, на завтрашней тренировке я такой танец заебашу. Даже болельщики соперников будут скандировать имя нашей команды, — произносит Чимин театрально, обращаясь к Юнги так, как если бы крик его парня не был слышен аж в соседних корпусах универа.              — У вас завтра тут нет тренировки! — ворчит Ильхун. — Блять! — выплёвывает следом, поняв, что подлетел он к ним не ради напоминания о том, кому декан разрешил на завтра занять на весь день спортзал. — Детка, что это всё значит? — уже тише переспрашивает, дёрганно показывая ладонью на костюм на нём.              Чимину известно, что Ильхун знает, что Чимин в курсе того, как Ильхун не любит игнор.              Но игнор в топе нелюбимых вещей Ильхуна смещается игнором в пользу внимания, отданного Мин Юнги. Чимин убеждается в этом и в коварстве кусает краешек губы, косясь на Юнги, который, видно, что не собирается участвовать в этой постановке и озвучивать незаученные диалоги. Но не убегает, как крыса, а стоически притворяется важной для сюжета декорацией.              — Я вступил в команду баскетболистов талисманом, не видно, что ли? — спокойно отвечает Чимин очевидное, но никоим образом не объясняющее ни мотивов, ни целей, ни того, присутствует ли в нём страх перед чужим гневом. — Меня тут обожают, — добавляет ещё мечтательно-самодовольное и, заместо издевательских смешков и попыток опустить его обратно на землю, ведь цыплята не летают, получает согласный кивок от подошедшего к ним Ким Тэхёна.              — Ты! — несмотря на то, что декорация в идущей пьесе продолжает выполнять свою задачу на ура, то есть молчит и не шевелится, Ильхун обращается именно к ней.              Он тычет пальцем в Юнги, который на его выпад вскидывает брови и чуть наклоняет к плечу голову, безмолвно спрашивая, мол, что, я?              Как будто Ильхуну, неплохо знавшему своего бойфренда, за полтора года их отношений не стало ясно то, что Чимин творит всё, что ему заблагорассудится. И вместо того, чтобы поразмыслить о том, почему это Чимину захотелось конкретно этого, такого незаманчивого, чуть позорящего и глупого, Ильхун решает напасть на Юнги.              — Сука, ты заманил моего парня в свою команду?! — кричит он вместе с поднимающимся к лицу Юнги кулаком.              — Хён, не надо! — Чонгуку, с глобальным испугом следившему за тем, как его лучший друг выводит его капитана из себя, удаётся вовремя перехватить запястье Ильхуна.              Он вступает на защиту Юнги раньше, чем успевает подумать о том, что Ильхун воспримет это за предательство в квадрате. За заговор двух лучших друзей против себя любимого и такого невинного. За причину, по которой его будет жалеть весь универ и утешать в объятиях своего первого размера одна пресловутая Чхве Даён.              Та, к слову, тоже присутствует в спортзале и, вторя эмоциям игроков обеих команд, звучно охает на увиденную сцену. И Чимин, лишь сейчас заметивший её в кругу чирлидерш в форме, которую носят только чирлидерши, заражается чужим бешенством.              Но махать кулаками он не горазд. Ему предпочтительно строить козни, материть за спиной и тщательно обдумывать то, куда пырнуть своими поступками так, чтобы стало пиздец как больно, но не насмерть.              Чимин кладёт свой локоть Юнги на плечо, подмечая про себя то, как это удобно, оказывается, не пытаться дотянуться до чужих широких плеч, например, чонгуковых, чтобы расслабить поступь и свесить на другого половину своего веса. И плевать, что хозяин плеча дёргает им так, требуя отцепиться от него и не усугублять данную ситуацию.              — Ну что, мальчики, пойдёмте принимать душ? В общей душевой. Голыми, — а Чимин не считает, что делает ситуацию какой-либо иной, чем замечательной.              Ему даже мерещится то, как лопается вена, вздувшаяся на красном вспотевшем виске Ильхуна. Кровь аж на ресницы Чимина брызгает, настолько торжествует его воображение. И на этом можно было бы сдать назад ростовую куклу и попрощаться с баскетболистами, но вкус триумфа, а ещё чувство принадлежности к команде — чудесный наркотик.              Чимин не против на него подсесть.              Он, перестав мучить плечо Юнги, на радость молчавшему, но сжимающему губы, аки сдерживающий рык дикий котяра, выпрямляется на месте. Затем кидает Хосоку свою, ну, то есть, цыплячью башку. А тот, пусть и удивившись, покорно ловит её, словно бы они все эти три дня тренировали именно этот бросок. И Чимин, подхватив с обеих сторон за локти своего капитана и помощника капитана, тянет их к выходу.              Хотелось бы сделать это вприпрыжку, ведь за ними, припаянные ногами к полу и с шоком в приоткрытых ртах, следят игроки обеих команд. Кроме Хосока, который послушно плетётся вместе с цыплячьей башкой вслед за ними.              — Привет, Чонгук, — только и успевает произнести Тэхён, выгнув шею к нему назад так, чтобы привлечь к себе внимание первокурсника, что продолжает удерживать капитана волейбольной команды за запястье, как полицейский наручник.              — П-п-при… вет, с-с-сон… бэ, — бубнит тот в ответ, меняя пугливый взгляд от закатывающего глаза Чимина к своему крашу и в конце задерживает его на Ильхуне, который становится ещё более красным и перезрелым.              Чимин еле держится от того, чтобы остаться на ещё чуть-чуть и проследить за тем, когда лицо его бойфренда достигнет жизненного цикла «сгнил».              

⁂ ⁂ ⁂

      — Хорошо мы его, да? — хохочет Чимин, кивая сломавшим тормоза болванчиком, и засовывает в рот ложку с щедрым комком риса.              Привычные диеты и скромность, мешавшая жрать как не в себя в присутствии симпатичных парней, сходит на нет. И не потому, что в числе баскетболистов нет таковых. Аппетит разыгрывается на целый ораторий демонов голода. И даже принятый душ, голым в общей душевой, не унял плескающийся в венах адреналин, из-за которого коленка часто трясётся, а улыбка, провоцируемая шуточками его сокомандников, не сходит с лица.              — Мы? Я вообще молчал, — недоумевает Юнги, в свою очередь не притронувшийся к еде и с момента, как они зашли в столовку, не расслабляющий скрещённых на груди рук.              Кажется, в такой же позе и душ принимал. Чимин так и не смог выловить капитана глазами из-за пара, охватившего единую душевую. Да и из-за непривычки и неловкости очень торопился поскорее смыть с яиц пот, стараясь не особо смотреть на парней, каждый из которых знает, что Чимин по парням.              И не то чтобы у него мог бы на кого-то из них встать. Но вот знают ли они о том, что нет, ни в жизни — он пока не ебёт.              — И был идеален в роли кактуса, — воодушевлённо отвечает Чимин, еле успевая дожевать еду перед тем, как засунуть в рот новую порцию. — В следующий раз постарайся ответить что-нибудь колючее. Не переживай, сонбэ, у тебя много колючек. Ещё вырастут.              — Следующего раза не будет. Я не подписывался на то, чтобы участвовать в ваших брачных играх, — раздражённо бурчит Юнги и чуть вскидывает локти, но всё ещё держит руки скрещёнными, что Чимину хочется протянуть к его предплечью палочки и ткнуть, дабы проверить, не онемели ли они у капитана уже.              Ну, может, он стеснялся попросить кого-нибудь распутать их, мало ли.              — Подписался ровно в тот момент, когда пожал Чимину ладонь и предложил роль маскота, — ухмыляется Тэхён и чуть было не попёрхивается кусочком маринованной редьки, получив от Юнги его фирменный убийственный взгляд.              Чимин на автомате хлопает помощника капитана по сгорбленной спине и укоризненно цокает языком, вновь подумывая о том, чтобы дать Тэхёну номер Чонгука. У них, по всей видимости, много общего.              — И лучше бы она у меня отсохла, — бубнит Юнги, отворачивая голову.              А Чимину становится всё же жаль Юнги, поэтому он позволяет себе очередную наглость, которую ни разу не считает таковой. Он хватает его за предплечье, выпутывает его из крепкого тиска другой руки и безмятежно вглядывается при этом в постепенно охуевающие глаза, которые из размера S становятся сначала M-кой, а когда Чимин вставляет ему в пальцы палочки — сразу XL-кой.              — Поздно уже жалеть, я с вами навсегда. Поэтому ешь давай, — приказывает он мамским тоном.              И смотрит так же, что Хосок, ставший случайным свидетелем их беседы, слушается так, как если бы обращались именно к нему.              — Ты что себ…              — Ешь, сказал. Через пятнадцать минут начнутся пары, а ты мне живой и здоровый нужен, кэп, — цедит Чимин и, насупив брови в нарочитой строгости, прослеживает за тем, как хватка длинных тонких пальцев крепчает вокруг металлических палочек, а сжатые губы вздрагивают и неторопливо открываются.              Благо не ради того, чтобы опять возразить, а чтобы набить рот чем-нибудь съедобным.              Чимин же, давя горделивую лыбу, возвращается к своей трапезе, но уже не пожирает её так ненасытно, потому что подташнивает слегка. Неясно, из-за количества так бездумно слопанной еды или из-за неосознанно озвученного «ты мне нужен, Мин Юнги».              

⁂ ⁂ ⁂

      Затылок больно ударяется об стену коридора общежития. И Чимин, чуть скосив глаза влево, сглатывает в лёгком испуге, ведь ещё бы пара сантиметров, и голова врезалась бы в низко висящий настенный светильник.              К ожидающему его вечером кровавому месиву Чимин так-то был готов. Просто надеялся, что стены будут окрашены в кровь Ильхуна, который и прижал его в пустом коридоре третьего этажа общежития и требует сейчас объяснений.              — И как это понимать, детка? — пока ещё терпеливо спрашивает он, но никак не щадяще сжимает ладонями плечи Чимина, вдавливая его всем телом в стену и вызывая боль, страх и небольшое сожаление о том, что решил непосредственно через баскетболистов осуществить свою неминуемую месть.              Мог бы просто облить его соком в момент, когда в очередной раз увидел бы флиртующим с Чхве Даён.              — Как хочешь, так и понимай. Если не тупой. В чём я начинаю сомневаться, — бросает в ответ Чимин, не показывая ни единой мышцей лица о том смятении чувств, которые бушуют внутри так катастрофично, что даже генераторы идей укрылись у себя в бункере.              — Тебе не хватило драмы в наших отношениях? Я не понимаю, какого хуя ты попёрся в команду к этому мудаку! Может, я уделил тебе недостаточно внимания? Или… ты с ним спишь, да? — наращивая с каждым словом громкость голоса, Ильхун завершает свои слова криком, эхом рикошетящим от стен.              — Ты охуел?! — вскрикивает Чимин и сердито толкает Ильхуна ладонями в грудь, заставляя отшатнуться от себя на пару шагов.              Он рефлекторно готовит кулаки, сжимая их до сильно натянутой кожи, чтобы пролить всё же кровь в этом коридоре в буквальном смысле. Но злится не потому, что его обвинили в измене с тем, под кем он ни в едином кошмаре себя не представил бы.              (То, что мимолётно представил, когда увидел Юнги, одевающегося у своего шкафчика после душа, никто никогда не узнает же.)              — Засунь своё внимание Чхве Даём в пизду, понял?! — визжит Чимин, не выдержав, пусть и не собирался в очередной раз упоминать при Ильхуне это имя. Ведь не хотел, чтобы решили, что Чимин ревнует.              — Она Даён! — в такой же громкости орёт тот, резко надвигаясь, и смотрит сверху вниз совсем не по-сексуальному возбуждённым быком.              Из Чимина вырывается короткий нервный смешок, что аж кулаки автоматом расслабляются. А глаза начинает щипать из-за сдерживаемых тупых слёз, которые вот совсем не вовремя вспомнили о своём функционале успокаивать.              Ведь Чимин успокаиваться не желает.              — Ты ничего не решаешь, да? Пришла первокурсница посреди спортивного сезона в плотно укомплектованную команду поддержки и за пару бесед с тобой стала одной из них, — в размеренном тоне говорит он, не сумев сдержать унизительно искажающую голос вибрацию губ. — Сколько?              — Что, сколько? — единственное, что переспрашивает Ильхун.              Не пытается даже повторно обвинить Чимина в беспочвенной ревности, перевести тему в глупую шутку или отвлечь внезапным минетом посреди коридора. Только озадаченно хмурит густые брови и ждёт, когда завершат вопрос.              — Сколько раз ты её трахнул? — вырывается из Чимина писклявым жалким шёпотом вместе со слезами.              А ещё обещаниями самому себе в мыслях забыть про всё, если Ильхун успокоит его и скажет, что Чимин опять психует на ровном месте. Что Даён так легко попала в команду из-за своих великих гимнастических навыков, богатенькому папе или горячему отсосу декану.              — Д-детка… — заикаясь, отвечает Ильхун вместо оправданий, обвинений или хотя бы похожей истерики, устроенной ему оскорбившимся Чимином.              — Сколько. Сука. Раз.              — Ты же знаешь, что я гей, — лопочет Ильхун, звуча достаточно неуверенно и ничуть себе этим тоном не помогая.              И Чимин хочет было реально успокоиться, потому что да, Сон Ильхун — гей. Чимину логичнее бы ревновать его к волейболистам, чем к милым безобидным девушкам.              Но тот следующими словами полностью стирает свой шанс на амнистию:              — С девчонками же не считается. Для геев это как подрочить…              — Чужой рукой?! — завершает за него Чимин на высоких частотах своего и без того тонкого голоса, что чуть было не убивший его светильник за спиной вполне мог бы треснуть. — То есть ты всё-таки её трахал, да?! — уточняет на всякий случай и хотел бы добавить победное «я так и знал», ведь убеждаться в собственной правоте ему всегда было сладко и приятно.              Но не когда ощущаешь себя в пух и перья разгромленным и проигравшим в битве, в которой изначально были только соперники мужского пола.              Лузерские слёзы начинают свой путь вниз по щекам дальше к губам и подбородку, хоть Ильхун и не решился даже положительно кивнуть. А чему там решаться? Видно же по виноватым глазам и по тому, как молчит и прячет их в пол. Даже не сказал какого-нибудь «один раз не пидорас» или как там должно звучать, когда пидорас делает наоборот.              Для пидораса же с девчонками не считается.              — Ну, хочешь, пару раз переспи с кем-нибудь из наших чирлидерш? Пятнадцать раз, чтобы мы были в расчёте, — добавляет этот доселе глубоко зарытый сокровищник идей и компромиссов.              И Чимин в одном шаге от поисков лопаты, которой огреет без пяти минут бывшего и откопает ею же близко к ядру земли яму в лесу, где изначально планировалось его закопать.              — У меня, в отличие от тебя, не встаёт на девушек, бисексуал ты хренов! — кричит Чимин, не знающий ни единого обидного оскорбления, которым обзывали бы тупых бисексуалов.              И, не сдержавшись, ударяет кулаком Ильхуна в накаченную грудь. Этого становится смертельно мало, и он принимается колошматить обеими руками его торс, надеясь, что тот падёт намертво к его ногам.              Добивается лишь того, что Ильхун плотно смыкает пальцы вокруг его запястий.              Несколько голов, высунувшись из комнат третьего этажа, уже с любопытством наблюдают за громкой перепалкой и наверняка мечтают о том, чтобы по коридору прошёлся продавец попкорна. А одна из таких голов, взлохмаченная и обеспокоенная, принадлежит Чонгуку, который босыми ногами выходит из их общей с Чимином комнаты и подбегает к ним.              — Хён?! — голос лучшего друга хочет прорваться сквозь визги и крики Чимина, которому посрать на то, что он своей буйностью нарушил вечернюю тишину в общежитии.              Он, увидев знакомое лицо, воплощающее для него безопасность, прекращает свои попытки возобновить удары, видать, не возымевшие над Ильхуном никакого эффекта. Потому что тот не отпускает его запястий, на которых Чимин, как только с него спадёт ярость и обида, почувствует боль и увидит синяки.              — Чонгук… — мямлит он в слезах, которые оперативно заструились из глаз во весь напор. И даже как-то нестыдно реветь прилюдно и при бойфренде, теперь уже несомненно бывшем. Ведь гордость горюет вместе с самим Чимином. — Он трахнул её пятнадцать раз.              И этих слов ему предостаточно.              «Кто», «кого», «сколько-сколько раз» — Чонгук не задаёт ни один из этих вопросов, которые любопытным шёпотом разносятся по этажу общежития. Тот просто замахивается кулаком и одним резвым ударом впечатывает его в челюсть своего капитана.              Чимин надеется, что тоже бывшего. Но пускай Чонгук сам решает, как быть с волейбольной карьерой.              Пока он довольствуется тем, что его запястья высвобождают от напористых оков, а чертыхающийся Ильхун рушится на пол, увы, покрытый мягким ковролином, а не пиками точёными.              — Малой, ты что себе позволяешь?! — орёт он, выкашливая кровь, но не может переглушить своим голосом возгласы ликовавших постояльцев общаги, которым бы мяса, драмы и зрелищ подавай, а не к семинарам на завтрашних парах готовиться.              — Иди н-на х-хуй, х-х-хён, — робко и заикаясь, отвечает Чонгук, нависнув над Ильхуном, скукожившимся в страхе получить ещё пару раз по ебалу от выращенного собою же детины.              И Чимин обязательно поработает над тем, чтобы впредь этот ребёнок не робел перед такими козлами и смелее посылал их. А пока он берёт Чонгука за локоть, как никогда нуждаясь в поддержке лучшего друга, и другой ладонью вытирает лицо от непрекращающихся слёз и напоследок созерцает неразмытую картинку того, как Ильхун выплёвывает на ковролин зубы.              Чимину хотелось бы ещё харкнуть сверху и вообще обоссать и растоптать бывшего, но, к чужому счастью, Чонгук насильно утягивает его в сторону их комнаты.              

⁂ ⁂ ⁂

      Новость о том, что Сон Ильхун получил по челюсти от Чон Чонгука, являющегося лучшим другом Пак Чимина, что теперь пляшет в костюме цыплёнка под дудку баскетболистов, разлетается по универу со скоростью, которой позавидовала бы улыбка Мин Юнги.              И именно она красуется на лице, будто бы с каждым днём становящимся привлекательнее, когда Чимин встречает его в коридоре учебного корпуса. Улыбка глумливая, злорадная и торжественная. И оскалом обращена к Ильхуну, выходящему в этот момент из аудитории.              Пусть и наслеженный Чонгуком синяк и отсутствие двух передних зубов скрыто под медицинской маской, слухи о том, что надета она не потому, что бедненький капитан волейбольной команды захворал, а по причине его неверности, успели уже вирусом распространиться по всему кампусу.              Чимину хочется подбежать к бывшему и натянуть эту маску на нос и рот так, чтобы задохнулся к хуям собачьим без кайфа собачьего, и чтобы не смел даже прятать следствие своей измены.              Жаль, что последствием стал не какой-нибудь неизлечимый сифилис.              Но выглядывающие из-под козырька кепки глаза испепеляют так-то не Чимина, а магнитом следят за приближающимся к нему Юнги, который, как обычно, совсем ни при чём. Поэтому Чимин первым делом, задушив в себе порыв расцарапать Ильхуну лицо, пока ногти не достигли бы чужого пустого черепа, подходит к своему капитану.               — Привет, сонбэ, — здоровается Чимин, натягивая на лицо свою привычную для Юнги наглую улыбку.              Получается хуёво, ему это и без зеркала известно.              Уголки губ отказываются подниматься выше, чем на миллиметр, а губы дрожат так, словно бушующий за окном октябрьский холод сумел хоть как-то остудить накалённое от злости тело. О том, что напяленная на лицо маска равнодушия затрескалась, он понимает по тому, как резко пропадает улыбка Юнги, а брови сдвигаются к переносице до глубокой, морщинящей кожу впадинки.              — К-как ты? — тихо спрашивает он и, напряжённо нахмурившись, прослеживает за тем, как Ильхун, из глаз метая в них лишь щекочущие нервы молнии, проходит мимо.              Чимин затаивает дыхание, испугавшись того, что бывший парень что-то скажет им. И, возможно, вчерашний Чимин (тот, который утренний) был бы только рад потеребить так злость Ильхуну, ещё тогда являвшемуся ему бойфрендом, что заслужил небольшую взбучку.              Но не сегодняшний.              Сегодняшний Чимин еле достал себя из сна, еле поднял себя с кровати и еле выгнал себя из общажной комнаты. Не без пинков лучшего друга, который не позволил ему, как любой пережившей измену ванильке, просидеть в осенней меланхолии весь день на подоконнике.              — Мы расстались, — бубнит в ответ Чимин уже общеизвестное, потупив глаза и пряча длинным рукавом тонкого свитшота синяки на запястьях.              Звучит почему-то виновато, как если бы это он привёл член Ильхуна к ногам Даён. И кто знает, между чьих ещё ног (теперь уже непонятно, женских или мужских) тот успел оказаться. Или оказался бы впредь, не будь Чимин подозревающей истеричкой.              — Из-за того, что ты в нашей команде? — заискивающим тоном интересуется Юнги, и Чимин, заторможенно подняв на него глаза, удивлённо хмурится.              Не может понять точно, это Юнги такой пришибленный, что у пролетающих по всему кампусу слухов не удаётся проникнуть в его бронированную ушную раковину. Или просто на редкость благородный, раз за полдня стал первым человеком, который не попытался разузнать у Чимина подробностей.              Тех самых «с кем», «когда» и «сколько-сколько раз».              Поэтому-то Чимин и мотает в отрицании головой. Добровольно и без пыточных устройств признаваться кому-то в том, что ему изменили с девчонкой, он не будет. От такого ущемления гордости его ни сдобная моська не уберегла, ни булочная задница.              — Ты слишком высокого о вас мнения, — с деланной спесью фыркает Чимин в ответ и наигранно усмехается.              Непривычно и неловко не язвить при Юнги и слышать в его бархатном, умиротворяющем своими аккордами голосе трепет, а не перчёный сарказм.              — Теперь ты… ты уйдёшь… из команды? — следует не менее озадаченное и неизвестно почему тихо-расстроенное.              А глаза, которые щурятся в желании предугадать следующий шаг обычно непредсказуемого Чимина, не моргают. Будто бы боятся проебать момент, когда выкинут что-нибудь этакое.              — А… а можно остаться? — Чимин выкидывает этакое, звуча так же застенчиво и волнуясь так, как не волновался в день, когда первым признавался одному парнокопытному волейболисту в симпатии.              — А наша команда не слишком высоко задрала о себе мнение ради таких культурных балерунов, как ты, Сахарок? — Отрадная усмешка из Юнги выходит упоительной.              Но Чимин, не сумев сдержать застенчивой полуулыбки, несильно толкает его ладонью в плечо.              — Не паясничай, кэп. Отвечай: да или нет, — недовольно и в то же время смущённо пыхтит он, надув губы, и взамен тому, чтобы получить незамедлительное «иди на хуй», получает умилительную улыбку, оголяющую дёсны.              — Ну где ещё я найду такого талантливого танцора, который согласится добровольно плясать и подбадривать команду в цыплячьем костюме?              Юнги, судя по всему, не умеет произносить ни одно из двух предложенных в качестве ответа односложных слов. Однако Чимин считывает его решение положительным. Даже если оно не является таковым, и Юнги просто тупица, не умеющая правильно обмениваться колкостями.              — Сегодня тренировки нет, но обедает команда вместе каждый день, — говорит он напоследок, задом наперёд направляясь в сторону аудитории, до начала следующей пары осталось полминуты.              Намёки Чимин считывает на раз-два. И надеется, что Юнги тоже умеет читать на языке, на котором разговаривает.              — Кстати, кэп, а ты знаешь, — бросает он перед тем, как Юнги зайдёт в кабинет, — я назвал нашего пернатыша Сахарком в честь тебя, — бегло тараторит и трусливо, чуть было не поджав фантомный цыплячий хвост, удирает к лестницам.              

⁂ ⁂ ⁂

      Рука вздёргивает к воздуху слишком активно для человека, который вчера узнал об измене своего парня и в позорных слезах расстался с ним. А всё потому, что Чимин не может прекратить смеяться после шуток, которыми Сокджин и Хосок развлекают сидящих за столом баскетболистов.              Хоть и ощущаются эти шутки так, будто тут рьяно пытаются развеселить одного Чимина.              — Чонгук, ко мне! — зовёт он лучшего друга, завидев его застывшим с подносом в конце линии раздач столовой.              Ведь Чонгук, привыкший обедать в кругу своих сокомандников, не может приблизиться к столу волейболистов. Как оказалось, вмазывать капитану команды чревато незамедлительным гонением вон из этой самой команды. Кто ж знал.              — Зачем ты его зовёшь? — бурчит Юнги, с недоверчивой пасмурностью в глазах следя за тем, как звучно шаркающий берцами Чонгук боязливо плетётся в их сторону.              — Тише ты, — шикает на него — нет, не Чимин — а Ким Тэхён, который ещё вдобавок тыкает своего друга локтем в бок. Болезненно, судя по тому, как у Юнги спирает дыхание от сего действия. — Пересядь же, ну, хён, — рыкает он на Юнги, не торопящегося слушаться.              К его счастью, Чонгук тоже не торопится к их столу. И Чимин с лёгким смешком, никак не помогая, следит за попытками всполошившегося Тэхёна освободить стул рядом с собой.              — За столом же дохуя незанятых мест, — ворчливо бубнит Юнги, нехотя поднимаясь на ноги, потому что Тэхён, видимо, очень больно толкается.              А Чонгук, аккурат в этот момент подошедший к их столу, застывает перед капитаном чужой команды. Чимину кажется, что Чонгук сейчас забудет о том, что у него на подносе дохренища еды, и поднимет его, дабы спрятать своё побледневшее лицо от давления туч, с которыми на него вылупился насильно выгнанный с насиженного места Юнги.              А его по-кошачьи суженные глаза медленно опускаются к напряжённым красноватым из-за удара костяшкам правой руки, обхватившей поднос так крепко, что след отпечатков пальцев во внутренней части должен будет сохраниться.              — Хорошая работа, — только и говорит ему Юнги вместо приветствия, а тучки в выражении лица быстро рассеиваются, освещая осоловело раскрывшего рот Чонгука солнечной полуухмылкой.              Слабо заметной, но такой ослепительной, что у Чимина, с вниманием наблюдавшего за секундным взаимодействием своего лучшего друга и своего капитана, слезятся глаза и захватывает дыхание.              — Чонгук, привет, — повисшую между этими двумя неловкость нарушает Тэхён, приглашающе хлопающий ладонью по опустевшему стулу возле.              — Юнги-сонбэ, подойди-ка, а, — просит Чимин, смотрящий на Чонгука с тёплой улыбкой, и подталкивает кивком, мол, смелее, крольчонок, твой краш безобидный, я проверял.              — Я вам что, теннисный мячик, что ли? — всё в той же неизменно-негодующей интонации лопочет послушно подходящий к Чимину Юнги.              — Ну если это настольный теннис, — гогочет Хосок и совершает свою одну из самых сокрушительных ошибок.              Оттого и без слов, на одном лишь давлении капитанского авторитета, добровольно встаёт на ноги и освобождает свой стул рядом с Чимином.              Юнги незамедлительно плюхается на него и скрещивает руки на груди в привычке. А взглядом, скептично-недоумевающим, упирается на другой конец занятого одними только баскетболистами стола, за которым так шумно обсуждается предстоящая игра, что всем крайне похуй на то, что творится в той её части.              Кроме одного талисмана команды, всё ещё ни хуя не понимающего в баскетболе.              — Они нравятся друг другу, ты не допёр, что ли? — шепчет в юнгиево ухо Чимин, позволив себе несусветную фамильярность.              О том, что это лишнее и можно было бы об этом наглядном замечании просто написать в мессенджере, Чимин понимает, когда видит то, как ухо краснеет со скоростью света, плечи высоко вздрагивают, а оголённые из-под закатанных рукавов предплечья покрываются мелкими пупырышками мурашек, что аж страшно становится за самого себя.              Вдруг у Юнги болезнь какая заразная.              — К-кто… — бормочет тот, вяло поворачивая к Чимину лицо, которое запунцовело в тон к ушам.              — Твой помощник капитана и мой лучший друг, глупыш, — хихикает Чимин, и по-хорошему ему перестать бы насиловать своим присутствием чужое личное пространство.              Хотя бы потому, что на них начинают посматривать их сокомандники. Только бы сейчас кто-то из них не сказал сидевшему по соседству ровно то же самое, что Чимин выдал Юнги.              — Не придумывай, — голос Юнги вместе с противным скрипом ножки его стула, скользящего по грязному полу столовки, заставляет Чимина крупно вздрогнуть.              А ещё потому что тот отодвигается от него настолько далеко, что случайно наступает ножкой стула на ногу громозвучно взвизгнувшего Хосока, которого аж жалко.              Но не до той степени, чтобы повернуться к нему и поинтересоваться, в порядке ли его ступня достаточно, чтобы не усаживать его на скамейку запасных. И поэтому они, коротко переглянувшись, синхронно поворачиваются любопытными взглядами в ту самую часть стола.              — Если ты пытаешься таким образом попросить меня взять ещё первокурсника в команду…              — Зачем мне пытаться? Если Чонгук захочет — он в ней будет, — Чимин самодовольно пожимает плечами, не торопясь признаваться в том, что этот план томится в его беспрерывно работающей голове с того утра, когда его ещё самого не принимали.              И стало быть, если Чонгук захочет (а он, судя по тому, как влюблённо улыбается, пока Тэхён, пожирая вместо еды его лицо, о чём-то ему рассказывает, может захотеть), Чимин ему с превеликим удовольствием подсобит. Само собой, не отсосом, которым уговаривал Ильхуна взять друга в волейбольную команду.              Просто Чимин знает уже, что напускная грозность капитана — это всего лишь предупредительная табличка «Осторожно, злая собака» над будкой пушистого и видавшего жизнь матёрого котейки, который просто не умеет отказывать.              — Чимин, ты… — начинает было Юнги, у которого ещё, удивительно, есть аргументы против такого Чимина.              Но его затыкает внезапно остановившийся у их стола Ильхун с подносом в руках и опустевшей посудой на нём.              Он, вернув на своё козлиное хрюкало медицинскую маску (слава Кришне — Чимин мог бы на него же выблевать съеденный суп), осматривает баскетболистов с презрением в прищуренных от злости глазах. И быстро находит ими поднимающегося на ноги Чимина, который неосознанно хватается за палочки, что в его руках вполне можно посчитать за опасное холодное оружие.              — Я готов был простить тебя, малой, — на удивление, обращается Ильхун не к Чимину и даже не к Юнги, которого обычно считает творцом всех своих бед и, скорее всего, своей измены тоже. — Но вижу, Чимин хорошо поднатаскал тебя в культуре предательства.              Чимин, который так-то ничему не учил Чонгука, а если бы и мог, то научил бы вмазывать по челюсти так, чтобы напрочь лишать её обладателей использовать устную речь, подбегает к нему.              Чон Чонгук, являясь простым студентом первого курса, который в начале учебного года по чистой случайности стал Чимину соседом по комнате, а за пару бутылок соджу — лучшим другом, и по похожей случайности (не без усилий тогда ещё парня капитана) попал в состав университетской волейбольной команды, но в итоге совсем не случайно стал лучшим в ней игроком, потому что не может быть иным, вжимается шеей в мускулистые плечи.              Потому что, являясь преданным другом и преданным игроком, определённо чувствует вину перед бывшим капитаном, ничем не заслужившим такой преданности.              — Хён… — бормочет он тонким голоском, и Чимин силится не взглянуть Чонгуку в глаза, чтобы проверить, не ревёт ли уже эта машина убийства (скорее, случайного) от стыда или писком сдерживает хохот, ведь по столику проходится тихий смешок.              Ведь Ильхун, природное уродство которого маска не особо-то и скрывает, очень забавно шепелявит и посвистывает на шипящих звуках. Громче всех гогочет Хосок, что даже Юнги, почему-то тоже вскочивший на ноги, покусывает нижнюю искривившуюся в упорно подавляемом смехе губу.              — Чонгук, не называй этого свинокозла хёном! — приказным тоном ворчит Чимин, не заряжаясь чужим весельем. Потом обязательно, без сомнений. Когда Ильхун перестанет портить своим присутствием воздух.              — Чонгук, можешь звать хёном меня, — вот ничуть не к месту вмешивается задорным голосом Тэхён.              Но Чимину, завидевшему то, как сжались пальцы Ильхуна на затрясшемся подносе, постепенно становится славно.              — Ой, а можно реально? — произносит он, опустив глаза к Тэхёну, и ждёт, когда Ильхун окрасит столовую в цвет своей крови, взорвавшись, поскольку его игнорят.              Замечательно. Всё, как он не любит.              — Ну… можно, наверное, — неуверенно отвечает Чимину Тэхён, растерянно моргая снизу вверх, и возвращает взгляд к Чонгуку, ожидая, что тот вмиг забудет о том, что он ударил и послал своего капитана.              Чимин всё ещё в процессе работы над смелостью лучшего друга, а пока он поворачивает голову к Юнги и обрадованно прикрикивает:              — Юнги-хён, мы с Чонгуком устраиваем сегодня в нашей комнате маленькую вечеринку по случаю нашего вступления в команду баскетболистов. Придёшь, хён?              — Я приду, — отзывается вместо него Тэхён, активно кивая и смотря только на широко округлившего глаза Чонгука, который так-то не вступал в команду баскетболистов.              И даже Тэхёна «хёном» не успел назвать.              А Чимину и не нужно словесное согласие. Про вечеринку он, разумеется, наплёл, хоть и Тэхён выглядит крайне взбудораженным этой идеей. Чего не скажешь о Юнги, который терпеливо сжимает губы, явно собирая последние ошмётки самообладания, чтобы не послать уже Чимина на хуй. Но он, хороший мальчик, держится до победного.              Ждёт, когда шумно пыхтящий и тяжело дышащий в свою маску Ильхун сначала лопнет.              — Пак Чимин! — кричит он, сердито бросая поднос на, кажется, треснувший кафель.              Металл и, к его же студенческому счастью, пищевой пластик, а не керамика, своим звонким дуэтом привлекают к столу баскетболистов внимание всей столовой.              А Пак Чимин, который вот-вот разревётся, потому что за день ещё не смирился с изменой и расставанием, широко улыбается.              Как оказалось, зря. Ведь вокруг его запястий вновь внезапно смыкаются сильные пальцы, намеревающиеся если не раскрошить кости в порошок, так хотя бы показать Чимину и всем тут собравшимся ради простого человеческого обеда то, кому ещё вчера принадлежали его булки.              — Ильхун-хён! — Чонгук, вопреки приказу Чимина, вновь обращается так к нему и спешно поднимается на ноги, готовя кулаки.              Тэхён, которому если и было бы поебать на Чимина, уж точно не поебать на собирающегося подраться ради друга Чонгука, вскакивает следом. Хосок, что любит в эпицентре пиздеца по делу и без быть, повторяет за помощником капитана команды, каждый член которой потихоньку и с угрозой во взглядах так же поднимается со своих мест.              Чимин оглядывает стол, с удивлением и сквозь мелкие капельки слёз, скапливающиеся в ресницах, замечая, что смотрят они на его бывшего, как на корзину, на которую готовы напасть толпой.              Даже если рефери ещё не бросил в центр поля баскетбольный мяч.              И лишь когда уже вовсю намочившиеся глаза возвращаются обратно к не менее ошарашенному Ильхуну, Чимин видит, что рядом с ними какими-то незримыми силами транспортации встал Юнги. И он поклялся бы жизнью родителей, что ему мерещатся магические тёмные тени фантастической скверны, которой капитан густым туманом со всех сторон окутывается.              — Если ты сейчас же не отпустишь его, я заставлю тебя до конца семестра ходить в блядской маске на всё твоё уродливое ебало, — тихим и никак не внушающим спокойствие голосом цедит сквозь сжатые зубы Юнги, чья грудь высоко вздымается из-за грузных вздохов через раздутые ноздри, а сощуренные глаза непрерывно смотрят на дрожащие запястья Чимина.              — Не хватало мне того, чтобы ты ещё вмешивался в мои отношения с моим парнем, мудила, — сердито отвечает ему Ильхун, почему-то посчитавший себя неприкосновенным, и сильнее, словно бы назло другим, сжимает пальцы вокруг запястий Чимина, которому хоть и со вчерашнего вечера больно, но до этого терпел и не ныл.              А сейчас всё же протяжно заскулил от боли и, признаться, сделал это по большей части намеренно и достаточно преувеличенно, под стать своим неоценённым актёрским навыкам.              Слова «отпусти хёна, урод», «нет, ну что за тупица» и откуда-то с соседних столов «вмажь ему опять, малой» заглушаются глубоким басом произнесённого: «Маска на всё ебало, значит», которое врезается в слух Чимина вместе с протяжным рыком.              Хватка пальцев на уже онемевших запястьях слабеет, и это последнее, что он успевает подметить перед тем, как попятиться назад спиной на умудрившегося поймать его грудью Чонгука.              Тела двух студентов выпускного курса смешиваются в непонятную кучу мяса, мигом растёкшуюся на пол. Звуки вокруг — в какофонию свистов и подначивающих возгласов. А эмоции Чимина — в один тугой нераспутывающийся клубок пряжи, взять бы которую и уйти в закат вязать кардиганы.              Юнги, дерущийся с Ильхуном, вроде бы дело привычное. Не в первый раз они устраивают подобное зрелище из-за спортзала или в результате так и нерешённого спора о том, у кого хуй толще.              Но из-за, а то и ради Чимина — никогда.              И Чимин, которому тоже хотелось бы пару тысяч раз треснуть Ильхуна, недолго наблюдает за тем, как двое капитанов взаимно обмениваются хлёсткими ударами тяжёлых кулаков. Да так ненавистно и разъярённо, что никто из их команд не решается вмешаться, чтобы не попасть под раздачу.              А Чимину вот похуй.              Он с нервным смешком прослеживает за тем, как из сплетённых друг в друга в совсем не романтичном подсмысле тел вылетает заляпанная кровью медицинская маска и под дуновение размахивающих по воздуху кулаков в лёгком вальсирующем темпе оседает на пол. И, воспользовавшись секундной заминкой, когда оба парня отскакивают по сторонам, чтобы надышаться не чужими выдохами, Чимин толкает себя в жар их температур.              Высоко задрав ногу, он со всей дури вмазывает ботинком Ильхуну в живот, оставляя чёткий и хоть бы доходящий до самых глубоких слоёв кожи след от подошвы. Так, что аж сам опять теряет от головокружительного всплеска адреналина равновесие и падает назад. Благо в этот раз за спиной оказывается Юнги, который ловит его телом, за живот прижимая к своему. Пусть и не так аккуратно, как это сделал заботящийся о нём лучший друг, а с:              — Ну куда ты, блять, лезешь!              — Это мой бывший. Я тоже хочу его отпиздить! — отвечает Чимин вполне бесспорную вещь, следя за тем, как поваленный на пол Ильхун усиленно кашляет. Жаль, что не выплёвывает оставшиеся в наличии тридцать зубов.              Кодекс чести экс-бойфрендов никто наизусть не знает, поэтому для Юнги такой аргумент становится исчерпывающим. Он выпускает Чимина из сильнее кипятящего кровь захвата своих рук и отходит на несколько шагов назад. Но не удаляется, кровожадным взглядом и лёгким подговаривающим кивком показывая, что готов в любую секунду подстраховать.              Чимин отчего-то весело улыбается ему. Как будто они тут не человека избивают, а на каруселях кататься собираются. И, успев подойти к Ильхуну до того, как тот поднимется на ноги, хватает его за грудки одной рукой и второй мажет кулаком по носу.              Сил в нём предостаточно, пусть и кистям от удара охуеть как больно, кто ж знал. Чимин только надеется, что кровь, которая с новой волной хлынула с лица громко захныкавшего Ильхуна, принадлежит всё же Ильхуну.              — Классный удар, хён! — слышится поддерживающий крик Чонгука, и Чимин, впервые вовлечённый в это искусство, широко хихикает другу, обнажая зубы. Они у него, в отличие от Ильхуна, все на месте.              И поэтому он поворачивает задорную улыбку к Юнги, который одобрительно кивает, встав в оценивающую позу со скрещёнными на груди руками, и повторяет восторг на приподнятых губах Чимина.              Видимо, любовь к насилию также есть в списке их общих интересов.              

⁂ ⁂ ⁂

      Опасно покрасневшие костяшки болезненно пульсируют, причиняя приятный дискомфорт, ведь запечатали на себе перекошенную рожу бывшего. И Чимин тупо усмехается под нос, нарушая этим повисшую в комнате тишину.              Он хочет отвлечься от рассматривания лица перед собой изучением чужого жилья. Однако получается хуёво, взор так и зависает на сосредоточенно насупившихся и испачкавшихся в крови бровях, меж которых залегла неглубокая ямка. А ещё на прищуренных выразительных глазах, на покрасневших и поцарапанных скулах, на мелких родинках на крыле изящного закруглённого носа и израненной мягкой щеке.              И дольше всего Чимин зацикливается на выпяченных трубочкой розовых разбитых губах, через которые на кожу выдувается тёплый воздух.              — Ты в курсе, что от хлоргексидина не щиплет ранки, и не обязательно на них дуть? — насмешливо спрашивает Чимин на всякий случай, но не вкладывает в тон голоса ни единой нотки саркастичности.              Лишь невесть откуда-то появившееся умиление, потому что Юнги, припухшие губы которого всё ещё соблазнительно надуваются, озадаченно округляет на него глаза.              — В курсе я, — бухтит он, быстро опустив к кисти Чимина взгляд, и всё равно продолжает подувать на оставшиеся от удара кулаком ссадины на костяшках, которые обеззараживает антисептиком до того, как намазать что-то из запасов своей аптечки.              Именно она стала поводом тому, что Чимин таким сказочным образом оказался в общажной комнате Мин-Чон. Не хотелось идти в медпункт, куда волейболисты, с обеих сторон водрузив на плечи полусознательную тушу, уволокли своего избитого капитана.              — Больно? — взволнованно интересуется Чимин, не понимая, почему раны обрабатывают ему, если это лицо напротив измазано в наливающихся синевой гематомках.              — Тебе? — спрашивает Юнги, похоже, физически не умеющий не отвечать вопросом на вопрос, и обеспокоенно смотрит на оголившиеся из-под рукава свитшота запястья.              — Тебе, глупый… хён, — коротко усмехается Чимин и чувствует, как внутри теплится уют от такого обыденного «хён», которым разрешили бросаться в сонбэ.              Пусть и разрешал совершенно другой человек.              Свободная рука, не отставая от своего наглого обладателя, поднимается к лицу этого самого глупого хёна и осторожно проводит подушечками пальцев по синякам, как бы проверяя, настоящие ли они и получены ли реально из-за того, что Ильхун не захотел выпускать Чимина из захвата.              Кажется, ненастоящие, раз Юнги, не поднимая глаз, но заметно снизив скорость своих движений, которыми намазывает на костяшки Чимина мазь, позволяет гладить себе лицо. Аж ничего не говорит, когда пальцы водят незамысловатую дорожку вдоль мягкой щеки, несильно надавливая на один из синяков. И ни капли не сопротивляется, сто́ит Чимину, совершавшему своё безумство, заправить его выступившую с длинноватой чёрной чёлки прядь за ухо, высокой температурой ошпарившее кончики пальцев.              «А ты красивый, хён», — хочет произнести такой же бессовестный язык, но Чимин вовремя себя одёргивает и резко убирает руку, прикусив губу, чтобы не смела даже шевелиться ради этих слов.              — Не больно, — Юнги даёт свой запоздалый ответ, что Чимин успевает и позабыть о том, что у него в очередной раз спросил. — Меня исцеляют воспоминания о его разхераченной козлиной роже, — пресно усмехается, коротко подняв к его лицу глаза, и вновь возвращает их к синеватым запястьям. — Надеюсь, Хосок успел её сфоткать.              — Ты же знал, да? — шепчет Чимин, оставив попытки скрыть не сошедшие со вчера гематомы, потому что прикосновения горячих подушечек облегчают.              Не боль, а дерьмовое состояние, в котором Чимин пребывает с момента, как увидел Ильхуна, раздевающего глазами Чхве Даён.              — Не может быть, чтобы за сегодня болтливый Хосок тебе не рассказал о гуляющем по кампусу слуху.              — Я узнал ещё вчера. Уже спустя пять минут после тебя, если честно, — спокойно отвечает Юнги, в голосе которого Чимин не слышит ни лукавства, ни иронии, ни какого-либо намерения унизить желчью. — Когда Тэхён мне сказал, я, если честно… еле удержался от того, чтобы пойти к нему в комнату и тоже выбить этому гондону парочку зубов.              Чимин ощущает, как полнятся радостью внутренности от того, что Юнги, узнав об этом одним из первых, не подал виду. Ни единой ухмылкой, ни хотя бы окольными намёками. Ни он, ни его команда не постебались над малознакомым парнем, который нагло присобачился к ним.              И он начинает бояться, что и Юнги присобачился в его мысли так прочно, что впредь будет больно отклеивать его от себя. А захочет ли Чимин этого в принципе?              — Тэхён, значит, — тихо хмыкает Чимин, догадываясь, какой именно представитель отряда зайцеобразных успел донести эту новость до пятого этажа.              — Не волнуйся, не он же всем растрепал. И не Чонгук, — говорит Юнги, по избегаемому взгляду которого заметно то, как ему странно о взаимной симпатии этих двоих.              — Вам же растрепал, — шепчет Чимин, так и не сумев хотя бы интонацией показать своё недовольство тем, что лучший друг не удержался даже десяти минут. Хотя слухи из их этажа всё равно разнеслись за час, это было неизбежно в любом случае. — И я не волнуюсь, мне-то чего волноваться. Я ж никому не изменял. Я всего-то до конца выпуска буду плясать в костюме курицы на забаву баскетбольных фанатов.              — Но я и мои парни всё равно не будем об этом трепаться, — произносит Юнги и даже слегка кривит уголок губ в странной улыбке, грозно смотря на Чимина исподлобья. — Хочешь, все вместе отпиздим ещё и парня, с кем тебе изменили?              — Кажется, до тебя не все слухи доползли. Ильхун мне не с парнем изменял, — еле слышно лопочет Чимин, который мог бы просто отмолчаться. Мог бы послать Юнги, мог бы сказать, что это его вообще ебать не должно.              Но не смог.              Потому что видит в глазах и слышит в голосе Юнги непривычную заботу, о существовании и о мотиве которой призадуматься бы. Засомневаться бы в чистоте намерений и этого часто повторяемого «ты теперь часть команды». Потому что он в ней меньше недели, а уже успел намутить дел, что капитан команды сидит со ссадинами после драки, за которую декан обязан вызвать их троих на ковёр.              — А кто? — вместо того, чтобы вручить ему билет в один конец по дестинации «Сеул — На Хуй», спрашивает этот тугодум-капитан, заставляя Чимина рассмеяться.              — Дрэг-квин, блять. Не видел? Расхаживает тут по кампусу член в платье и парике, вот Ильхун и запал, — произносит сквозь заливистый смех, становящийся менее нервным и более облегчающим тягость на груди от того, что смотрит Юнги по-забавному тупенько. — С девушкой он был. С чирлидершей. Имя не скажу.              — Я девчонок всё равно не бью, — бормочет Юнги, плотно сжимая губы, и возвращается вниманием к запястьям Чимина, останавливая его смех своими несмелыми прикосновениями.              — Я тоже. Поэтому-то мы и здесь, — вздыхает Чимин сквозь остаточные смешки, но так и не унимает улыбки, с которой — хорошо это осознавая — не может перестать рассматривать своего капитана.              

⁂ ⁂ ⁂

      Ни тебе деканского ковра и освежевания на нём, ни даже какого-нибудь словесного выговора не происходит.              И теория Чимина о том, что волейболисты у декана в любимчиках, выветривается из его без того ветреной головы, толком и не разросшись в ней. Скорее всего, тот одинаково ненавидит своих спортсменов, потому что Чимину всё ещё приходится носить костюм цыплёнка в качестве талисмана команды.              Та, к слову, тренируется в спортзале каждый день по несколько часов. А всё благодаря тому, что Ильхун отлёживается после избиения, а его команда бесстыдно отлынивает от тренировок. Без Чонгука и капитана им не имеется смысла стараться ради побед.              Её декану обещают принести баскетболисты на предстоящей игре с каким-то там универом в Кванджу, куда они командой поедут уже через пару дней. И не то чтобы Чимин волнуется перед своим дебютом на публике, ведь отрабатывает танцевальную программу с чистой совестью и на такие же чистые сто процентов.              Энергии в нём, что аж из жопы вываливается. А ещё злости и обиды, которые нередко выливаются в какой-то темпераментный крампинг под агрессивный дабстеп, что сокомандники, случаем становящиеся свидетелем его танцевальных практик, за глаза называют талисман команды не Сахарком, а смертоносным диабетом.              — Ребята, сегодня в душ и кушать идите без меня, — говорит Чимин парням, когда Юнги объявляет о конце вечерней тренировки и прогоняет всех переодеваться, пока столовка не закрылась по окончании последних минут ужина.              Разочарованное оханье сокомандников приятно ласкает слух. И расстроены те не оттого, что не смогут сегодня попялиться на голые, круглые и наверняка аппетитно краснеющие из-за пара в душевой булочки Чимина, а потому что подружились они вот как-то странно, быстро и крепко.              Как будто и не Чимин трахался с капитаном волейбольной команды, и не он нелепо-чудесным образом сумел впихнуть себя в список команды баскетболистов. В официальный, кстати. Его имя даже есть на веб-сайте универа. В разделе о спортсменах учреждения, сразу после имени Ким Сокджина, выполняющего немаловажные обязанности вотербоя.              — И без меня, — произносит за ним Юнги и встаёт ещё рядом, провожая взглядом уже никак не охающих баскетболистов, которые не глядя отмахиваются от капитана еле поднимающимися ладонями.              А тот и не обижается. Знает, что заслуживает их равнодушие за то, что каждый день испускает из них весь дух, ничего не оставляя в телах.              — Хён, а ужин? — удивлённо спрашивает Чимин, пытаясь дотянуться мохнатым крылышком до спины и почесать её через волосистую ткань.              Получает взамен пальцы Юнги, который волшебным образом попадает в ту самую желанную точку, что Чимин из-за испытываемого от почёсываний блаженства чуть было не стучит, словно пёс, лапкой по полу.              — Я сегодня кое-что понял, Чимин-а, — спокойным повседневным тоном отвечает Юнги, но Чимин не видит того, произнесены ли его слова с упрёком или озарением, ведь стоит спиной и прикрыл от кайфа веки. — Ты ж, оказывается, ни хуя не сечёшь в баскетболе, блять!              Значит, всё же с упрёком.              И Чимин, повернувшись к Юнги лицом, виновато улыбается и с безразличием пожимает плечами. Ведь какая разница, если танцует он охуенно и носит костюм цыплёнка тоже охуенно?              — Выгонишь? — всё же задаёт он с боязнью быть выкинутым за борт в последний момент.              Количество студентов, желающих стать талисманом, даже таким нелепым, благодаря Чимину, который Сахарку и команде ТикТок-страницу завёл, поувеличилось. Он осознал это не только по лайкам и восхищённым комментам на своих видео с танцами, но и по тому, как часто к Юнги во время обеда прилипают всякие там с расспросами о том, не нужен ли им ещё кто-нибудь в группу поддержки.              Чимину, строго охраняющему гнездо, хватает одного себя в своём курятнике. Разве что можно добавить в него Чонгука, но носить костюм яйца тот всё ещё отказывается. Чимин уверен, что ненадолго, пусть пока уделяет освободившееся от волейбола время общению со своим крашем.              — Что? Нет, конечно, — Юнги рассерженно хмурится и укоризненно качает головой в явном осуждении, что Чимину становится стыдно за свой вопрос. — Научу.              — Слушай, хён, если у вас наконец появилось место на скамье запасных, отдай его Чонгуку. Мне, честно, норм и цыплёнком бегать по полю, — нервно смеётся Чимин в ответ и волнуется сильно, потому что Юнги начинает молча расстёгивать молнию на ростовой кукле.              Спрашивать о том, зачем тот его раздевает, Чимин стремается. Вряд ли там какие-нибудь сексуальные мотивы и соблазнительная прелюдия. И пусть под цыплячьим костюмом присутствует танцевальная форма, которая всё ещё простая футболка и в этот раз некороткие велосипедки, ощущение наготы не сходит, даже когда молния достигает резинки шорт баскетбольной формы, надетой поверх.              — Ты за почти две недели совместных тренировок всё ещё называешь очки в корзину «голами», — Юнги выдаёт свой очевидно резонный аргумент хотя бы азам научить Чимина, не умеющего гуглить, ведь у него крылышки.              — Ну пусть будет очко в очке, — нервно хихикает Чимин и, смирившись со своей участью, снимает с себя баскетбольные шорты.              Случайно выпячивает булки и всё так же случайно касается им паха парня за спиной. Тот (Чимин надеется, что так же случайно) не делает стремительных шагов назад, а то и на другой конец зала. А стоит к нему почти впритык и уже помогает Чимину стянуть с рук цыплячьи рукава.              — Надо ещё двойное ведение объяснить, — мерным спокойным тоном всё продолжает Юнги, слишком сосредоточившись на раздевании Чимина, которому пора бы прекращать называть это так в своей башке.              Чтобы тело перестало реагировать так, словно с него реально сейчас последние трусы снимают.              — Двойное введение… типа проникновение? — хуярит в ответ Чимин, который и в обычно-спокойное своё состояние не умел вести светские беседы. А тут распереживался, как цыплёнок перед жаркой, что пошлые шуточки так и льют рекой из клюва.              — Может, даже дриблингу научишься, — говорит дальше капитан, чересчур медленно, в излюбленно ленивечьей скорости, скатывая вдоль не своего тела мохнатый костюм, и всего лишь улыбается на слова Чимина, который, кажется, перестал его бесить, раз реагирует так, как если бы заманчивое предложение озвучили.              Кажется, Чимин Юнги никогда и не бесил, как бы Чимин ненамеренно ради этого ни старался.              — Хуиблинг, — не умея иначе, бормочет Чимин в ответ и так и застывает на ровном месте, ничуть не сопротивляясь происходящему между ними пиздецу.              То, что Юнги помогает ему снять костюм, чтобы не пришлось бегать и задыхаться с мячом по полю в образе цыплёнка, разумная часть чиминова мозга проносит сквозь своих извилин.              То, что у Чимина опять некстати разыгралась фантазия, из-за чего поднимается температура тела, высыхает в горле, проступает холодный пот по спине и чуть-чуть наливается кровью член, другая — долбоёбская — часть мозга печатает локальной черепной газетой.              Чтобы каждый его орган знал о том, что бесполезные лёгкие одного Пак Чимина как-то неправильно дышат совсем не к тому парню.              — Хотя бы базовым вещам ты обязан научиться, чтобы знать, когда петушиться и пускаться в победный пляс, хорошо? — завершает Юнги вместе с тем, как костюм полностью снимается с Чимина.              Ну не полностью. Остаются ещё куриные ножки, и уплывший в свои принцесские грёзы Чимин немножечко да ожидает, что Юнги сейчас сядет на корточки и будет нежно и заботливо их с него снимать.              Юнги, к счастью, не умеющий читать мысли (Чимин очень и очень на это уповает), всё же не делает этого и поднимает с пола баскетбольный мяч.              — Хорошо. Но объясняй так, как будто мне пять и я отстаю в развитии, — согласно кивнув, отвечает наконец Чимин, которому лень бегать в раздевалку за кроссовками.              Поэтому он остаётся в удобных лапках, по-странному стильно соответствующих чёрным велосипедкам, свободной футболке и больным фантазиям, где у них с Юнги двойное введение, гол в очко и хуиблинг, что бы он ни значил.              — Начнём с главного. Мяч ногами мы не пинаем, — произносит Юнги, следя за тем, как Чимин аккуратно укладывает свой костюм на скамейку у трибун и инстинктивно, как мать-наседка, поглаживает его ладонью с тихими обещаниями вернуться к пернатышу.              — Ну, вообще-то я знаю, что мяч пинают руками, — оскорблённо бубнит Чимин, возвращаясь на центр поля, но у него всё равно не получается сдержать восхищённой улыбки.              Не только благодаря тому, что Юнги и вправду начал объяснять как для пятилетки. Но ещё потому, как тот ловко крутит на указательном пальце мяч. Ровно так же, словно в центрифуге, крутятся неуловимые чувства Чимина, что можно попросить Юнги посадить его булками на свой пальчик и покрутить пару тысяч оборотов, пока он эти самые чувства не выблюет на хуй.              — А вот и нет, — Юнги самодовольно лыбится и, остановив кружащийся на кончике пальца мяч, громко ударяет им пару раз об пол. — С мячом передвигаться по полю разрешено, только отбивая его об пол. Ведёшь одной рукой. Можно чередовать их между собой, но обязательно отбиваешь. Это называется дриблинг. Если взял двумя руками — пасуй сокоманднику или бросай в корзину. Если вместо этого побежал дальше дриблить или переложил из одной руки в другую — то это двойное проникновение. Тьфу ты, двойное ведение! За него судья свистит тебе нарушение.              Чимин, хоть и не сдерживает смешка из-за оговорки по Фрейду, внимает словам Юнги и с интересом следит за тем, как тот продолжает ловко и с лёгкостью избивать пол мячом. Аж хочется уже и самому прикоснуться к нему и попробовать.              К мячу, а не к Юнги.              Поэтому Чимин делает шаг вперёд и, энергично кивая, без слов просит дать ему погонять мяч. Он оказывается охуеть каким тяжёлым, ну или из-за того, что капитан ничуть не жалеет главного и единственного талисмана своей команды и бросает мяч в Чимина так, что он чуть было не падает на пол, еле удержав себя на согнутых в коленях ногах.              Он подмечает то, в какую позу сразу же встаёт Юнги, завидев в его руке мяч. Как широко раздвигает жилистые ноги, как сгибает колени и чуть наклоняется вперёд. Как смотрит хищником на Чимина (точнее, на мяч в его руке, но Чимин уже подумал, что подумал) и как снисходительно улыбается, чуть насупив брови в тщательном внимании. Чимин за последние две недели видел капитана таким много раз, и теперь понять не может, как ещё его сокомандники не померли от спермотоксикоза из-за того, как плотоядно Юнги умеет вгрызаться в них (на всё ещё мяч в руках) глазами.              — Ну же, нельзя так стоять, — подначивает Юнги, а Чимин хочет вернуть ему мяч.              Да так, чтобы ударить им по лицу и разъебать эту его блудливую ухмылочку в порошок. А потом в слезах вылететь из спортзала, дабы посетовать в подушку на то, почему этот Мин Юнги вечно позволяет себе быть таким сексуальным.              Но Чимин всё же пытается чему-то да научиться. И разок бьёт мячом по полу, наивно понадеявшись на то, что сумеет сразу же его поймать ладонью и пробежать в таких движениях к корзине. И, если прям вообще уйти в полный улёт небывальщины, с первого раза забить очко в очко.              У него не получается даже удержать мяч, который Юнги, сделав пару шагов к нему, ловко перехватывает.              — Эй, ты должен был мне поддаваться, хён! — разочарованно ворчит Чимин, в полном шоке наблюдая за тем, как Юнги, делая эти самые дриблинги, уже спустя пару проворных движений доходит до дальней линии и простым махом элегантно изогнувшейся кисти забрасывает мяч в корзину.              — С хуя ли? — спрашивает он, повернувшись через плечо, и улыбаясь так радостно, как если бы не он целых два часа тренировался буквально тому же самому, чем они в данную минуту занимаются тут.              Чимин ничего не отвечает. А в голове жужжит вопрос голосом Юнги: «И вправду, с хуя ли, Чимин-и?».              — Не хлопай по мячу, — говорит Юнги, подойдя ближе. И без разрешения, без какого-либо там предупреждения или хотя бы толстого намёка, в котором Чимин, похоже, очень нуждался, мягко хватает его за кисть, поднимая к себе. — Старайся не дотрагиваться до него ладонями. Вся сила в кончиках пальцев, ими ты должен прочувствовать мяч, — произносит, перевернув ладонь Чимина вверх, как уличная гадалка, и нежно, совсем не так, как только что не поддался ему, гладит подушечками пальцев его мигом задрожавшие фаланги.              И Чимин чувствует. Но не мяч, который одиноко ждёт под корзиной того, что о нём вновь вспомнят.              — Ими ты контролируешь его, — добавляет Юнги вкрадчивым тоном голоса, понизившегося на октаву, и, кажется, вообще не переживает за то, что нитка за ниткой вытягивает своими прикосновениями весь хвалёный (не особо) контроль Чимина над своим двадцатилетним телом. — Всё понятно?              Чимин остолбенело кивает, само собой, ни хуя не поняв.              Он еле успевает глотать живительную слюну, что не дала бы трещинам высыхания распространиться по внутренним стенкам горла. И следит за капитаном, уже успевшему вновь схватить мяч и повернуться к нему в оборонительной позе.              Чимин копирует положение его наклонившегося вперёд торса, как цыплёнок, что вот-вот снесёт яйцо, и отчаянно старается прочувствовать ту самую силу в кончиках пальцев, рьяно отмахиваясь от потоков тепла, что плавно достигают его другого, более нижнего кончика.              — Давай, постарайся отобрать у меня мяч, — заметно повеселев, говорит Юнги и не прекращает ослепительно улыбаться.              Такой довольный и счастливый, как ребёнок, отобравший у взрослого леденец. Словно не он гоняет по полю и измывается над своими игроками каждый ёбаный день. Скорее всего, он эту якобы учёбу ради этого и затеял. Чтобы можно было поиздеваться и над маскотом команды, а то, что это он себе позволяет, танцует тут и беспечной жизни радуется.              Чимин предпринимает пару безуспешных попыток взять своё, ну, то есть мяч, но у него не получается даже ногтем его коснуться. Он успевает вспотеть, устать, а ещё очень сильно разозлиться. Но не за свою неумелость, а на то, что Юнги реально не собирается ему поддаваться хотя бы ради приличия, которого не существует в самом Чимине.              И когда на эти всё такие же позорные старания уходит больше получаса, Чимин обессиленно падает задницей на пол. И, пыхтя под нос и сдувая прилипшую к потному лбу чёлку, решает, что тоже не станет поддаваться.              Здравому смыслу, разумеется.              Он резво вскакивает на ноги. Встаёт напротив Юнги, лицо которого обворожительно блестит из-за мелкой испарины на коже. И, широкими шагами подбежав к нему, толкается плечом. Вообще не по-баскетбольному, Чимин это понимает, пусть и вполне танцевально, как он умеет.              Да так, что умудряется и мяч из рук выхватить, и Юнги на спину повалить, и самому умоститься сверху.              — Отобрал! — ликует Чимин, радуясь пойманному мячу так, как не радовался бы, выиграй он в лотерею. Ещё поднимает его над головой, аки шизанутая белка из мультика, заполучившая наконец заветный жёлудь.              — Толкаться нельзя, это не по правилам, — до дёсен широко и до истерики чиминова сердца обворожительно улыбающийся Юнги делает безуспешные попытки вернуть его из страны чудес.              И даже не истерит и не торопится скинуть с торса удобно оседлавшего его Чимина, которому так-то похуй. Он за этим мячом полчаса гонялся, блять.              — А кто мне судья? — претенциозно вскинув нос, изрекает Чимин и прижимает к груди мяч, как долгожданный приз. Ещё чуть елозит на месте, на секунду позабыв о том, что сидит на ком-то.              Даже плевать, если бы на ком-то.              Сидит он на Юнги.              Практически на его лобке, если поднапрячь булки и почувствовать ими что-то опасно зашелевившееся.              — Твоя правда, — ухмыляется Юнги и, чуть привстав на локтях, осматривается вокруг.              Судей и зрителей взаправду нет. Лишь цыплячья башка Сахарка, который безотрывно лупит большие глазки со скамейки в их сторону и наверняка не понимает, почему папа и папа резко замолчали, глядят друг на друга, не моргая, и учащённо дышат, еле успевая слизывать стекающий на губы пот.              Последнее делает только Чимин, потому что Юнги так-то не особо и вспотел. А вот губы свои всё же облизывает. Так соблазнительно и маняще, что Чимин машинально ёрзает на своём удобном месте и, по всей видимости, не планирует вставать с тёплого победного трона. Даже мяч не глядя отбрасывает, не хочет пропустить ни единой секунды любования привлекательным и обеспокоенно насупившим брови лицом, к которому на всё тех же частотах своей неадекватности приближается собственным.              Что-то из нелепых сцен глупых ромкомов, которые в случае с Чимином должны были стать тупым театром абсурда.              Ну и где же врывающийся в спортзал какой-нибудь Тэхён или можно даже Хосок? Можно всю команду с Сокджином позвать, Чимин не против. Ему кажется, что только двенадцать парней смогут оттащить его от застывшего в одном положении Юнги, лицо которого уже в паре сантиметров от его задрожавших и слегка приоткрывшихся для надвигающегося пиздеца губ.              Для Чимина, не знавшего преград в таких мелочах, как «чужая сексуальная ориентация» или, ну там, возможное и маловероятное «ты мне как надоедливый младший братишка, Чимин-а», порывистое касание к Юнги становится мгновенным отрыванием пластыря от ранки. Хотя в данной ситуации происходит наоборот.              Это губы Чимина клейко прицепляются к губам Юнги и прочно прилипают к ним.              И не то чтобы их надо бы полечить. С пока ещё не до конца зажившими ранками, созданными кулаками Ильхуна, неплохо справляется и небезызвестная аптечка из комнаты Мин-Чон.              Бестолковые ладони, что до этого полчаса мяч не могли поймать, сейчас нервно-шустро и чувственно-ласково обхватывают тёплые щёки. С большой аккуратностью, чтобы случайно не надавить на ещё полностью не исчезнувшие с них синяки, и с оробелостью, с которой губы Чимина разнеженно двигаются на юнгиевых.              Вовремя зажмурившийся Чимин ебать не ебёт, в какую геометрическую фигуру теперь искривились брови Юнги, который, похоже, ещё не вдупляет в то, что его прямо в эту секунду во всё той же вселенной целует другой парень.              А Чимин — такой гадкий подлец — использует его сдержанность и углубляет поцелуй, превращая его из «я случайно упал на твои губы» в мокрый, лёгкими посасываниями встряхивающий возбуждение и вынуждающий Чимина глухо и обессиленно простонать в коряво приоткрывшиеся губы.              Потому что вкусно охуеть. Потому что очень хочется, чтобы ответили не менее страстно.              И если бы не мягкость и тепло аппетитных губ, Чимин вполне мог бы решить, что старается оживить окаменевшую статую. Напропалую старается, если смотреть со стороны. А Чимину со стороны смотреть и не нужно — он неторопливо, но успешно примиряется с генераторами идей, талдычащими в мозг о том, что он совершает сейчас колоссальную ошибку.              — Что же я делаю… — лишь шепчется из обслюнявленных собою же губ, когда Чимин боязливо отстраняется от Юнги. Не торопится как можно скорее убрать с его щёк пальцы, хоть и лицо Юнги горит по-опасному, что вполне могло бы оставить на его ладонях ожоги.              Таращится тот, конечно, ошарашенно. И если Чимин без промедления не исчезнет из поля его зрения, а лучше вообще из его жизни на хуй, то ему вот уж точно въебёт. А Юнги это умеет. Позорно побитый Ильхун, целых два дня отлежавшийся на больничном, тому доказательство.              — Я… я… п-п-прости… — заикается Чимин, не понимающий, почему Юнги тормозит и не впечатывает свой кулак в его наглое лицо.              Неужели в самом деле поверил в то, что у Чимина невъебабельное лицо?              Грешно не воспользоваться этим, поэтому он одним ловким движением встаёт на ноги. Недолго застывает так над усиленно ходящей ходуном грудью, что продолжает неподвижно лежать меж его куриных ног. Чимин смотрит с сожалением в лице. А в глазах под собой хочет увидеть такое же, но со стократной мощностью.              И, кинув последний взгляд, немножко мокроватый и размытый, ведь слёзы-сучки уже тут как тут, бежит, не оборачиваясь, вон из спортзала. Забывает и про оставленный на скамейке костюм, и про рюкзак в шкафчике раздевалки, и про то, что на ногах у него мохнатое недоразумение.              

⁂ ⁂ ⁂

      Тело, отяжелевшее от бега, груза эмоций, самобичевательной ругани внутренним голосом и просто физической усталости, глухо шмякается об мягкую постель.              Жалко, что она слишком тёплая, воздушная и поддерживающая. Чимин хотел бы броситься вот так на шершавый бетон, чтобы его разрубило на хлюпкий фарш. Именно таким он ощущает себя с момента, как выбежал из спортзала.              Оправдывать свой поступок выбросом адреналина или отсутствием секса, а вдобавок ещё и несусветной тупостью, похотливостью и ублюдским чувством юмора не получится.              Чимину и не хочется.              Но придётся всё же, дабы не потерять место в команде. Да, оно же охуеть как важно Чимину, и дело совсем не в том, что ощущение причастности, которое Юнги создал для него на пустом месте за целое ни хуя в ответ, пиздатая вещь.              Вещь, которую Чимин успешно сегодня проебал тупо из-за того, что ему, видите ли, захотелось поцеловать эти несправедливо пленительные губы не осознающего свою сексуальную привлекательность одного Мин Юнги.              — Как хорошо, что ты тут! — с перевозбуждённым возгласом в их общую комнату врывается Чонгук, который плюхается рядом с Чимином на его кровать и продолжает на ней подпрыгивать, как кролик во время весеннего обострения. — Сексуальные ножки, хён.              Чимин, понадеявшийся на то, что его не заметят и что про него навсегда забудут, если он спрячется под тяжёлым стёганым одеялом и сверху ещё накинет несколько своих и не своих подушек, не торопится выходить из укрытия.              Дурацкого, раз у того не получается выполнить одну важную задачу — возвращать людей в прошлое.              Что-то Чимину подсказывает, что он настолько дебил, что, вернись он на несколько минут назад, повторял бы свою притягательную ошибку раз за разом. Ну, может, менял бы темп поцелуя и, может, добавил бы к нему язык, чтобы вдоволь напоследок нацеловаться с охуенными и охуевшими губами Юнги.              — Хён, мы поцеловались! — восклицает всё не унимающийся Чонгук, из-за которого пружины матраса скоро сдадутся под раскаченным весом и воткнутся смертельным оружием в живот Чимина.              Он от души на это надеется.              — Как… как ты узнал про поцелуй?! — взбрыкивает Чимин, услышавший абсолютно не то и не о том, и не без потерь — конкретно терпения — пытается выпутаться из своего облачного бункера.              — Как… я узнал про поцелуй… который был у меня с… Тэхёни-хёном.? — удивившись не меньше, вопрошает Чонгук, еле двигая губами.              И огорошенно-озадаченным взглядом напоминает Чимину о том, что он полнейший неудачник. Чимин клянётся, что прочитал эти обидные буквы в расширенных зрачках напротив.              Но тот не позволяет ему вновь зарыться страусом под подушку и, быстро перехватив её, отбирает, волейболист хренов. А губы, что осторожно начинают свои движения на пути к созданию плутоватой улыбки на своём хозяине, не скрывающего охватившего его любопытства, так и орут Чимину о том, что Чонгук обо всём догадался.              Даже палец о палец не ударил, чтобы постараться разузнать о его позоре.              — Я целовался с Ильхуном! — вбрасывает Чимин для подпитки этого самого любопытства и отвлечения внимания.              И вот нисколько не считает, что целоваться с изменившим ему с девчонкой бывшим хуже, чем целоваться с капитаном баскетбольной команды.              — Пиздишь, как дышишь. А ты, хён, дышишь, дай бог, получше меня! — отвечает в сердитом тоне Чонгук и осуждающе цокает языком.              Чимин пока не может понять, осуждают поцелуй или неудачную попытку напиздеть.              — Ладно, это был…              — Да Юнги-хён это был. Даже не пытайся, — выпятив перед сморщенным в негодовании лицом Чимина указательный палец, Чонгук критикующе качает им. Вдобавок ещё карикатурно головой мотает, что, мол, не потерпит очередной умышленный пиздёж.              — Я не хочу слышать о том, как ты об этом догадался! — в панике прикрикивает Чимин и, привстав на месте, инфантильно прикрывает ладонями уши, чтобы Чонгук не смел рассказывать о том, какой он, оказывается, очевидный.              Чимин знать не хочет. Потому что позорнее поцелуя, на который ему не ответили, лишь россказни о том, как он ронял все эти дни слюни на человека, даже в поцелуе не захотевшего ему поддаваться.              — Тебе не… не понравилось? — порицательный тон Чонгука вмиг становится встревоженным, и он садится поудобнее, почти устроившись всем телом на Чимине, который без борьбы и пыток не сдастся.              Не когда его лучший друг вернулся окрылённым и счастливым после поцелуя со своим крашем, а самого Чимина размазало по кровати, до которой он даже не помнит, как вообще добирался. Должно быть, его кто-то по дороге в полудохлом сознании подобрал и альтруистично выбросил в общажную комнату.              — Я не готов об этом говорить, — лопочет Чимин, падая на пока ещё не отобранную подушку головой, ощутимо тяжелеющей с каждой мыслью. — Чонгук-а, я забыл свой рюкзак в раздевалке. Ключ оставил в спортзале, во внутреннем кармашке Сахарка. Заберёшь? А потом расскажешь про ваш с Тэхёном поцелуй, а? И эти дурацкие лапки забери, прошу.              Чонгук непослушно прилипает к месту и не сдвигается. Дует ещё разочарованно губы и часто хлопает ресницами, как ребёнок, которому запретили досмотреть фильм, что только-только начали крутить по ящику.              А Чимин-то знает, что это за хуйня там в сюжете, он в нём в главной роли снимался и вот совсем не советует. Пусть лучше они с Чонгуком пообсуждают Тэхёна, там жанр повеселее и романтичнее будет, а не лютая драма, от которой кринжуешь чаще, чем успеваешь зачерпнуть в рот поп-корна.              — Хорошо, хён, — шепчет Чонгук итогом долгого молчания, которому Чимин позволяет быть, ведь пялиться в однотонную стенку очень даже занимательно. Особенно когда приходится выбирать между этим и рассказом о том, что произошло час назад в спортзале. — Хочешь, куплю по дороге твоих любимых крекеров из автомата? — произносит, параллельно стягивая с ног Чимина остатки цыплячьего костюма, и на секунду застывает с ними у двери в ожидании ответа, который, разумеется, никогда не бывает отрицательным.              Чимин, словно испускающий надрывные выдохи после пулевого ранения умирающий, чуть приподнимается на локте и, благодарно улыбнувшись, одиночным кивком даёт согласие.              Обожраться от стресса — самое то перед дебютом Сахарка, но Чимин не успевает уйти в изъедающие плоть мысли. И не из-за того, что так и не вышел из них, а потому что, когда Чонгук открывает дверь комнаты, за ней его встречает Тэхён с поднятым в воздух кулаком.              — О, Чонгук-и, — вовсезубно улыбается он, с растерянностью в своём голосе и с покрасневшими щеками, которые Чимин, с любопытством высунувший голову из укрытия, видит отчётливо, что аж самому становится неловко.              Класс. Новый нежеланный ингредиент в отвратном коктейле чувств, который Чимин допьёт до дна и следом ещё добавки попросит.              — Знакомые ножки, — кинув взгляд на прижатые к груди куриные лапки, хихикает Тэхён со смущением, которое между этими двоими ощущается сладким флёром взаимной влюблённости, из-за чего протяжный скулёж зависти вырывается из дрожащих от надвигающихся слёз губ Чимина бесконтрольно. — Я… я принёс рюкзак Чимина, — добавляет уже без улыбки, через приоткрытую дверь обеспокоенно косясь на него самого.              И Чимину приходится быстро вернуться в исходное положение, то бишь спрятать своё размякшее тело под одеяло, а мигом влажнеющее лицо под подушку, которая, увы, из-за тупого инстинкта самосохранения не даст ему так легко помереть. Надежда на то, что Тэхён не знает о том, что Чимин поцеловал его капитана, не успевает даже загореться слабым огоньком в груди.              Поскольку внутри распространяется темнота от мыслей о том, что Юнги попросил Тэхёна вернуть рюкзак, а не пришёл сам.              Чимин уже не слышит, что отвечает тому Чонгук. Ему даже плевать, если друг растреплет своему крашу о той глупости, которую сотворил Чимин. Он, сплотив в пустой башке остатки генераторов идей, что в критические ситуации должны бы соображать получше, чем в обычном режиме, вместе с ними обмысливает план спуститься в администрацию университета и попросить академотпуск.              Десяти лет будет же достаточно, чтобы стереть из памяти — как своей, так и чужой — этот потрясающий, то есть сокрушительный поцелуй, кто-то знает, нет?              

⁂ ⁂ ⁂

      Любимые крекеры из автомат-машины, а ещё откровенная беседа с Чонгуком уже к ночи того же дня убеждают Чимина в том, что академотпуск — кретинская идея.              Как выяснилось, подобно любой другой, сгенерированной его внутренними специалистами.              Что, на самом-то деле, обидно. Получается, когда Чимин думает и тщательно разрабатывает план — он безбожно косячит. Но когда он не думает и «срывает за раз пластырь» — он всё равно, блять, косячит?              Подсказывается, тут что-то нечисто. И он тратит на обдумывание своих поступков, разбор полётов и исправление ошибок все последующие два дня до выезда в Кванджу.              На самом деле, он собирался потратить на это чуть больше, чем два дня. Но судьба оказалась той ещё непредсказуемой мразью.              Такой, что все эти дни льстиво позволяла Чимину избегать Юнги в учебном корпусе и ни разу не дала им столкнуться в коридорах. А спортзал и столовку Чимин планомерно обходил боком. Как маньяк, которого тянуло на место преступления, но который хотел ещё пожить на воле. А ещё потому что он не собирается превращаться в серийника, что обязательно захочет повторить своё злодеяние.              Предателем, коим однажды его нарёк Ильхун, оказывается Чонгук. И Чимин в мыслях обзывает лучшего друга Иудой, ведь всё же прекрасно шло эти пару дней. Не мог же занятый тренировками и учащийся на выпускном курсе студент резко захотеть от Чимина объяснений, не так ли?              Судя по тому, что Юнги сейчас смотрит на Чимина, пытающегося глазами отыскать в собственной комнате хоть какую-нибудь дырку, в которую вполне мог бы пролезть и вытурить из чужой норки беспомощную крыску, капитан оказался на третьем этаже общежития не потому, что заблудился. И у двери, которая заторможенно закрывается под трусливыми действиями руки Чимина, познавшей своё персональное стремление к выживанию, Юнги тоже нашёлся не без помощи Чонгука. А то и Тэхёна, которого Чимин тоже считает предателем.              Он уверен, что Юнги стоит тут не по доброй воле. У него на её выполнение было целых два дня.              — Я ждал, что ты сам захочешь со мной поговорить, — чудесным образом распутав клубок мыслей Чимина и выловив последнюю, а возможно, и бегущую строку на его прихуевшем лице, произносит Юнги вместо привета.              Ещё хватается за край двери и вовремя придерживает её на полпути перед своим лицом, медленно отпускающим суровое выражение. Низко и подло со стороны Чимина, к которому Юнги всё это время так-то дружелюбно относился. Даже губы не разъебал, когда его ими долго и пылко целовали.              А Чимин себе уже крысиную нору арендовал, поэтому пару секунд продолжает всё же попытки захлопнуть дверью, пока его не утянули в серьёзный разговор, которые он никогда не умел вести.              — Мне нечего тебе сказать, — изрекает Чимин и оставляет попытки, ради которых не особо-то старался.              Схватившие дверь длинные пальцы и напрягшееся предплечье из-под закатанного рукава чёрного лонгслива отвлекают всё его внимание. И Чимину крайне похуй на то, что своими действиями, а то и полыхающими в радужках сердечками, которые он собственноручно взорвал бы в одной ладошке, он демонстрирует обратное озвученному.              — Я так и понял, — кивает Юнги, сделав шаг вперёд. Такой, что и дверью его уже не прихлопнешь.              Ещё два шага всё туда же, вперёд, и кодекс гостеприимства обяжет Чимина предложить ему чай. Хотя чайные пакетики закончились, а значит, тупо кипяток с лимоном.              Утопиться бы в нём самому.              — Сегодня вечером отходит автобус до Кванджу. А ты всё ещё часть команды, Чимин, — тихо произносит Юнги и почему-то не осматривается вокруг, как сделал бы любой здравомыслящий человек, оказавшийся в чужой комнате и не желающий видеть те самые сердечки в глазах напротив.              Смотрит Юнги прямо туда. Чимин надеется, что не в сердечки, а в радужки, в поисках совести, которой, чего лукавить, бог забыл ему отсыпать.              — Ты меня не выгнал? — писк, вышедший из губ Чимина, можно по-честному считать началом его трансформации в крысу.              — Почему я должен тебя выгонять? — встревоженно хмурится Юнги, чуть наклонив вбок голову.              И Чимину хочется спросить, всё ли у Юнги в порядке с головой. Если да, то получится, что не в порядке голова у Чимина и поцелуй в спортзале ему привиделся.              — Так я ж тебя… — заискивающим тоном произносит Чимин, надеясь, что Юнги сам дополнит за него предложение.              Никак не возразит, если вместо слова «поцеловал» будет брошено «заебал».              Но Юнги молчит. Приглядывается ещё выжидательно, выпятив вперёд шею и приоткрыв рот в предвкушении, будто бы ему после изнасилования губ память отшибло, и вот наконец истина о том злополучном вечере откроется.              — Я так жалел о том, что сделал. Это было очень глупо и неуместно, я не должен был использовать тебя из-за своих заёбов, — озвучивается вместо истины, сенсационное открытие которой Чимин сам ждал с нетерпением.              — Ис-использовал? — бормочет Юнги, еле шевеля губами.              А лицо каменеет в привычной непробиваемости, что хуй там Чимин сейчас поймёт, злятся ли на него или благодарны ли за то, что не распустил нюни и не признавался в симпатии. Однозначно, взаимности на неё он не получит.              — Прости, хён. — Чимин виновато понуривается, потому что стыдно не понарошку.              Потому что Юнги выглядит разочарованным. Каким не выглядел даже когда Чимин его поцеловал.              — Я… я, наверное, скучаю по Ильхуну, поэтому в тот день адреналин меж ног ударил и мне хоть с кем-то захотелось близо…              — Автобус выезжает в пять ноль-ноль. Ни минутой позже, — перебив его быстрый лепет, Юнги мгновенно разворачивается к Чимину спиной.              Не даёт ему и секунды на то, чтобы успел схватиться за плечо и попросил не уходить вот так, поскольку Чимин понял, что спизданул опять что-то не то. А ещё то, что за эти два дня невероятно сильно соскучился по одному только Юнги.              

⁂ ⁂ ⁂

      — О, хён, я бы тебе столько гадостей наговорил. Ты и не представляешь. Да я сам не представляю! — долгие нотации Чонгука, шагающего по комнате из стороны в сторону, не помогают.              А Чимин ни хуя вот не заслужил помощи.              Он заслужил каждый укор лучшего друга, который, как оказалось, не отправлял к нему Юнги. По словам Чонгука, Юнги собирался поговорить с ним уже на следующий день после поцелуя, но Тэхён передал тому, что Чимин в отвратительном состоянии.              Спасибо, конечно, помог как помог. Впрочем, такую помощь Чимин и заслуживает.              — Как ты мог напиздеть ему такое? — бубнит всё дальше не успокаивающийся Чонгук и, достав из шкафа дорожную сумку, принимается второпях бросать туда вещи.              По знакомому трико и стрингам со стразами, которые в их комнате так-то носит лишь один человек, Чимин понимает, что вещи принадлежат ему.              — Ты что делаешь? — он вскакивает со своей постели, которая ни в тот вечер, так и сегодня совершенно не утешает его и не защищает от уничтожающе-унижающих мыслей и сожалений.              — Помогаю не натворить глупостей. Опять! — не поднимая головы, отвечает тот и вспыльчиво швыряет в сумку Чимина тюбик смазки.              — А это ещё что такое?! — испуганно пищит Чимин и подлетает к Чонгуку, в арсенале которого никогда не было подобных принадлежностей.              Стало быть, лубрикант с ароматом мандарина найден в личных закромах Чимина, который в панике засовывает ладонь в сумку и силится достать его оттуда. А он, сука, словно бы обретя человеческое самосознание, да ещё бесчеловечно вредное, намеренно выскальзывает из пальцев и, как назло, теряется в ворохе одежды.              — Презики во внутреннем кармане, — оповещает Чонгук, филигранно игнорируя смятение и раздражение, которыми на него вытаращился Чимин.              — Отношения с Тэхёном насто-олько тебя испортили, ребёнок? — тише должного бурчит он, качая головой. Всё равно выбросит это всё, как только выйдет за дверь комнаты.              Почему-то вопросов о том, какого хрена Чонгук собирает ему вещи так, будто Чимин взаправду отправляется в Кванджу с командой, не появляется. Почему-то Чимин уверен, что у него не получится в этом переспорить друга. Почему-то внутри не появилось ни единого аргумента к отказу.              Лишь тотальное смирение со своей участью.              — Думаю, не скажи тогда Тэхёни-хён Юнги-хёну, что ты неважно выглядишь, Юнги-хён пришёл бы к тебе сразу же после него. Клянусь, я как смог поругал Тэхёни-хёна за то, что дурачок, хоть и любимый. Нет чтобы помочь, сделал хуже. А Юнги-хён, ты и сам знаешь, он такой замкнутый. Даже Хосок-хён не знает, нравится ли ему кто-то, — лепечет этот всё-таки ребёнок, потупив взгляд к полу, и нервно теребит пальцами низ растянутой футболки, вызывая в Чимине когнитивный диссонанс.              Словно не этот же парень секундами ранее читал ему нотации и бросал смазку в дорожную сумку так, как если бы у Чимина не танцы в цыплячьем костюме намечаются, а секс-терапия для стрессующих баскетболистов.              — Ты не можешь ему не нравиться, хён, — добавляет Чонгук и поднимает оробелый взгляд, видимо, сам мало в это веря, но продолжая быть невинным и наивным.              Чимин таким давно перестал быть. И не потому, что лишился девственности в средних классах и практически с тех пор не помнит себя не находящимся в отношениях.              А потому что не хочет обольщаться пустыми надеждами на то, что Юнги, в симпатии которому он не может признаться даже самому себе, глубоко и скрытно хотя бы в мыслях, мог бы видеть в нём кого-то большего, чем забавного паренька, пляшущего на потеху публике в цыплячьем костюме ради мести бывшему.              

⁂ ⁂ ⁂

      Чимин успевает запрыгнуть за закрывающуюся дверь автобуса ровно в пять ноль-ноль.              И когда, запыхаясь, останавливается на самом входе в салон, убеждается в том, что Юнги не соврал. Дверь после него плотно запирается, что чуть было не прижимает Чимину широкую штанину джинсов, а мотор начинает громко жужжать, оповещая о том, что автобус собирается тронуться.              У Чимина только и получается посмотреть через лобовое стекло на машущего издалека Чонгука, который хотел даже проводить его до самого автобуса, а, возможно, ещё и усадить в одно из кресел с просьбой позаботиться о его глупом хёне. И Чимин еле держится от желания заорать на весь салон: «Срочно остановите транспорт!», чтобы выбежать вон в объятия лучшего друга, который от него живого места не оставит за такую трусость.              — О, Чимин, ты с нами! — его замечает устроившийся в кресле первого ряда сидений Хосок.              И вместо того, чтобы замолчать и, уткнувшись лицом в окно, поглазеть на неувлекательный пейзаж за стеклом, энергично вскакивает на ноги. Несмотря на то, как затрясся небольшой автобус на кочках, приобнимает Чимина за шею и поворачивает к рассевшимся по сидениям баскетболистам.              — Пацаны, с нами Сахарок! — ликующим тоном объявляет Хосок, и Чимин, который в любой другой день кичливо выпятил бы грудь вперёд, аки петух в курятнике, сейчас, наоборот, прячет глаза в пол и, прильнув к сокурснику, нервно царапает ногтями ткань лямки своей дорожной сумки.              Ещё замечает то, как сидевший на втором ряду Джин прижимает друг к другу ладони и, прикрыв веки, шёпотом бубнит благодарственные молитвы Будде. По словам Чонгука, именно Сокджина попросили подменить Сахарка на завтрашней игре, если непостоянный Чимин не придёт.              — Эй, Чимин-а! Где ты пропадал все эти дни?              — Рады тебя видеть, чувак!              — Мы скучали!              Парни по очереди обращаются к Чимину, дружелюбно и обрадованно улыбаясь, что он мог бы расплакаться от того счастья, которое испытывает каждый раз, когда он чувствует себя частью этой команды.              Судя по тому, как крепко его обнимает вставший на ноги Джин, — незаменимой её частью.              Но Чимин держит влагу организма для одного особенного человека. Конкретно, для капитана, что сидит на предпоследнем ряду сидений рядом с помощником и, окинув Чимина секундным равнодушным кивком, отворачивает угрюмый взгляд к своему окну.              Окно так-то зашторено плотными непроглядными занавесками, что оправдать его внезапным интересом к деревьям и кустам, мимо которых они проезжают, никак не получится.              — Чимин, иди к нам. Садись рядом! — взбудораженно говорит Тэхён, аж вскочивший на ноги.              И когда Чимин, с жизненной необходимостью набравшийся храбрости после такого громкого и приятно щекочущего эго приветствия от своей команды, доходит до единственного свободного сидения за креслом Тэхёна, тот шустро его занимает.              — Посиди с капитаном, мне нужно перетереть с Юнхо по поводу его игры, — произносит он ещё так, будто Чимин туп и слеп настолько, чтобы не понял, что тут попытались сделать.              К его несчастью, Юнги такой же на удивление не тупой и не слепой.              Он даже оборачивается через плечо назад и многозначительно хмурится, когда как тот самый Юнхо напуганно смотрит на помощника капитана и, заикаясь, расспрашивает о том, что он такого успел натворить с последней тренировки.              Чимин долго мнётся на месте, оглядывая сиденья впереди и наивно надеясь, что кто-то да уступит ему своё кресло. Кто-то же из парней должен был догадаться о том, что между ним и Юнги что-то произошло, не так ли?              Хотя нет, пусть не догадываются.              Поэтому, кивнув самому себе, Чимин спешно плюхается на сидение рядом с Юнги, уже отвернувшимся обратно к скучнейшим шторкам, и намертво прижимает к груди свою сумку. Боится просто, что затерявшийся в слоях одежды липкий тюбик смазки в самый неудачный момент вывалится из-за крепко-накрепко застёгнутой молнии под ноги Юнги, без того слишком часто охуевающего из-за Чимина.              — Привет, хён, — неуверенно бормочет он, сильно истосковавшись по их непринуждённым, отдающим остротой и горчинкой, диалогам.              С ума сойти только, и это тот самый Чимин, который две недели назад навязался к этому самому Юнги и не дал ему себе отказать, да?              — Привет, — безучастный ответ со стороны Юнги как никогда многословен, и Чимин, по очереди кусая губы, сильнее жмётся к сумке.              Это, конечно, не постелька с подушками, но и те так-то толком не помогали ему спрятаться от реального мира. Того самого, где он намеренно обидел нравящегося ему парня, лишь бы тот не узнал, что нравится ему.              Блеск, какие ещё идеи подкинете, мозговая команда? Думайте давайте.              

⁂ ⁂ ⁂

      Трёхчасовая дорога до Кванджу оказывается на редкость утомляющей.              И Чимин не соврёт, если признается в том, что дело в напряжении, которое виснет на единственном подлокотнике, разделяющем его от прикосновений к капитану. И даже ребята, которые решают сыграть в дороге в «Крокодила», ничуть не отвлекают от стыда и неловкости.              Те высасывают из Чимина так много энергии, что он и сам не понимает, как вырубается уже спустя час. И, судя по ощущению лёгкости, а также комфортабельности, до автобуса он всё же не дошёл. Уснул, походу, в любимой постели, и даже Чонгук его не отпиздил, раз слух приятно убаюкивает тишина, сто́ит сознанию лениво вернуться из мира сновидений.              Что он там видел, Чимин и не помнит. И с удобством укладывает голову на что-то однозначно не мягкое, но достаточно уютное, что даже сидячая поза, из-за которой затекла шея и нижние конечности, нисколечко его не дискомфортит.              Как и то, что гул в ушах — это вовсе не бело-розово-коричневый шум, который Чонгук любит включать во время своих медитаций в их комнате. Это звук находящегося в движении автобусного мотора.              И лишь когда Чимин открывает глаза, понимает, что комфортит его не постель, а чужое плечо. Неподвижное, крепко поддерживающее помятую щёку Чимина и, судя по запаху на тёмной ткани, заляпанное его слюной. Одеялом же, не давшим ему замёрзнуть во сне, оказывается знакомая джинсовка.              В ней Чимин, стремающийся резко подорваться с места, узнаёт ту, которую на постоянке носит Юнги.              Чимин хочет инстинктивно скрыться в одеяле тире куртке, ошеломительно пахнущей Юнги, и засунуть голову под подушку — в данной ситуации под подмышку того же самого Юнги. Но, скорее всего, это будет сверх наглости, учитывая то, что плюшевую игрушку-обнимашку в виде тюленя, в которой Чимин позарез нуждается последние пару ночей, заменила сейчас юнгиева рука. К ней он прижался с прилипчивой силой и не отталкивает от своей груди даже после полного сокрушительного пробуждения.              То, что они ещё в пути, Чимин понимает по лёгкой тряске автобуса по неровным дорогам.              То, почему в салоне стало подозрительно бесшумно, он пока понять не может.              И, подняв голову с верой в то, что делает это максимально незаметно, замечает, что парни всё ещё играют в «Крокодила». Но отчего-то делают это почти без звука. Одни немые движения показывающих слово, шипящий, практически неслышимый шёпот от угадывающих и передаваемый из рук в руки смартфон с заданием в заметках.              С незаметностью у Чимина всегда были проблемы, он же донельзя броский и выделяющийся. Поэтому плечо под щекой начинает ёрзать, а рука, которую так катастрофически сильно не хочется отпускать, старается отвоевать себе свободу.              — Сколько нам ещё ехать? — спрашивает Чимин невозмутимым тоном буквально то, что спросил бы обычный человек, заснувший на другом человеке, который не нравится первому в романтичном плане настолько, что аж захотелось его бесцеремонно поцеловать.              — Минут двадцать, если без ещё одной остановки, — отвечает этот второй человек, непрерывно рассматривая первого, что неохотно поднимает голову с чужого плеча.              Чимин, смотрящий снизу вверх на то, как на светлой коже танцуют переливы сине-фиолетовой подсветки, которая освещает тёмный салон, не находит сил отвести глаз. А ещё губ, что приходится слишком часто облизывать из-за сантиметров, которые разделяют его от очередной колоссальной ошибки.              — А что, была остановка? — слегка разочарованно шепчет Чимин на выдохе и надеется, что Юнги не догадывается о его упущенном намерении на одной из таких остановок поймать попутку и вернуться назад в кампус.              Юнги без слов кивает и, чуть подвигав плечом, чтобы привести его в чувство, нагибается вперёд.              — Тэхён купил тебе воду и крекеры, — в неизменном безразличии произносит он и протягивает ему прозрачный целлофановый пакет, в котором и вправду стукаются друг об друга бутылка воды и пачка любимых крекеров.              — Это Юнги-хён приказал мне купить, — звучит низкое из щели между их сидениями, что они одновременно подпрыгивают на месте от неожиданности.              И синхронно поворачиваются на ехидно улыбающегося с заднего сидения Тэхёна, пронзая его сердитыми взглядами. Потому что напугал, а не из-за того, что испортил такой интимный момент и приятно ласкающую уши беседу, во время которой никто (обычно это один Пак Чимин) никого не обижает.              — Не стоило, — мямлит под нос Чимин, боязливо хватаясь за пакет.              — Я тоже так сказал, но ты бы слышал, как Юнги орёт одними глазами. Лишь бы тебя не разбудить, — хихикает далее Тэхён, не унимаясь.              И Чимину хочется попросить Юнги наорать на своего друга уже голосом, чтобы тот захлопнулся к хуям и не путал ему чувства.              — Ещё парней заставил как-то заткнуться, прикинь! Даже Хосока не слышно, ты слышишь?              — Не слышу, — бросает Чимин, делая вид, что отвлечён поеданием солёных крекеров, которые через горло не лезут и сейчас вырвутся обратно уже из носа.              — А я о чём.              

⁂ ⁂ ⁂

      Снятые на две ночи комнаты в хостеле, находящемся недалеко от университета, не внушают пятизвёздочного удобства. Но Чимин в этом плане непривередлив. Всё вполне сносно, пока тупая комедийность его жизни не вынуждает его спать с Юнги в одной комнате в полном уединении, где была бы одна единственная двухместная кровать.              На всех тринадцать парней и одного профессора, что опекает молодых баскетболистов, комнат выделяют им три.              Чимин использует всё своё обаяние, чтобы не оказаться в одной с Юнги.              Из-за чего Чонгук, который благодаря помощнику капитана баскетбольной команды в курсе всего того, что Чимину хотелось бы скрыть от лучшего друга, агрессивно атакует грозными сообщениями их чат в мессенджере. Но ему-то легко говорить со своей колокольни, то есть из Сеула. Сам-то он, даже будучи с Тэхёном в конфетно-букетных отношениях, тоже постеснялся бы храпеть в одних труселях при своём краше.              А Юнги для Чимина не краш.              Он повальный крах его тщательно выстроенных вкусов и сокрушительный край природного чувства собственной важности.              — Так, ужинаем и спать. С утра пробежка и лёгкая тренировка, — приказным тоном оповещает Юнги, кидая строгий взгляд на занятый их командой стол в кафешке у хостела. — Разнесём завтра огнедышащие задницы этих драконов!              На последних словах парни громко улюлюкают и торжественно чокаются стаканами с газировкой, которую капитан команды, независимо от результатов, разрешил им завтра после игры заменить на алкоголь.              — Наши соперники — драконы?! — тихо негодует Чимин, обращаясь к Хосоку, но смотрит при этом напротив. В ту часть, где сидит завлечённый игроками в бурную беседу Юнги и нарезает для них жарящееся на настольном гриле мясо. — А мы цыплята, что ли?              — Мы цыплята-убийцы! — раскатисто горланит Хосок вместе с оглушительным кудахтаньем, которое остальные парни, даже с набитыми мясом ртами, повторяют за ним, поддерживая командный дух.              У Чимина, не сдерживающего весёлую улыбку из-за этих имбецилов, не остаётся никаких аргументов и несогласий. Он лишь строчит короткий ответ на всё ещё льющиеся потоком сообщения Чонгука и одним предложением благодарит за то, что не дал ему уныло тухнуть в постельно-подушечном убежище.              Ведь иначе он не застал бы того, с какой гордостью Юнги разглядывает своих сокомандников. Как подбадривает их и мотивирует тем, что они при любом раскладе большие молодцы. Как с виноватостью в голосе просит прощения за то, что все три года своего капитанства был таким строгим лидером. И как, оказавшись зажатым в кругу расчувствовавшихся парней, благодарит их за то, что терпят его до самого конца.              Поскольку для Юнги этот сезон последний. Для Чимина, еле-еле осознающего то, что Юнги выпускается в начале весны, — это трагедия.              И не то, чтобы он лелеял надежду на то, что хотя бы с Юнги у него случится памятный хэппи-энд, о котором во время финальных титров в пару коротких предложений рассказывают зрителям. Не будет фантасмагорического:       

«Юнги устроился стажёром в престижное спортивное издательство. Чимин после выпуска переехал жить к Юнги. Они завели двух котов и одного пуделя. Чимин предлагает завести ещё и цыплёнка».

      Но осознание того, что Чимина с Юнги связывает только его причастность к команде, расстраивает сильно. Настолько, что хочется вскочить на стол в излюбленной манере неуместно привлекать к себе всеобщее внимание и очень вовремя предупредить парней о том, что он не продолжит позориться в костюме их маскота, если в команде больше не будет Юнги. И похуй, что изначально позориться в этом он захотел по иным причинам.              Кто вообще о них помнит? Точно не Пак Чимин.              — Я курить. Чимин, ты со мной? — неожиданно спрашивает, к сожалению, не Юнги.              Да и с чего ему звать некурящего Чимина с собой на улицу курить?              Хотя с чего бы это Тэхёну его с собой звать, тоже неплохой вопрос. И Чимин обязательно получит на него ответ, потому что послушно встаёт вслед за ними, надевает бомбер и, с трудом проигнорировав насупистый прослеживающий за ними взгляд, выходит из кафе.              — Вам с Чонгуком лучше курится, когда я травлюсь рядом, что ли? — ворчливо возмущается Чимин, последовав за Тэхёном, который останавливается недалеко от входной двери у мусорной урны и достаёт из кармана джинсов пачку.              — Я хотел поговорить с тобой наедине, — задумчиво отвечает Тэхён, не заряжаясь чиминовым настроением, которое, если внимательно приглядеться, лишь пёстрая занавеска, скрывающая от любопытных глаз угнетающий беспорядок, что царит внутри.              — Чонгук девственник. Но я готов поставить собственную жопу на то, что он стопроцентный пассив, — изрекает Чимин с заумным видом и взаправду думал, что именно это Тэхёну хотелось бы с ним обсудить.              — Я… эм… он… ну… — кашлем выдаёт Тэхён, который даже зажжённую сигарету между пальцев ломает от неожиданности. И, судя по тому, как ошеломлённо смотрит увлажнившимися глазами, новость в самом деле удивительная. — Я… я знал о том, что он пассив. Но… получается, уже не… девственник… — смущённо говорит он в итоге, тихо откашливая остатки, и теперь удивляется уже сам Чимин.              Потому что лучший друг оказался смелее и развязнее, чем сам Чимин, который хотел быть первым, кто расскажет и, может даже, немножечко покажет Чонгуку основы анального секса.              — Вот же предатель, — разочарованно бухтит Чимин, засунув руку в карман бомбера, и нащупывает в нём не пистолет, а смартфон, через который собирается пострелять в Чонгука гневными сообщениями за то, что не поделился такой важной новостью.              — Ты хотел быть… первым.? — бормочет вновь охуевающий Тэхён, который не торопится зажигать новую сигарету и, скорее всего, и забыл, о чём изначально планировал побеседовать.              — Нет, конечно, — Чимину остаётся только усиленно закатить глаза и прислониться спиной к внешней бетонной стенке кафешки, потому что разговор становится донельзя нелепым и глупым. Однако даже он лучше того, что Чимин мог бы сказать Юнги в своё оправдание. — Чонгук мне просто ничего не рассказывал. Когда вы успели-то?              — Ну… сегодня утром, если тебе так важно об этом знать, — почёсывая свободной рукой затылок, стеснительно лопочет Тэхён. Ещё нижнюю губу прикусывает, и Чимин начинает мощно жалеть о том, что вообще встал из-за стола. — А не рассказывал, потому что ты сильно хандрил из-за Юнги-хёна и тебе было не до Чонгука.              — Я… я не хандрил из-за… Юнги. Не неси хуйни, хён, — с протестом в голосе и, надеется, что во взгляде тоже, возражает Чимин. Даже напрягается на месте, делая шаг вперёд, дабы показать, что за подобный бред и въебать мог бы.              — Об этом я и хотел поговорить с тобой наедине.              — О том, что у тебя охуенная фантазия? — фыркает Чимин, возвращая руку в тёплый карман за телефоном, который скорее разломает пальцами, чем успеет на нём напечатать Чонгуку пару тысяч матерных ласковых.              — О том, что Юнги-хён тебе нравится, а ведёшь ты себя так, будто он не достоин твоей симпатии.              Озвученное новооткрытие болезненно пинает Чимина в булки, толкая в экзистенциальный ступор. И он так и застывает с широко распахнутыми глазами и дрожащими, уже слегка потрескавшимися губами. Смартфон в кармане царапается ногтем, омертвевшая кожа на нижней губе истязается передними зубами, а земля под ногами разрыхляется носком несезонных конверсов.              — Но я… я же так не считаю… — только и получается промямлить у Чимина, которому уже не настолько жизненно важно отрицать перед Тэхёном сам факт того, что Юнги ему нравится.              Да, блять, нравится.              Но какая сейчас, к чёрту, разница, если со стороны его попытки уберечь себя от невзаимности и насмешливого пожелания счастливой дороги на хуй выглядят как надменная презрительность?              — Так почему ты сказал Юнги-хёну, что поцеловал его, думая об Ильхуне? — требовательной интонацией спрашивает Тэхён, которому бы допросы вести, а не мячики по баскетбольному полю дриблить.              — Это он тебе так сказал? — с недостаточным недовольством шепчет Чимин куда-то в землю, потому что стыд и вина, которые назойливо прилипли к нему жвачкой после разговора с Юнги, твердеют и болезненно стягивают кожу.              — Хён мне ничего не рассказывал. Только то, что поцелуй, о котором я, кстати, тоже узнал не от Юнги, был для тебя незначительной случайностью. — Укоризненный взгляд Тэхёна, который, если бы сейчас не курил, скорее плюнул бы в Чимина чёрный сгусток никотиновой слюны, заставляет беззащитно съёжиться и обнять себя за плечи.              Чимину стоило бы признаться в том, что поцелуй воистину был случайным. Он его заранее не готовил, часами не продумывал и определённо не претворял в реальность ради мести бывшему.              Чимин сделал это, потому что искренне захотел поцеловать Юнги.              — Я захотел его поцеловать без единой мысли о хуесосе Ильхуне, — повторяет он уже вслух, со смирением опустив голову. Сдаётся не под напором нахмурившихся бровей и не из-за того, что и вправду считает Юнги недостойным своего внимания. А потому что: — Юнги-хён мне нравится. По-особенному. Непривычно сильно, что аж в груди давит. Настолько, что мне ебать как страшно получить от него отказ и потерять даже как просто капитана команды. Я никогда так трусливо не боялся быть отвергнутым, ты не представляешь. А меня ведь никогда и не динамили. Все парни, которым я первым признавался, оказывались подо мной! Ну, формально, это я оказывался под своими парнями…              — Слишком много информации, — Тэхён морщит нос, отворачивая голову в бок, но всё равно плутовато улыбается.              А глазами косится за спину Чимина, на мгновение потерявшего бдительность. И знал бы он, что нелепые сцены из глупых ромкомов его всё же рано или поздно настигнут, в жизни не встал бы спиной к двери кафешки.              Той самой, из которой Юнги только что вышел.              Он, на ходу надевая джинсовку, успевает даже подойти к ним. И Чимин по его меняющимся от хихикающего Тэхёна глазам к нему самому понимает, что что-то да услышал.              Чимин надеется, что только про потерянную девственность Чонгука. А всё, что было после, пропустил мимо ушей. Как это прямо сейчас делает уже докуривший Тэхён, которого Чимин одними губами просит не оставлять их тет-а-тет:              — Я с то…              — Проветри мозги ещё чуток, Чимин-а. Тебе полезно, — Тэхён, теперь заделавшись уже ебучим врачом, легонько хлопает его по плечу и, к сожалению, не вырубает его насмерть этим движением.              Наоборот, подталкивает ближе к Юнги, который с молчаливой, но многозначной хмуростью в бровях провожает его уходящую спину взглядом.              — Говори сразу, что именно ты слышал, хён? — Чимин идёт в наступление, заведомо зная, что уже проиграл эту битву. Ровно в ту секунду, когда по-глупому случайно признался треплу-Чонгуку в том, что целовался с Юнги.              — Про твоих парней, под которыми ты оказывался, точно услышал, — не скрывая отвращения в искривлённых губах, незамедлительно отвечает Юнги и, к счастью Чимина, прячет глаза. Хотя бы для вида притворяется, что не может отыскать в единственном маленьком кармане джинсовки сигареты.              — Не самое худшее, о чём я мог бы рассказывать, — нервно усмехается Чимин, вытирая ладонью выступающую от волнения над губой испарину.              — Неужели топ возглавляют слова о том, что ты целовал одного парня, но думал в этот момент о его враге? — брошенный вполсилы укор от Юнги больно укалывает в грудь, что Чимин даже театрально сгибается в животе из-за фантомного ранения.              — Ауч, — гротескно шипит он, снизу вверх поглядывая на равнодушно хмыкнувшего Юнги.              Сожалений в его глазах — ноль унций.                    Злорадства — две щепотки.       

      Разочарования — поздравляю, вы пересолили свой кондитерский шедевр.

             И Чимину пора бы уже признаться, что единственный раз, когда он думал о ком-то другом во время поцелуя и постельных утех, был у него с Ильхуном. И думал он тогда о Юнги. Знал бы кто в тот день, что совсем не в том ключе, в каком ему в тот вечер показалось.              Хотя навряд ли Чимин успел бы предотвратить надвигающуюся катастрофу. Сигнал об её опасности не запиликал даже в момент, когда в его голову забрела дуралейская идея впервые поздороваться с Юнги в университетской курилке.              — Ты сильно расстроишься, если я скажу, что я сегодня соврал тебе? — выдавливает из себя Чимин, делая к Юнги осторожные шаги, словно безумец, носком кед проверяющий поле боя на наличие мин.              И широко раздувает ноздри, уже не боясь помереть насильственной смертью от пассивного курения. Знает, что в итоге добровольно сдохнет от одного только вида миловито дующего губы в нескрываемой досаде Юнги, который молча курит, изучающе рассматривая его.              При этом пристальным прищуром закусывает Чимином и не давится.              — О том, что ты очень хочешь ночевать в одной комнате с Джином, Хосоком и профессором Ли? — хрипло спрашивает Юнги и скалится так пугающе, что Чимин, которого ебануло начавшимся раньше тридцати экзистенциальным кризисом, шумно сглатывает.              Если Юнги продолжит так смотреть и разговаривать, он выхватит у него пачку с сигаретами и выкурит за раз столько, сколько сумеет засунуть в свой рот. А он такие толстые члены сосал, что…              — Я соврал о том, что я поцеловал тебя, потому что скучал по блядскому Ильхуну! — выпаливает он громко, резко и внезапно, лишь бы не пришлось слышать собственные долбенские мысли. Ещё жмурится, как если бы сейчас не пластырь, неделями назад прилепленный к ране, отрывал, а рубил самому себе руку.              Мах нафантазированного топора по своему локтю не отдаёт болью. Пока только гнетущим молчанием, что приходится ссыкливо открыть хотя бы один глаз и проверить, не ушёл ли Юнги.              Нет, стоит, курит, о чём-то думает. Чимин полагает, что не о толстых хуях, которые он когда-то сосал.              — А по кому скучал? По кому-то из тех парней, о которых вы с Тэхёном говорили, да? — хмыкает Юнги после долгой паузы, которая, ради его же безопасности, лучше бы была бесконечной.              Лучше бы Юнги просто без слов ушёл на хуй. Лучше бы он сказал что угодно, но не то, что в его глазах делало Чимина беспринципным блядуном. А самого Юнги в глазах Чимина — тупым ревнивцем.              — По закону жанра я должен бы сказать, что да, целуя тебя, я думал о своих бывших. А ещё добавил бы, что их у меня было сто штук. И что сам ты ебучий девственник, которого я захотел поцеловать из жалости! — Чимин вспыхивает злостью так же неожиданно, как снежная лавина убивает своей внезапностью бедных лыжников.              Но для Юнги, который, кажется, биологически является снежным человеком и скрывает, что корейцы его усыновили, слова промазавшего Чимина — это хлипкий снежок, пролетевший мимо его бледного безэмоционального лица.              — Какого жанра?              — «Ёбаная жизнь Пак Чимина». Не видел никогда? На Нетфликсе отдельный раздел с фильмами этого жанра есть! — огрызается Чимин, истеря чуть больше приличного, и уже на середине сказанного признаётся в том, что зря он это.              Потому что Юнги впервые за день улыбается ему. Нет, больше. Заливисто смеётся во весь голос, согревая своим мелодичным смехом Чимина, не сумевшего вовремя уйти на карантин и не заразиться чувствами к нему.              — Хён, как же сложно тебя прочитать, — жалостно произносит он через улыбку, которая отказывается исчезать с лица, пока Юнги вдоволь не отсмеётся. — Надеюсь, всё то, что я ляпнул про сто бывших и поцелуй из жалости, ты не воспринял буквально.              — Чимин, тебе не нужно меня читать. Тебе достаточно просто говорить самому. И спрашивать, когда что-то интересует, — устало выдохнув, отвечает Юнги. И не хмурится, как мог бы делать, потому что это встроено в его базовые настройки, а смотрит убивательно нежно, что Чимин хотел бы дать ему пару бодрящих щелбанов, чтобы пришёл в себя, а то пугает.              Пугает Чимина своими ласковыми взглядами, милыми улыбками и сокращающими между ними расстояние мелкими шажками.              — А ты можешь сказать, что именно мне у тебя спросить, чтобы получить ответ, который меня не расстроит? — шепчет Чимин, грустно усмехаясь, и смаргивает капельки слёз, появляющиеся от того, что не мигая впился в такие же немигающие глаза Юнги. — Хотя… ты же никогда не отвечаешь напрямую.              — Увы, но я не настолько идеальный, каким могу для тебя казаться, — Юнги беззаботно пожимает плечами, оказываясь перед Чимином почти вплотную. Даже курить перестал и просто держит сигарету между пальцев, давая ей бесцельно тлеть.              Чимин прыскает от смеха и должен бы, отрезвляюще толкнув Юнги в грудь, проинформировать о том, что он для него ни хуя не идеальный. Да и зачем Чимину идеальный Юнги, если и он такой, каким существует прямо здесь и сейчас, уже достаточно сильно ему нравится.              — Ничего. Уверен, моей идеальности хватит на нас обоих, — отвечает Чимин и неосознанно прикусывает нижнюю губу, без намерений кокетничать и методично флиртовать с ним.              Хотя ощущения такие, будто Чимин начал это делать с самого первого «привет, сонбэ», обращённого к Юнги.              — Сполна, — лаконично отвечает тот.              Не морщит нос от такого приторного на слух «нас», не пытается переубедить чсв-шного Чимина в том, что он как бы тоже совсем не идеальный. Всего лишь согласно кивает, а Чимину такое нравится.              Когда долго не спорят и во всём с ним соглашаются.              — Во время поцелуя и вообще все эти дни я думал только о тебе… — бесконтрольно вырывается из Чимина на случай, если всё ещё не допёрли, и тут уже не пластырь с раны срывается, и даже не топор руку отрубает.              А булки его со всей мощи грохаются на кнопку пульта управления какой-нибудь мощной АЭС, в которой один ебалай дуриком вызвал ядерный взрыв.              — А я слышал всё, что ты сказал Тэхёну про страх получить от меня отказ, — атакуют его незамедлительно, истребляя словами целое население внутренних нечистей, живущих в Чимине. — Так ты из-за этого тогда убежал, как дурак? — спрашивается следом в той же низкой громкости.              Почему-то без должной издёвки или разочарования, а с обидой и виной, горечь которых близко знакомы Чимину. Но он смакует вкус чужого коктейля разрушительных чувств, облизывая сухие губы, и хочет распробовать вовсю в надежде понять, что за псих-миксолог вообще добавил эти ингредиенты в юнгиевы слова.              — Давай на этом этапе наших отношений сразу договоримся о том, что тупить, косячить и недоговаривать в них буду только я, окей? — пользуясь моментом, а также ебанувшей его со всей своей мощи наглостью, бурчит Чимин и с претензией рассматривает с улыбкой закатывающего глаза Юнги.              — Наших… отношений? — переспрашивает он, не изменяя себе и, по всей видимости, желая уже сейчас стать жертвой бытовой ссоры, потому что Чимину прям сильно захотелось треснуть его по лицу, чтобы перестал так делать.              Хоть и тон голоса не звучит в ожидаемом язвительном лукавстве, которым сам Чимин, словно зверёк в самозащите, плюётся во всех и вся. Хоть и прозвучал вопрос с глухим изумлённым выдохом через губы. Хоть и глаза, широко вытаращившись, часто-часто моргают, как дворники, пытающиеся открыть водителю чёткий обзор на дорогу перед ним.              — Ну… ну всё то, что… между нами… есть или… б-будет… — слишком просто и в один щелчок Чимин тушуется и сжимает губы, чтобы не сболтнули лишнего, и опускает вниз глаза.              А там на земле лежит потухшая сигарета, за которую он вот-вот отругает Юнги.              Но не успевает вдохнуть воздуха в лёгкие или вздёрнуть вверх кончик носа. Не успевает даже придумать заунывную речь о том, что из-за таких вот свиней и погибает их планета.              Не успевает буквально ни хуя, потому что щёки резко обхватывают тёплые мозолистые ладони. И уже насильно вынуждают поднять распахнувшиеся на весь свой потенциал глаза, чтобы Чимин смотрел только вперёд и тупо убедился в том, что руки принадлежат тому самому Юнги, который даже на вопросы не может не отвечать вопросом, почкованием рождающим целый рой новых вопросов.              — Чимин-а, ты разозлишься сейчас, если я тебя поцелую? — взволнованно задаёт Юнги вместо того, чтобы взять и засосать его.              Ничему у Чимина не учится, а вот Чимину бы у него поучиться сто́ит. Не тому, чтобы задавать неуместные и глупые вопросы, конечно же, а, по всей вероятности, просить разрешение на то, о чём не хотелось бы потом жалеть.              — Нет, если при этом ты будешь думать только обо мне, — околдованно шепчет Чимин и прикрывает глаза раньше времени. Раньше, чем Юнги приблизил свои всё такие же охуительно соблазнительные губы к нему.              И вдруг это всё прямо один затянувшийся пранк, по итогу которого Юнги победно рассмеётся ему в лицо, а из кафешки выбежит вся баскетбольная команда во главе с Тэхёном, щёлкающим его позор на камеру смартфона, и они хором назовут Пак Чимина полнейшим дурачком.              — Ни о ком другом я никогда ещё столько и не думал, — слышится наперекор разыгравшимся тупым фантазиям, которые впредь станут Чимину ночным кошмаром.              Но не страшно. Он, походу, нашёл лекарство от плохих сновидений. Препарат называется «Губы Юнги».              Целительный эликсир, которым Чимин остервенело сейчас лечится, потому что никогда медикаменты не вкушались настолько сладко и вкусно. Так сильно, что тело на автомате прижимается к торсу напротив, а руки обхватывают поперёк талии и притягивают к себе ближе, чтобы не смел даже идти на попятную.              И правильно, что Юнги ничему у Чимина не учится. В его образовательной программе одна только трусость, неуверенность, напускное чванство и глупые идеи. Ну, кроме одной единственной, благодаря которой он стоит сейчас возле кафешки города Кванджу и неистово целуется с капитаном баскетбольной команды их универа.              Увлажняющиеся обильной слюной губы сминаются настойчивыми губами. Обнаглевшие руки блуждают вдоль разгорячённой шеи. Усиленное дыхание ртом жадно пожирается голодным ртом напротив. А взрывающие тело на фейерверки чувств обрушиваются на их головы праздничным конфетти.              Чимин и не представлял себе, что Юнги такой способный. А представлять Чимин умеет — богатое воображение и всё такое. И кто знает, может, в их паре именно Юнги является блядуном.              — Скажи мне, что ты гей, а не бисексуал, — вырывается из него, и со стороны могла бы померещиться неуместность его вопроса, еле озвученного из-за давящего на его язык юнгиева языка.              Но Чимин вообще-то тут травмирован. Поэтому он, с трудом отстранившись от ненасытных губ, вглядывается в часто моргающие глаза. Опять застывает взглядом и млеет, любуясь румянцем на круглых щеках, опухлостью исцелованных им же губ и поблёскивающей из-за уличного фонаря капелькой слюны на подбородке.              — Я… я не знаю… — Юнги пожимает плечами, не выпуская шею Чимина из аккуратного захвата своих ладоней.              Но Чимина такой ответ не удовлетворяет, и он несильно отталкивается. На самом деле продолжает стоять, трупной хваткой сжимая джинсовку Юнги по бокам, и капля по капле подтаивает из-за ласкательных прикосновений длинных пальцев на своей шее.              — Хён, как ты не…              — Мой первый поцелуй был два дня назад. В спортзале, после тренировки, — произносится едва слышно. Так тихо, что Чимин и не подумывает о том, чтобы обвинить Юнги в тупом чувстве юмора, ведь это ни хрена не смешно.              Пусть и нервный смешок на автомате вырывается из чиминовых пульсирующих губ со вкусом юнгиевых сигарет.              — Хён, ты в тот вечер ещё с кем-то целовался? — выбрасывается ревнивое до того, как Чимин успевает подумать.              Ну, как это обычно бывает в его случае.              Оттого недовольства на насупленных бровях Юнги, утомлённо вздохнувшего ради очевидного ответа, становится предостаточно.              — Твой первый поцелуй с парнем, я правильно понял, да? — спрашивает Чимин следом, и облегчение быстро проезжается по телу.              Само собой, Юнги это имел в виду. Поэтому-то и не смог ответить Чимину на поцелуй, а целых два дня молчал, поскольку анализировал свою ориентацию.              — Первый с человеком, — кусая край нижней губы, отвечает Юнги и совсем вот не помогает, лишь глубже втаптывая Чимина в ужас. — Не то чтобы до этого я только с животными целовался! — торопится ещё исправить, с испугом вылупив глаза на всё бесповоротнее охуевающего Чимина. — Ты мой первый и единственный, Чимин. И я… надеюсь, что будешь им… во всём… ну, другом, — еле внятно выговаривается следом, а Чимин перестал слушать дальше ещё на словах «первый поцелуй».              — Я украл у тебя первый поцелуй, хён, — только и повторяет он вслух, и ладони, резко разжав пальцы, обессиленно отпускают Юнги.              Чимин хочет сделать пару шагов назад, чтобы перестать отвлекаться на неугомонные прикосновения Юнги, который смотрит сейчас на него стеснительно, стыдливо и по-милому выжидательно, словно котёнок, надеющийся на то, что его сейчас приютят в груди.              Но попятиться получается лишь на один шаг, так как в спину упирается внешняя стена кафешки.              — Так я и не против. В тот вечер… я-я… я знаю, я тупанул, так как совсем не ожидал… а потом… потом придурошный Тэхён сказал, что ты был расстроен и плакал, и я… я очень испугался, что сделал что-то не так, — тараторя и непривычно запинаясь меж слов, Юнги утешает его как может, и Чимин даже неосознанно улыбается уголками губ его попыткам.              Юнги даже не понял, что его бездействие и стало чем-то не так.              — Но я обещаю, я научусь всему, когда… когда мы начнём встречаться! — вбрасывает он эмоциональным итогом и выглядит теперь в глазах Чимина не как строгий и крутой капитан баскетбольной команды.              А как влюблённый подросток, который навязчиво прилип к его пяткам и обещает сделать всё-всё, только бы Чимин-хён обратил на него внимание.              — Когда? — игриво хмыкает Чимин, который пусть и не хён для него, но всё же умиляется такому необычному и по-разному восхитительному Юнги.              Юнги, который только что — само собой, не задавая прямым вопросом — первым предложил Чимину встречаться.              — Если? — неуверенно переспрашивает Юнги и делает тот самый единственный шаг, которым Чимин захотел их так несуразно разделить друг от друга.              — Когда, — сдаётся Чимин слишком легко, без насмешек, без борьбы, без отнекиваний и даже не заставив Юнги упасть в мольбе на колени.              И обнимает его за шею, первым обрушиваясь на его губы заводящим поцелуем. Потому что обучать кого-то Чимину по душе. Не только же ему всему учиться, а научился он так-то многому. Например, особо не доверять внутренним генераторам идей и иногда прислушиваться к лучшему другу. Ещё сбавлять свою спесь, но не сильно, потому что Чимин отказов не получает.              Получил, конечно, лютого девственника, который целуется так дико, пылко и развязно, словно взасос перецеловал не один десяток девушек, парней и, Чимин надеется, ноль животных.              — Будешь делать мне римминг, хён, — с плутоватой усмешкой произносит он, не открывая глаза, когда губы Юнги, перестав наконец терзать подуставшие губы Чимина, начинают опускаться вдоль линии его челюсти к оголившейся из-под короткого воротника бомбера шее.              — Буду, — шепчет Юнги ему прямо в изгиб плеча, ладонями блуждая по пояснице Чимина так, будто не впервые кого-то так лапает.              И кто знает, может, и лапал. Чимин обязательно разузнает о том, напиздели ли ему про первый поцелуй. Уже продумывает в голове свою неизбежную истерию по этому поводу.              — Ты вообще знаешь, что это?              — Конечно, знаю, — говорит Юнги и подтверждает свои слова тем, что бойко обхватывает ладонью булочную ягодицу Чимина, вырывая из него звонкий писк замешательства и нахлынувшего возбуждения. — Я многое знаю, я ж живу в одной комнате с Чон Хосоком.              — И все эти годы хранил себя для кого-то особенного? — не скрывая своего неверия, рассуждает Чимин и принимает на себе приподнятый растерянный взгляд.              — Ну… ну, так получилось, что до этого никто меня не интересовал. А тот, кто заинтересовал полтора года назад, только в этом году обратил на меня внимание. Да и то, чтобы побесить своего парня, — произносит уже более смущённо, но не без укора, который Чимин, часто моргая, заслуженно берёт на себя особенного.              — Стой, полтора года — это когда я в универ поступил, что ли?! — Чимин успевает вовремя зацепиться за нужное слово, пока мозги опять не потекли к яйцам и не превратили его член в основную панель центрального управления пакчиминовым телом.              — Я-я помню, как ты впервые приехал в кампус с чемоданами. Помню, как ты с интересом расхаживал по общежитию и всем улыбался. Помню, каким необычайно красивым ты в тот день показался для меня, — на пару сантиметров отлипнув от него, неторопливо изрекает Юнги.              А его закрытая блаженная улыбка лишает Чимина всяких сомнений в том, что именно таким он тогда выглядел для человека, о котором впервые узнал-то из пропитанных вяжущими уши матами и пугающей ненавистью рассказов Сон Ильхуна.              — И ещё помню… помню, как сильно я расстроился в тот же вечер, когда узнал, что ты пошёл на волейбольный матч, — шёпот Юнги кажется Чимину криком отчаяния.              Он и забыл о том, что его злополучная первая встреча с Ильхуном произошла в день его заселения в университетское общежитие. Но Чимин не торопится перебивать внезапные откровения Юнги, который впервые за время их общения выглядит настолько уязвимым.              — А потом через неделю вы с Ильхуном начали встречаться, — продолжает Юнги, понизив тон голоса и заметно омрачившись в выражении лица, что Чимин, на мгновение позабывший о том, что они с Ильхуном уже расстались с концами, неосознанно сглатывает слюну, будто совершил очередную неисправимую хуйню. — И я… я часто думал о том, а что было бы, приедь ты в кампус на день раньше и посети ты наш матч в тот вечер?              — За день до этого был баскетбольный матч? — робко интересуется Чимин, которого никогда не заинтересовал бы баскетбол ни в каком плане, не ненавидь его бойфренд капитана баскетбольной команды их универа.              — Да, я в ту игру был в ударе. У тебя бы просто не осталось бы шансов передо мной, — самодовольно усмехается Юнги, кичливо вскинув нос, и кивает самому себе, не нуждаясь ни в каком подтверждении извне.              — Я не сомневаюсь, — без сарказма поддакивает ему Чимин.              Потому что видел Юнги на поле не раз и не два. Пока только на тренировках. И даже не представляет, каким тот мог бы быть, узнай, что за его игрой следит понравившийся ему салага. Поэтому-то всё не может выхуеть от информации, что как-то ненамеренно застолбил себе такого парня, который ещё преданно ждал, когда Чимин обратит наконец и на него своё охуеть какое важное внимание.              — А ведь Ильхун и его команда свой матч в тот день продули, — злорадно улыбается Чимин и сам тянется вперёд, чтобы взять Юнги за ладонь.              Такую вечнотёплую, запросто захватывающую в себя всю кисть Чимина и резко притягивающую его самого в настойчивые объятия, придающие чувство защищённости получше всяких там одеяльных крепостей.              — Знал бы ты, сколько раз я задавался вопросом, был ли у меня тогда шанс быть на месте этого гондона? — мурашащим кожу загривка шёпотом произносится Чимину прямо в ухо, и он, сильно расслабившись, падает щекой на плечо Юнги.              Обнимает его крепко за торс и умиротворённо вдыхает аромат терпкого одеколона, смешавшегося с запахом вкусного мяса и ядовитого никотина.              — Надо было отбить меня у него, глупый хён, — в деланном недовольстве тихо произносит Чимин и тем, как давит руками на его рёбра, показывает, что если у Юнги получится когда-нибудь вернуться в прошлое, пусть обязательно это сделает, добро дали. — Из-за тебя мы потеряли целых полтора года, — обвиняет ещё в том, в чём так-то виноват сам.              Потому что повёлся на волейбольные шорты, а не на баскетбольные. Пропустил столько тысяч заразительных смешков, кишащих уютом улыбок дёснами, обжорливо-страстных поцелуев и оберегающих объятий. Несправедливо лишился трогательного неумения выражать чувства, невообразимой невинности и поразительного терпения.              Терпение терпеть заёбывающего Пак Чимина, разумеется.              

⁂ ⁂ ⁂

      Волнение перед игрой оказывается не результатом бессонной ночи, которая и стала-то таковой по вине разминающего сейчас капитана их команды.              Волнение появилось, когда Чимин увидел капитана команды соперников. Воплощение настоящего дракона (будь они и в самом деле настоящими). Такой высоченный и статный, что удивительно, почему его не заставили танцевать маскотом перед игрой. Даже костюм не понадобился бы.              Они столкнулись с Чимином в коридоре. Чимин был в своём цыплячьем обличии и держал подмышкой голову, теряя при этом свою, а Намджун, кем, лучезарно улыбаясь, представился соперник, пожелал ему удачи.              Чимин не знал наверняка, но разве они не должны были вгрызться друг другу в глотки и выдернуть перья/чешуйки в драке?              — Он был таким милым и вежливым. Как мачеха Белоснежки, когда та предложила ей яблоко в обличье старухи, — рассказывает Чимин Сокджину, сидевшему рядом с ним на скамейке в ожидании начала игры, и буравит взглядом противоположную.              Ту самую, что занята баскетболистами из университета Кванджу, в спортзале которого они все прямо сейчас находятся.              Судя по рассказам этого самого Намджуна, который был подозрительно общительным с Чимином, спортзалов у них несколько. Для одних только баскетболистов выделил аж целый отдельный. И Чимин обязательно по приезде в кампус влетит в кабинет декана и предложит ему такую охуенно-гениальную идею, до которой администрация их универа за годы так и не сумела самостоятельно допереть.              Не за что. У Чимина этих идей хоть каждый день вытрахивай — не вытрахаются.              — Что-то нечисто с ними. Ты смотри-смотри, — он всё не унимается и, скептически прищурившись, толкает незаинтересованного его умозаключениями Джина локтем в бок, — этот Намджун машет моему Юнги, как будто они друзья.              — Так они ж реально дружат, — отвечает закатывающий глаза Джин и с недоумением косится на Чимина. — Твоего Юнги?              — Нашему. Я сказал «нашему». Уши сегодня не мыл, что ли? — бубнит Чимин, пряча глаза, и занимает их разглядыванием своих оранжевых куриных ножек. Подумывает даже немножко апгрейднуть шоу-программу и добавить в неё выступление на высоченных стрипах в костюме секси-цыпы. — Хотя правильно, что не мыл. Вдруг они в хостеле спецом отравили водоснабжение к нашему приезду. Вы ж с парнями не пили воду из-под крана?              — Я очень надеюсь, что ты проходишь какое-нибудь лечение у хорошего специалиста, хён, — с ужасом в расширенных глазах шепчет Сокджин. Но на удивление не отстраняется после этого в страхе заразиться изъевшими мозг Чимина паразитами, а тихо хихикает, несильно толкая в плечо: — Идёт не твой Юнги.              Чимин сначала хмурится на подколку осмелевшего салаги и резко поднимает насупленные брови, когда видит знакомые кроссовки перед своими куриными лапками. Афишировать то, что у них с Юнги что-то есть и это что-то зашло дальше простого обмена колкостями, взаимного заёбывания и непринудительной дружбы, они оба не захотели.              Юнги в силу своей скрытности, а Чимин из-за нежелания прослыть в универе скачущей от одного капитанского члена на другой капитанский член чхведаёноподобной кокетки.              И кто знает, выйди Юнги из шкафа годами ранее и узнай все в кампусе о том, что он тоже по мальчикам, то шипперы уже вовсю строчили бы в их активно обновляемом ТикТок профиле комментарии о том, что эта цыпуля танцует для капитана. А хейтеры утверждали бы, что цыпой-то Чимина сделали через постель, что само по себе сомнительная награда за как-то высокую цену.              Пусть и в постель к Юнги он не попал, потому что захотел ночевать в одной комнате с Джином, Хосоком и храпящем громче даже, чем Чонгук, профессором Ли.              Очередная сокрушительная ошибка Чимина, лицо которого моментально расслабляется и превращается в большую такую кучу бесформенного дебильно улыбающегося сырого теста. Поскольку смотреть снизу вверх на Юнги в этой его форме с некороткими шортами и чересчур оголяющей рёбра майке сродни падению с обрыва.              Ну, когда сердце ухает к пяткам, дыхание спирает, перед глазами пролетают лучшие кадры из жизни, а в стремительно пустеющей голове криповая игрушечная обезьянка бешено бьёт друг об друга тарелками, отстукивая ритм участившегося пульса прямиком в отмирающий мозг.              Чимин не имеет опыта падения с высоты, но в том, что так происходит влюблённость, он уверен. Её блёклые эфемерные отголоски он испытывал по отношению к бывшим.              — Через пять минут начнут заводить зрителей в зал. Мы с командой будем ждать в раздевалке, — предупреждает Юнги.              Почему-то не делает это с равнодушием. Почему-то вообще предупреждает, а не просто берёт и уходит с по одному покидающими зал сокомандниками. Смотрит с цветущей улыбкой на Чимина, который сейчас отобрал бы у этой самой обезьянки, поселившейся в чертогах разума, её дурацкие тарелки и долбанул бы самого себя по темечку пару раз.              Во что же он превратился за полдня? Уму непостижимо.              И Чимин, резко вскочив на ноги, мог бы потребовать у Юнги взять за это ответственность. Исправить его и вернуть как было. Но получается только качаться с носков на пятки и прикусывать нижнюю губу, заливаясь румянцем от того, что Юнги берёт его за крылышко, то есть за ладонь, и по направлению роста шерсти гладит жёлтые волоски его костюма.              — Волнуешься? — спрашивает ещё заискивающе, вглядываясь в опущенные глаза Чимина, который хочет очертить пальцем каждую выделяющуюся венку на его предплечьях.              Что, конечно, вряд ли его успокоит. Наоборот, придётся потом для успокоения изучить уже остальной рельеф на этом теле. Не обязательно пальцем.              — Нет. Я знаю, что вы порвёте их. Пусть этот Намджун так довольно не ухмыляется, — отвечает он, поднимая глаза и периферийным зрением замечая, как Джин, стоящий рядом, закатывает свои.              — Я про твой дебют на большом поле в роли Сахарка, — усмехается Юнги и улыбается так же смущённо, будто бы не он буквально пару часов назад утверждал на утренней тренировке, которую они провели на уличной баскетбольной площадке возле хостела, что они всех порвут.              Про Намджуна и его с ним дружбу слов не было, конечно, а ещё про то, что тот и его команда выглядят так, словно могут взлететь на драконьих крыльях прямо к корзине, тоже. Но Чимин, успевший придумать небольшое развлекательное представление, где в перерыве разбивает яйцо об голову капитана соперников, самому себе обещает быть хорошим цыплёнком.              — Ах да, у меня же дебют, — охает Чимин, на мгновение позабыв о том, что пришёл на игру не в качестве групи капитана, а является частью команды и тоже будет работать ради победы. — Буду стараться и вилять пернатым задом так, чтобы у вас реальные крылья появились, кэп! — торжественно обещает он, активно болтая головой и воодушевлённо улыбаясь.              Губы, которые изгибаются шире, начинают уже побаливать, потому что полюбившаяся улыбка дёснами вынуждает Чимина самого чуть приподняться на носочках и практически взлететь.              Взлетать так-то не взлетает.              И не потому, что представляет вид нелетающих пернатых. А из-за того, что прилипает губами к мягкой и тёплой щеке Юнги. Легонько чмокает, зацепившись руками за плечи, и торопливо, трусливой курочкой, отступает, пока Джин своим визгливым сверхдраматизмом не вернул любопытных баскетболистов в зал с расспросами о том, что происходит между Сахарком и капитаном.              — Удачи, хён, — лишь желает Чимин и мечтательным немигающим взором рассматривает спину убегающего к выходу Юнги.              — Знаешь, я сегодня глаза тоже не мыл. Мерещится теперь всякое, — едко скалится Сокджин, с намёками играя бровями, и Чимин поступает по-взрослому.              Вместо того чтобы взять одно из полотенец, которые вотербой будет подносить игрокам, и жёстко отлупить первокурсника им, Чимин терпеливо пожимает плечами и быстро надевает на голову цыплячью башку, готовясь к началу шоу, то есть игры.              — Кстати, а сколько часов обычно длится баскетбольный матч? — и внезапно спрашивает, обратившись к Сокджину, который звучно шлёпает себя ладонью по лбу.              То, что Чимин так и не выучил правила игры в баскетбол, вроде бы не должно же никого удивлять.              

⁂ ⁂ ⁂

      Незнание правил ничуть Чимину не помешали. Им двигали заповеди цыплячьи. То есть танцевальные и поддерживающие.              Хитрозаёбных планов завлечь студентов чужого универа в фандом «Золотокрылых Зверей» он не составлял. Но когда это намерения Чимина претворялись в жизнь с детальной точностью?              Оттого сокомандники не сильно удивились тому, что на их профиль в ТикТоке, который Чимин ведёт с отличительным усердием, повалили массовые подписки. Студентов университета Кванджу не смутил даже факт проигрыша их команды, которая рискует не попасть в плей-офф.              — Да нас обожают, — удовлетворённый и своим дебютом, и тем, что пернатые нагнули чешуйчатых, произносит Чимин и листает ленту рекомендаций, которую заполнили одни только видео с танцующим Сахарком.              Танцующим буквально везде, куда Чимин сумел себя впихнуть. А он смог. Поэтому даже медляк с рефери и отбитый тверк перед скамейкой, где на перерыве отсиживались тяжело дышащие соперники, в видеоколлекции у них тоже есть.              — Ты имел в виду себя? — холодным тоном рокочется прямо у уха.              И когда Чимин поворачивает голову к источнику обрушивающего на него ораву мурашек голоса, видит угрюмость бровей и плотность сжатых губ. И всё это приправлено открыто демонстрируемым недовольством, которым Юнги, не моргая, смотрит то самое снятое кем-то из трибун видео с тверком Сахарка.              — Ну, со мной во главе, разумеется, — с присущим себе самолюбованием отвечает Чимин, улыбаясь и всё же сглатывая крупные комки слюны из-за пахнущего ревностью капитана.              Приходится даже, не глядя, нашарить с пола баночку пива, чтобы смочить им горло.              Предупреждения сокомандников о том, что подвыпивший Юнги-хён — это открытая нараспашку книга, которая сама себе страницы перелистывает, не внушили доверия. Но вот он, Чимин, сидит в одной из снятых для них комнат хостела, на напольных подушках которой расположилась вся баскетбольная команда и без шумного хвастовства празднует свою победу, и любуется эмоциями Юнги.              Порозовевшие щёки, часто облизываемые губы и глаза, которые беспрерывно пялятся на губы Чимина, — всё это читается с лёгкостью учебников для дошколят.              — Ты сегодня был неотразим, — произносится ещё вдобавок, что Юнги так и нарывается на то, чтобы один небезызвестный Пак Чимин натворил дел.              Прилюдно поцеловал там или томно застонал от того, как приятно ощущается сильная рука на пояснице, поглаживающими движениями поднимающейся к лопаткам, которыми Чимин прислонился к ножке кровати за спиной.              — Когда я уйду из команды в декабре, станешь следующим капитаном, Чимин-а? —говорит охмелевший Юнги, да так громко, что увлечённый телефонной перепиской Тэхён резко поворачивает к ним голову.              — Эм… что?! — спрашивает он возмущённо и, спешно дописав своё сообщение, которое, Чимин уверен, сейчас получит один бывший волейболист в Сеуле, на коленях скользит по полу к пока ещё нынешнему капитану. — Я, может, и не силён в иерархиях, но мне кажется, что следующим капитаном должен бы стать официальный помощник капитана.              — А ты уверен, что такая должность вообще существует и её не придумали специально, чтобы ты отъебался, хён? — язвительно хихикает Чимин, достаточно поддатый для издевательств над парнем своего лучшего друга.              Это он так просто благодарит человека, который подтолкнул их с Юнги друг к другу.              — Эй, — обиженно бубнит Тэхён, часто моргая, и жалостливо смотрит на Юнги глазами «скажи ему что-нибудь, хён-а».              — А что, если я тоже хочу быть капитаном?! — в борьбу внезапно вступает Хосок, который до этого пытался создать в цветочной вазе коктейль из имеющегося в наличии алкоголя.              Забыл только, что из вазы надо было бы сначала вылить грязную воду из-под цветов, которые, к их же счастью, тот всё же додумался вынуть.              — Ты смотри, как все активизировались! — окинув своих игроков строгим взглядом, отвечает Юнги и вместо жалоб на то, что делёжка его охуеть какого презентабельного статуса началась раньше времени, берёт и притягивает Чимина за талию к себе.              Прижимает ещё к груди и тычется подбородком в плечо, вот совсем не палясь.              И Чимину бы толкнуть его локтем в живот, чтобы в себя пришёл и приструнил своих загалдевших игроков. Но нет. Сидит малоподвижно, давит лыбу, жуя зачесавшиеся от желания губы, и тихо зубоскалит, наблюдая за шутливыми спорами, которые они с Юнги умудрились ненамеренно объявить.              — И вообще, вдруг капитаном на своём втором курсе Ким Сокджин станет, — добавляет Чимин для подтопки и дьяволёнком хохочет под нос, когда Юнги обеими руками обнимает его за живот и льнёт ближе.              — Не хочу я капитаном быть. Даже в баскет играть не хочу, больно надо мне, — фыркает сидевший на кровати по-турецки Джин, пытаясь перекричать контраст баритона и сопрано, которыми Тэхён и Хосок дуэтируют в обсуждении того, кто станет следующим капитаном.              — А мячи и воду ты разве не ради этого носишь? Чтобы на втором курсе играть разрешили, — раздумчиво интересуется Чимин, с непониманием косясь вверх.              Точнее, пытаясь, потому что разнеженный от алкогольного градуса Юнги, словно ленивец, крепко зацепившийся за ветку любимого дерева, не даёт сделать лишних телодвижений.              — Нет, не ради этого, — коротко отвечает ему Сокджин и даже отворачивается в сторону, скрестив руки.              — Ради Намджуна, — тихо произносит Юнги Чимину в ухо.              И вот прошептал хуйню, и можно не мучить, но нет. Специально задевает мочку губами и кончиком языка, будто бы это не они буквально ровно сутки назад обусловились не палиться.              — Чтобы что?              — Нравится он ему. В начале семестра, когда Намджун и его команда приезжали к нам в универ, Сокджин-и и напросился к нам вотербоем. Лишь бы с нами ездить на игры, — низкий хрипловатый голос, заглушающий своими аккордами игру обезьянки в голове и разгоняющий внутренних генераторов идей, скручивает нижнюю часть тела в морской узел, который проще бы взять и отрубить, чем попытаться его распутать.              — Ага, щас, — дрожащим голосом лепечет Чимин, пытаясь дотянуться до новой баночки. А то и попросить Хосока передать ему вазу с цветочным коктейлем. — Ты ж тот ещё слепошара, хён. Не увидел даже того, что твой помощник по Чонгуку сохнет. С чего решил, что Джин в команде ради Намджуна, против которого вы, дай бог, раз в месяц игра…              — О, Намджун-хён пишет, что придёт со своими ребятами к нам в хостел с их домашним макколи! — громко оповещает всех радостный Хосок, который даже с Тэхёном спорить перестал, когда получил на телефон сообщение.              — О божечки! — с кровати за спиной слышится то ли писк, то ли скрип, то ли кто-то решил на ночь окна помыть.              И Чимин, чуть скосив взгляд, но не сумев толком рассмотреть встрепенувшегося на месте Джина, переводит его на глумливо усмехнувшегося Юнги, который претенциозно кривит уголок губ. Хочется стереть эту его полуулыбку, однако кулаками махать Чимину не особо понравилось. А значит, с Юнги надо использовать другие методы.              — А я ж сегодня этого Намджуна при Джине хуесосил, — виновато бормочет он, пытаясь отцепить от себя прилипчивые ладони.              — Ты это можешь, да. — Повеселевший Юнги мог бы раздражать, однако у Чимина не осталось никаких перед ним шансов.              — И вообще, не слишком ли у вас плотная концентрация геев на одну баскетбольную команду, а? — риторический вопрос вырывается из Чимина, когда он со скептицизмом в суженных глазах наблюдает за тем, как Джин, взметнувшийся к нашкафному зеркалу, пытается второпях поправить причёску, намачивая слюной чёлку.              — Ну, я так-то и не гей, — спокойно произносит Юнги, почему-то решив, что неприкосновенный, раз нравится Чимину настолько сильно, что ради него не захотелось уходить из команды, даже когда отпала агоническая надобность мстить Ильхуну.              — Мин Юнги, ты…              — Я уверен, что я абсолютный чиминосексуал, — успевает он дополнить, пока в голову Чимина не долбанула свежая идея того, как и где закопать своего очередного парня.              Мозговая команда генераторов после переданной от ушных диспетчеров информации поднимают ладони в сдающейся позе и отступают назад, мол, ебись с таким Мин Юнги сам. Потому что сердце не вывозит, а лёгкие работают на износ. Одни лишь руки и туловище ещё функционирует, и поэтому Чимин, счастливо взвизгнувший от такого признания, крепко обнимает Юнги за шею и валится всем весом на его торс, падая вместе с ним на пол.              Становится насрать и на сокомандников, и даже на вошедших в этот момент соперников. И Чимин осыпает короткими поцелуйчиками лицо задорно смеющегося Юнги, который, скорее всего, больно ударился затылком об голый паркет, но не подаёт виду и обхватывает ладонями его за спину.              Как если бы Чимину теперь когда-нибудь хотелось бы вставать с этого парня.              

⁂ ⁂ ⁂

      В родном универе их встречают героями.              Не совсем, конечно. Пара девушек и один Чон Чонгук, который прыгает в объятия своего парня, как только дверь автобуса открывается и Тэхён самым первым и нетерпеливым выпрыгивает из салона.              Чимину, закатывающему на их демонстрируемые через автобусное окно лобзания, даже не обидно от того, что лучший друг не обнял его первым.              Ну потому что Чимин сам так-то и не торопится выходить из салона. Сидит в пассажирском кресле до тех пор, пока автобус полностью не опустеет, и безотрывно держит единственного нужного ему на данный момент человека за ладонь.              — Ты же помнишь, что мои парни не трепачи? — тихо произносит Юнги и, подняв замочек из сплетённых пальцев, ласково целует костяшки Чимина. — Они никому не расскажут про нас, пока ты сам не захочешь.              Чимину, который так-то уже не особо переживает за свою студенческую репутацию, становится совестно. Да, он просил не афишировать их связь, а до этого ещё шугался Юнги, как прокажённого и недостойного его чувств человека.              На деле же хочет в этот раз оставить их только-только начавшиеся отношения для узкого круга людей. Пусть и круг этот пришлось расширить до студентов из Кванджу, при которых Чимин к концу их попойки бесстыдно и прилюдно целовал губы своего парня.              — А… а ты хочешь? — робко интересуется Чимин, никак не торопясь выходить из автобуса, даже когда водитель с безмолвными намёками выключает в салоне свет. — Ты все четыре года учёбы слыл ледяным принцем, который считал девушек и парней не заслужившими его величьего общества, а тут с цыплёнком замутил. Да ещё с бывшим своего врага.              — Что? Ледяным принцем? — усмехается Юнги, с удивлением ведя бровью. — Обо мне реально так говорят?              — Не говорят, на самом деле. Это я для себя придумал просто, так-то о тебе мало кто сплетничает, — хихикает Чимин и стыдливо прячет глаза, рассматривая колени. — Для меня ты всегда казался таким отстранённым и безразличным ко всему, кроме своих баскетболистов. И только встречи с Ильхуном могли тебя растормошить и показать, что ты не андроид какой-нибудь, на который наш декан мог бы бессовестно потратить половину бюджета университета. А теперь вот оказывается, что это я всегда был причиной твоей к Ильхуну агрессии, кто ж знал, — довольный собой, Чимин плутовато улыбается и клюёт этой улыбкой Юнги в губы.              — Вообще-то, с ним мы враждуем с перво… — начинает было тот, но Чимин не позволяет ему завершить предложение.              Обхватив ладонями пылающие щёки, прижимается влажным и глубоким поцелуем, последствия которого, когда они выйдут на улицу в круг встретивших своих парней девчонок, вряд ли смогут успешно скрыть.              — А я хочу, чтобы всё было так, как того захочешь ты, — запоздало отвечает Юнги, без труда угадав правильный ответ на вопрос, не имевший так-то правильных и неправильных вариантов ответа.              

⁂ ⁂ ⁂

      Пошлые хлюпанья жадно заглатывающего член рта в этот раз приносят неимоверное наслаждение.              И это при том, что член юнгиев, а рот чиминов.              Вслушиваясь в тихие осторожные стоны Юнги, Чимин облизывает языком выступающие на толстом стволе венки. И, поглаживая пальцами увесистые яички, закатывает от удовольствия глаза. Готов вот-вот первым кончить, даже не притронувшись к самому себе хотя бы поверх ткани пижамных штанов.              Как они внезапно оказались в таком положении: Юнги, стоящим у письменного стола, за край которого крепко держится царапающими дерево ногтями, а Чимин на коленях перед его опущенными к щиколоткам джинсами, — он и сам и не понял. Не успел даже удивиться отсутствию на нём пояса целомудрия или хотя бы клетки для пениса с маленьким замочком, объясняющего не всё, но многое.              И, наверное, в положении их тел тоже косвенно виноват лучший друг, который ушёл в комнату своего парня несколько часов назад. А потом — хороший ребёнок — смской предупредил Чимина, что этой ночью он в неё не вернётся.              Как в их с Чонгуком комнате оказался Юнги, который вообще-то свою делит даже не с Тэхёном, а с Хосоком, виноват ещё и тот самый Тэхён. Потому что не успели под ответом Чимина, напоминающего Чонгуку о контрацепции, которая геям важна не меньше, чем обладателям матки, появиться две синих галочки, как в дверь постучался один новоиспечённый чиминосексуал.              — Ч-чим… и-и-ин… — бормочет этот лишающийся минетной невинности и в скором времени бывший девственник и кладёт ладонь Чимину на макушку.              И тут же убирает её, как ошпаренную.              — Верни, — с хлюпом вытащив еле умещающийся полностью во рту член, произносит Чимин с рваными вздохами и поднимает к Юнги свою самую безобразно-грязную моську. Выходит она ненамеренно, а потому что сам он на пределе. — И сильнее сожми мои волосы. Не переживай, на сегодня у меня перформансов нет, не жалей причёску, — усмехается перед тем, как обхватить пульсирующими губами влажную багровую головку, и пару раз обводит языком вокруг уретры.              Усилившийся в громкости истошный стон, а также жёсткая хватка пальцев за волосы удовлетворяют по полной. И Чимин, насаживаясь ртом на обжигающий губы член, одной рукой обхватывает худощавое бедро. Ради собственной устойчивости, разумеется, потому что вторая уже просовывается под резинку пижамы и торопится поскорее довести своего обладателя до вот прям сейчас-сейчас догоняющей тело разрядки.              Вибрация стонов от оргазма, настигшего Чимина за два толчка в собственную ладонь, крупной волной проходится по члену во рту. И в сжавшуюся глотку стреляет густой спермой, подавись он которой, ничуть не пожалел бы о такой позорной смерти. Поперхнуться семенем Юнги кажется сладкой гибелью, и понемножку умирая, он убивает его в ответ. Видит это в глазах над собой, с лукавой ухмылкой наблюдая за тем, как сбивчиво дышит Юнги, как нежно гладит его по макушке, всё же пытаясь вернуть укладку в былой вид, как, вместо того чтобы вытереть пот со своего лица, вытирает его с лица Чимина.              А Чимин отвечает ему с не меньшей отдачей и, неторопливо выпустив член из плена своего рта, собирает пальцами стекающее по краям губы вязкое семя. И запихивает его обратно, не забыв при этом с похотливостью высунуть язык.              — Если ты скажешь, что тебе ещё никогда так не сосали, я ударю тебя по яйцам за подобный кринж, — произносит он чуть позже, когда приводит дыхание в порядок, меняет нижнее бельё и пижамные штаны и стоит теперь перед небольшим настенным зеркалом, поправляя волосы.              Выглядеть красиво в присутствии Юнги всё ещё хочется. Пусть тот и, сидя сейчас на его кровати, несдержанно глотает из бутылки воду и, не моргая, смотрит на его отражение так, будто Чимин был озером посреди пустыни.              — Мне так-то ещё никак не сосали, поэтому я не совру, если скажу, что это был самый охуенный отсос в моей жизни, — с шумом перестав пить, отвечает Юнги и, вытерев рукавом лонгслива рот, подходит к Чимину.              — Всё забываю о том, что ты грёбаный девственник, — закатив глаза, Чимин беззлобно усмехается и позволяет обхватить себя за талию. И слегка удивляется, когда Юнги тянется к его губам за поцелуем.              Это что такое, после минета можно зубы не чистить ради того, чтобы полобзаться с человеком, которому этот самый минет делали?              — Я уже изучил всю теорию римминга, когда приступим? — еле отрываясь от губ Чимина, спрашивает Юнги и смотрит крайне заинтересованным взглядом.              Как будто не анус кому-то вылизать предлагает, а дорогой спорткар погонять просит.              — Признайся, пожалуйста, прямо здесь и сейчас, Мин Юнги, — в терпеливом тоне начинает Чимин, хмуро и недоверчиво всматриваясь в невинно хлопающие глаза напротив. — Я обещаю не злиться очень сильно. Но скажи честно, тебя ко мне такого невозможно-охуенного кто-то специально подослал, да? Я кому-то, кого не помню, жизнь спас, и тобою меня за это теперь благодарят?              Пронзительный раскатистый смех и укрепившиеся объятия, в которые Чимин сильнее укутывается, зарываясь носом в сладко пахнущую потом, отголосками парфюма и сигаретами шею, утихомиривают.              — У тебя случайно спина не часто чешется, Чимин-а? — задаёт Юнги, трясясь всем телом от смеха, что Чимину приходится несильно куснуть его через ткань за ключицу, чтобы стоял ровно и дал ему посмаковать этот прекрасный момент.              Пусть и не сомневается в том, что таких моментов у них впереди много.              — Нет, а что?              — Да что-то цепляется к ладоням. Неужели у тебя на лопатках ангельские крылья прорезаются? — усмехается ещё, поглаживая эти самые лопатки так напористо, словно бы непритворно верил в сказанное.              Такой довольный и донельзя полюбившийся, что Чимин небольно кусает его в подбородок и слюнявыми дорожками поднимается зубами к губам.              

⁂ ⁂ ⁂

      Противно-приторные поцелуйчики и прилюдные обнимашки двух не стесняющихся окружающих влюблёнышей бесят.              Настолько, что Чимин, оттолкнув от себя тарелку с супом, скрещивает на груди руки и откидывается на спинку стула. И всё ещё продолжает смотреть на противоположную часть стола, где Чонгук кормит Тэхёна кусочками редьки со своих палочек, а тот, не думая о том, что мог бы портить кому-то аппетит, вытирает с края губ Чонгука соус и облизывает его со своего большого пальца.              — Шутка про «снимите комнату» уже была? — гогочет Хосок, у которого и с аппетитом всё заебись, и настроение в охуенной кондиции.              Вчера волейболисты позорно продули важный для них матч, что, само собой, не может не радовать баскетболистов, у которых решающая игра, предопределяющая их итоговое место для отбора в плей-офф, должна будет состояться через неделю.              И за то, что настроение у каждого на высоте, а энергии хоть жопой жуй, можно сказать спасибо Пак Чимину.              Поскольку занятый своими отношениями, некогда бывавший строгим и вечно чем-то недовольным капитан Мин перестал гонять своих игроков до состояния, когда перед выбором пожрать, посрать или поспать они обычно выбирали смерть.              — Чонгук, ты, кстати, не собираешься возвращаться к волейболистам? — интересуется у однокурсника Джин, которого проигрыш волейболистов также не оставил равнодушным.              Злорадствовали же всей командой — феноменальная коллективная гармония.              — Нет. Хочу теперь баскетболом заниматься, — улыбается Чонгук, словно ребёнок, у которого спросили, кем он хочет стать, когда вырастет. Чимин уверен, что до конца семестра он успеет ещё раз сто поменять мнение, и вдруг в начале второго курса начнёт посещать кружок вязания. — Тэхёни-хён обещал взять меня в команду. После Юнги-хёна как раз появится лишнее место.              А вот вспоминать про скорый выпуск своего парня Чимин не позволял. И печаль, и злость, а ещё жгучая зависть и всё же искренняя радость за лучшего друга хаосом обрушиваются на голову ведром ледяной воды.              — Юнги-хён ещё никуда не ушёл! — прикрикивает он на эмоциях, громко хлопнув ладонью по столу.              Типично для переигрывающего с экспрессией Чимина. Слишком шумно для любопытно оглянувшихся к их столу студентов. Пиздец как невовремя для проходившего мимо Сон Ильхуна.              — Чо, блять, уставился?! — гавкает на него Чимин, вскочив на ноги, и готовит кулаки, которыми так-то лишь разок махнул, а уже возомнил себя ебучим Рокки четвёртым.              — Н-н-ничего, — мямлит Ильхун, заторопившись поскорее к выходу.              Полоса неудач, которыми Чимин его несерьёзно проклинал, так и не успев сделать на бывшего порчу на понос, совсем его подкосила. Утром по универу пронёсся очередной слушок, щебечущий о том, что Ильхуна бросила Чхве Даён.              Ради капитанши группы поддержки, как иронично.              — Эй, ты чего, Чимин-и? — настороженно шепчет Юнги, резко убрав с лица сардоническую ухмылку, которой провожал спину униженно убегающего Ильхуна, и тянет его за локоть, чтобы садился обратно на стул и не позорил (ся). — Ты сам хотел быть на поле? Ну хочешь, выгоним Хосока и тебя возьмём. Какая-никакая выгода же от отношений со мной у тебя же должна быть, — улыбается следом, исцеляюще расслабляя Чимина своей шуткой.              — Ты моя выгода, — капризно бубнит Чимин, скрещивая руки, и, пытаясь спрятать неумолимую улыбку покусыванием губ, отворачивается в противоположную сторону.              Быстро жалеет об этом, потому что там сидит гиеной скалящийся на него такого Сокджин, и предпочитает вновь попялиться на то, как влюблёныши, позабыв о внешнем мире, кормят друг друга с ложечки.              Признаваться в том, что Чимин пиздец как жалеет, что захотел скрыть их с Юнги отношения, почему-то стыдно. Чимин же всегда прав, а тут прогадал — невероятно.              

⁂ ⁂ ⁂

      Шум ударяющихся об кафельный пол капелек из лейки смешивается в мелодичный дуэт с тонкими стонами Чимина, глотающего душевую воду вместе с животными поцелуями, которыми Юнги старается заглушить его голос.              Усиленное давление измазанной в геле для душа ладони по члену, потирающемуся об чужой, вызывает звёздочки под прикрытыми веками, и Чимин плевать хотел на то, что находятся они в общей душевой спортзала за тонкой стенкой от раздевалки. В той самой, в которую в любой момент может ворваться стадо баскетболистов ради того, чтобы переодеться в форму перед важным матчем.              — Тише ты, ну, — приказывает ему Юнги совсем не требовательно и делает всё обратное тому, чтобы Чимин и вправду был тише.              Крепче обхватывает ладонью оба их жаждущих разрядки члена и, зубами чуть оттянув опухшую нижнюю губу Чимина, врывается в приоткрытый рот языком.              — Не могу, блять, — жалобливо стонет Чимин, практически хныча от бессилия, с которым обнимает Юнги за шею и удерживает весь свой вес на его плечах. И хочет даже добавить наглое: «Не буду».              Потому что мог бы довизжаться до всего кампуса так, чтобы каждая собака знала о том, кому именно прямо сейчас до одури охуенно.              — Юнги-и-и… — вскрикивает Чимин протяжное, чтобы вдобавок прознали о том, кто именно доставляет ему немыслимое удовольствие одной только ладонью и поцелуями.              План помочь своему парню унять волнение и расслабиться перед началом игры покатился в тартарары ровно в ту самую секунду, когда Чимин, затащивший Юнги принять вместе душ, оказался перед ним не на коленях, а прижатым к холодному кафелю и необузданно зацелованным.              — И где только ты понабрался такому опыту, а? — не скрывая ревнивых ноток в тоне голоса, хмыкает Чимин с хрипом и больно кусает нижнюю губу, когда умелая ладонь подольше задерживается на головке и давит на неё.              — Я дрочу три раза в день, — произносит Юнги, что брови Чимина высоко взлетают чуть ли не до линии роста волос. — Это, знаешь ли, помогает держать голову холодной. Особенно когда парень, на которого ты дрочишь, встречается с твоим врагом, — добавляет следом в чрезмерной честности, что Чимину приходится весело хохотнуть и самому толкнуться пахом навстречу движениям руки, которая и мяч в очко ловко забрасывает, и до совместного оргазма с лёгкостью доводит.              Чимин кончает с мыслями о собственной особенности для Юнги и еле держит себя на ногах, готовясь вытечь мясной лужей к сливу под ними. Его успевают вовремя поймать за талию, и Юнги, низко выстанывая имя Чимина ему в шею, размазывает свою сперму об его живот, смешивая результат их «расслабления перед игрой».              — И что бы я делал, если бы не узнал тебя такого, хён? — тяжело дыша, серьёзно спрашивает Чимин и не торопится разлеплять объятия, даже когда до душевой начинают доноситься усиливающиеся в громкости голоса баскетболистов.              — Я подумывал перед выпуском заняться волейболом, чтобы ты обратил на меня внимание, — игриво хихикает Юнги и, намылив ладони, поглаживающими неторопливыми движениями водит ими по спине Чимина.              Они оба догадываются о том, что сокомандники узнали о происходящем в душевой, и раз никто из них не заторопился сюда, значит, им самим пока некуда спешить. Чимин мог бы посимулировать ещё пару громких и пошлых стонов, так, для проформы, но щадит ментальное состояние парней, каждый из которых считается ему хорошим другом.              — Фу, хорошо, что мои генераторы идей были быстрее твоих.              

⁂ ⁂ ⁂

      Чимин считает, что всё ещё плох в баскетболе, однако разочарованные оханья со стороны трибун, а ещё то, как Чонгук, замеченный им на верхних рядах, сжимает пальцами корни волос, норовя оторвать их от волнения, не могут означать ожидаемую ошеломительную победу своих.              И несмотря на это, отрабатывать свою роль Чимин не перестаёт, активно пританцовывая на перерывах так, как если бы не ощущал себя отчасти виноватым в том, что баскетболисты расслабились, а капитан даже не готов разорвать их в клочья за это.              Краем куриного глаза сквозь тонкие сетчатые прорези Чимин видит, как Юнги несильно похлопывает одного не попавшего в корзину игрока по плечу и кивает. Судя по выражению лица, подбадривая таким образом, а не обещая уничтожающим взглядом, что после игры выпорет совсем не в сексуальной манере.              И Чимин, не желающий отставать от своего капитана, во время перерыва подходит к скамейкам, где отсиживалась группа поддержки команды соперников. Хитро пользуется тем, что одна из девушек занята питьём воды из бутылки.              И крадёт её помпоны.              Да, он обещал себе, что в жизни не будет ими размахивать, но чего только не захочется сделать ради развлечения публики, заметно расстроенной из-за не выдающегося счёта на электронном табло. А точнее, чтобы мельком увидеть, как в непривычной для него быстрой скорости меняется выражение лица Юнги, заметившего убегающего от разозлившейся девчонки цыплёнка.              От настороженного к весёлому. Чимин надеется, что к весёлому и что Юнги сейчас не скалится от злости из-за того, что не умеющий вытаскивать шило из жопы Чимин устроил очередное шоу.              Шоу, конечно, всё равно выдаётся знатным.              Потому что бегающий по спортзалу и умудряющийся ещё на ходу трясти помпонами Сахарок веселит не только привыкших к непредсказуемости Чимина баскетболистов, но и загалдевшую публику. И ещё потому, что за ним увязывается вся группа поддержки команды соперников, а это пять разъярённых миниатюрных девушек, пытающихся подловить зигзагами увиливающего от их ручонок цыплёнка.              Дыхалка в костюме обещает убить его в этот знаменательный момент, но под выкрики болеющих за Сахарка зрителей Чимин откупоривает запасной внутренний баллон кислорода. И пусть глаза начинает застилать стекающий со лба по́том, а до начала нового тайма осталось меньше минуты и надо бы закругляться, пока команду не оштрафовали, Чимин, шаловливо виляя бёдрами и эстетично крутясь с высоко поднятыми помпонами, добегает до скамейки своих сокомандников. Пути отступления уже не остаётся, так как его с пяти сторон окружают девушки, готовые выщипать ему перья и разорвать на куриный фарш.              И с шестой его в объятиях запрятывают сильные руки, обхватившие поперёк груди, и слегка приподнимают над полом, чтобы не брыкался. А Чимин и не собирался: он устал. И вообще узнал эти загребущие руки и звонкий сшибающий с ног смех, который отыгрывается в ушах с идеальной громкостью, доходящую до него словно бы не извне сквозь шерстяную ткань костюма, а из его собственной утеплённой груди.              — Попался, цыплёнок, — произносит Юнги ему в ту часть, где должно быть его человеческое ухо, и Чимин моментально капитулирует.              Он кидает помпоны на пол, не прослеживая за тем, как девчонки их подбирают. Скорее всего, не хотели бы на этом останавливаться и сделали бы уже из самого Сахарка жёлтые уродливые помпоны.              — Учитывай то, что сдался я добровольно, — предупредительным тоном отвечает Чимин, еле держа себя в руках, чтобы не прыгнуть к Юнги на руки и не поцеловать его мягким оранжевым клювом. — Но вы не сдавайтесь, окей? — произносит далее в более серьёзной и взволнованной интонации, надеясь, что его слышно через костюм и сквозь голоса скандирующих имя Сахарка зрителей.              Хотелось бы снять вообще куриную башку и одарить Юнги своей самой поддерживающей и тёплой улыбкой, которая перманентным мейкапом красуется на лице Чимина каждый ёбаный день, что они с Юнги находятся в отношениях. Но понимает, что сделал уже достаточно, потому как тот нежно гладит его по шёрстке, безошибочно догадываясь, как этот жест действует не только на цыплёнка, но и на Чимина, умиротворённо прикрывающего глаза и ощущающего, как учащённо бьющееся из-за адреналина сердце постепенно возвращает себе нормальную частоту сокращений.              Команда их университета проигрывает со счётом 73:77.              Чимин, на последних минутах напряжённо следивший за игрой, всё ещё не понимает, плохо ли это или сойдёт. Он только благодаря Сокджину смог вообще понять, что они так-то проиграли. Никто его и не осудит, ведь весь матч Чимин следил лишь за своим парнем, который то и дело посылал в его сторону многозначительные улыбочки.              Откуда Чимин мог вообще догадаться, что дела у его сокомандников не самые охуенные, если капитан окрылён настолько, что вполне мог бы посоревноваться с Сахарком в конкурсе за звание самого летучего золотокрылого зверя?              — Я не понимаю, мне можно танцевать или это будет как пляска на гробу? — недоумевающе бормочет Чимин, осматривая по одному баскетболистов.              Он хочет по выражению их лиц понять то, почему Хосок непрерывно пялится на электронное табло, уложив руки на бока; Тэхён поднимает расстроенную полуулыбку на трибуны в ту часть, где сидит болеющий за него Чонгук, который, вскочив на ноги, так и продолжает сжимать свои волосы в корнях; а Юнги вместо того, чтобы наорать на Юнхо, не сумевшего бросить трёхочковый на последних секундах, подбадривающе хлопает по плечу и при этом — невероятно — не ломает ему ни единую кость от злости.              — Мы продули, хён, — уведомляет его Сокджин и, взяв в обе руки по бутылке воды, бежит с ними в середину поля, чтобы выполнить свои рабочие обязательства.              У Чимина так-то тоже свои рабочие обязательства, но выполнять их он уже не торопится. И не потому, что ещё не придумал танцевальный номер для проигрышей, а просто достаточно влюблён в одного капитана баскетбольной команды, чтобы даже предположить, что та может когда-нибудь проиграть.              Он, стянув с себя цыплячью голову, пару раз мотает своей, дабы отлепить от лба прилипшие к потной коже пряди волос. На самом деле, особо не переживает по поводу того, как сейчас выглядит, каким красным, мокрым и непривлекательным виднеется людям со стороны. И что вообще-то имеет должностной принцип не палить свой реальный сдобный фейс до последнего покинувшего спортзал зрителя.              Но становится крайне похуй на то, что к Чимину подходит пара девушек с целью пофоткаться с талисманом, который не сумел нормально отталисманить свою команду от проигрыша. Как и не похуй на то, что он чуть-чуть — вот совсем капельку, но довольно ощутимую — считает себя виноватым в том, что ребята проиграли, потому что он такой вот отвлекающий. А ещё требующий к себе время и внимание, отнятое у капитана ради их тайных лобзаний в пустом спортзале.              — Нате, с ним и пофоткаетесь, — не оборачиваясь, бросает Чимин своим фанаткам и вместе со словами бросает ещё цыплячью голову. Заведомо знает, что сильно пожалеет потом об этой беспечности, потеряй его башку по-фанючьи завизжавшие от восторга первокурсницы.              Но первостепенной задачей у Чимина стоит сейчас Мин Юнги.              Тот, не расслабляя суровость в бровях, не убирая обескураженность во взгляде и не повышая басистость голоса, говорит с Тэхёном по поводу какой-то там статистики по общему рейтингу для выхода в плей-офф. Чимин за пару минут попыток Сокджина объяснить ему, как в баскетболе обстоят дела, так и не понял, что к чему.              Он, не изменяя своей сущности, упрямо требует к себе внимание своего парня, которого на самом деле хотелось просто утешить. Мог, конечно, всего лишь подбодрить банальным «главное участие, а не победа» или более долбоёбским «ну ничего, я привык встречаться с лузерами». По опыту зная, что язык его враг ему похлеще той вражды, что существует между двумя капитанами спортивных команд их универа, Чимин предпочитает поддерживать действиями. В этот раз не танцами, которые, разумеется, обязательно устроит для Юнги, попроси тот какой-нибудь пошлый танец на шесте.              Чимин решает за них обоих, что миру нужно убедиться в том, что Мин Юнги никакой не лузер. Ведь встречается с таким охуительным Пак Чимином.              — Хён, думаю, нам больше не стоит скрывать перед всеми наши отношения, — произносит он тихо и нервно, запросто отвлекая Юнги от Тэхёна, которому приходится заткнуться на полуслове, так как его больше не слушают.              Хочется дебилом улыбаться от того, каким ручным и сахарным становится Юнги, когда в поле его зрения появляется Чимин. А ещё взаправду хочется хоть как-то его утешить и похвалить за труд, поэтому он не находит ничего стоящего. Генераторы идей ушли в неограниченный отпуск и отдали бразды правления не самому умному мозгу и не самому послушному телу.              Чимин коротко оглядывается по сторонам перед тем, как сократить между ними расстояние, и, взволнованно дыша, оставляет каких-то пару сантиметров пустоты на случай аварийного отката.              Он понимает, что следующим поступком официально признает твёрдость своей позиции и безвыходность своего положения. Того самого, где глубоко увяз в вопросительно вскинувшем брови Юнги, что не пятится назад, не спрашивает, что собираются опять натворить, не выглядит как-либо возражающим очередной прихоти своего первого (и, если бы Чимину разрешили уйти в долговечные фантазии, — последнего) бойфренда.              Чимин совершает кульминационный шаг, после которого только крепко обхваченная крыльями и распаляющая даже через мех шея, широко распахивающиеся в удивлении глаза и лёгкая, едва заметно подрагивающая ухмылка, которая, может и ошибочно, но отвечает на внутренний вопрос Чимина: «Можно?»              Пропитанные потом губы тянутся к приоткрытым, таким же солёным и всё так же вкусным до помутнения здравого смысла губам, которые вообще-то однажды оставили Чимина без ответа. Чем сильно расстроили и растоптали его неизлечимо высокую самооценку. Глухой галдёж с так и не опустевших трибун, щелчки затвора камер, а ещё знакомое синхронное улюлюканье баскетболистов заглушают бит свистящего, словно до предела закипевший чайник, сердца.              Оно безропотно отдаётся во владения Юнги, который, пусть и с минуту тормознув и не сразу пошевелив хотя бы извилинами, хватко притягивает Чимина одной рукой за поясницу. Толкает грудью к своей, часто вздымающейся из-за заражающего его куриного бешенства.              А второй ладонью обхватывает щёку Чимина. Горячую настолько, что сам Чимин килограммами плавится изнутри. Но скорее безысходно тает, потому что Юнги без стеснения и страха отвечает на его поцелуй, делая это в умиляющей Чимина нетерпеливости и демонстрируемой на весь универ распутности.              Прерывистые вздохи алчно воруются из не закрывающегося рта Чимина, который еле держится на куриных ножках из-за закружившейся головы. Часто пульсирующие губы грубовато царапаются передними зубами. А язык ненасытно лижут чужой, напористо давящий и заталкивающий его в полость так, чтобы Чимин не смел портить момент очередной хуйнёй, которая так и рвётся наружу попытками остановить происходящий в шумном спортзале беспредел.              — Вам комнату освободить, не? — с режущей воздух неловкостью в голосе пресно усмехается вставший рядом Хосок.              И Чимин в жизни не услышал бы его, да и вообще не вспомнил бы о том, где они с Юнги находятся, если бы за словами Хосока не последовало тихо-кроличье: «Хён, все… все же теперь узнают о вас».              — Ну, раз уж ты предлагаешь, — самодовольно ухмыляется Чимин, растерявший чувствительность в своих губах, но не сильно расстроенный этим, потому что безотрывно любуется тем, как красиво размазан контур покрасневших губ перед ним.              — Эй, я вообще-то… — начинает было остолбеневший Хосок, который растерянно смотрит на Чонгука и без слов просит первокурсника привести своего лучшего друга к здравому смыслу.              Но Чимину крайне насрать на весь мир вне их пузыря, в котором Юнги поглаживающими движениями перемещает пальцы с его щеки назад, к загривку, где находит язычок молнии костюма. Второй же он, закравшись ладонью под резинку баскетбольных шорт, многозначительно сминает жёлтую искусственную шерсть на ягодицах, намёками показывая Чимину, что разделяет сейчас его мнение по поводу комнаты.              — Когда вы с ребятами разминали мышцы перед игрой, — шепчет ему в ухо Чимин, приблизившись так близко, что отчётливо ощущает на порах жар его кожи, — я «разминал» себя в душевой, — произносит с лукавым смешком и смотрит так же в округлившиеся глаза, которые даже моргать перестают. — Если ты не понял, хён, то я там расстяги…              — Всё я понял, — перебивает его Юнги, больше выхрипывая эти слова с натяжением, с которым на его опасно покрасневшем лице заиграли желваки, выступил пот, а у виска набухла венка. — Идём, — только и говорит он лаконично настолько, что Чимин дьяволёнком улыбается и нисколько не сопротивляется, когда Юнги хватает его за ладонь-крыло и тянет в сторону выхода из спортзала.              

⁂ ⁂ ⁂

      В комнате Юнги Чимин находится не в первый раз.              Голым после совместного и на отъёбись торопливого принятия душа, крайне возбуждённым и готовым на любое (серьёзно, на любое) безумство — так-то впервые. И волнуется он больше не из-за того, что Хосок, который просто не научился бросаться пошлыми шуточками так, чтобы другие не использовали его слова против него же самого, может вернуться и попытаться отвоевать себе законную часть комнаты.              Чимин с Юнги её всё равно не занимают. Они сейчас лежат в кровати второго законного хозяина и собираются заняться тем, что первому стопудово не захотелось бы видеть.              — Достань из нижнего ящика смазку, — томно просит Чимин, разгорячённый тем, как Юнги смотрит на него: как баран на новые ворота и одновременно как неделями голодающий волк, готовый слопать его в одну пасть.              — С-смазку? — заикаясь, бормочет Юнги, у которого даже не получается глаза отвести от затвердевших сосков Чимина под собой.              Настолько очаровательно-неопытный, что Чимину приходится напомнить своему парню, где именно находится его же прикроватная тумбочка.              — Да. Ты вообще знаешь, что это такое? — кивком показывая на неё, издевается он, не совладав с собой, и знает, а ещё хочет, чтобы Юнги потом отыгрался на нём за такие шуточки.              — У меня же не было смазки… в комнате, — остолбенело лепечет тот и всё же с послушанием нагибается к нижнему ящику, в который, видимо, не заглядывал целых два дня, раз не заметил наличия в ней нового и крайне важного приобретения.              — Теперь есть и впредь будет, — отвечает Чимин тоном, не терпящим возражений.              А возражать так-то никто и не собирается.              Юнги широко улыбается, когда открывает крышку тюбика и вдыхает аромат содержимого. Вместо того, чтобы приблизить её к носу и принюхаться, падает мокрым поцелуем к губам Чимина, пытающегося всё же чуть отпихнуть Юнги со своего тела. Потому же лежит на его кровати допредельно голым и с допредельно крепким стояком, который опасно трётся об баскетбольную форму на Юнги и наверняка уже пачкает её своим предэякулятом.              — Обожаю, — полный неутолимой алчности поцелуй на мгновение прерывается басовитым шёпотом, и Чимин, успев краем глаза взглянуть на смазку с запахом мандарина, не особо понимает, кому или чему Юнги признаётся в обожательстве.              Судя по тому, как в бедро болезненно упирается внушительная твёрдость, а шею осыпают многочисленными смачными поцелуями, превратив один из них в болючий засос, обожают всё же Чимина.              Не удивительно, но каждый раз приятно. В этот раз по-особенному настолько, что Чимин не сдерживает счастливого смешка.              Приходится поторопить своего пока ещё девственного парня, который пусть и отчаянно силится скрыть дрожь в ладонях, бродящих по голому и горящему от желания телу, но всё же не показывает того, что боится своей неопытности.              И правильно, Чимин её тоже не боится.              Поэтому он тянет тонкую ткань майки на Юнги к себе, без слов намекая ему, что ему бы раздеться, а то как-то нечестно: Чимин-то распластался перед ним в костюме Адама, обнажённый до мыслей, что бери, читай, меняй их как тебе угодно, только будь всегда предан одному мне.              Баскетбольная майка и шорты небрежно выбрасываются на пол, туда, где трупом отлёживается костюм маскота, и оставляют Юнги, застывшего на коленях между пошло раздвинутых ног Чимина, в одном нижнем белье.              — Хён, ты должен будешь взять вот это, — голосом, ненамеренно пониженным из-за убивающего его изнутри вожделения, начинает Чимин свой ликбез и, чуть приподнявшись на одной ладони, другой обхватывает скрытый под торчащей серой тканью член, еле смыкая вокруг всей толщины пальцы. — И затем вставить мне сюда, — говорит далее, опуская глаза себе на промежность, раскрываемое откровеннее, когда он шире раздвигает ноги, на которые Юнги засматривается с таким охуеванием, как будто не видел Чимина голым и таким же распалённым перед игрой.              — Какой же ты красивый, пиздец просто, — шепчет тот, видимо, озвучив вслух то, что не намеревался выдавать.              Такая банальность и очевидность, от которой уши наливаются кровью, а побаливающие из-за безостановочных поцелуев губы ширятся в смущённую улыбку до ушей.              Нижнюю из них до сильной колкой боли кусают передние зубы, но не из-за попыток остановить дебильную улыбку, которая, кажется, вечной татуировкой запечатается на лице Чимина. А из-за того, что лицо Юнги, не прерывающего пристально-хищного взгляда исподлобья, неторопливо, уже не в ленивечьем, а в охотничье-грациозном темпе опускается к его паху.              — Ты можешь пока не дела… — Договорить Чимину не дают. И затыкает его не какой-нибудь плотный кляп, которым Юнги пользоваться и не нужно.              Ему становится достаточно лишь цепко обхватить обе его ляжки, впиться в них подушечками пальцев, втирающими в кожу Чимина свои отпечатки, и упасть губами к негладко выбритому лобку.              Просить Юнги не торопиться будет глупостью, пусть и Чимин сам хотел ускорить разрастающийся до опасных градусов пожар, чтобы истлеть до состояния пепла в ожидании того, как его сметёт дуновением ветра. Видать, смерть от сгорания заживо всё же неизбежна, и чиркающим спичкой стал сам Юнги, аккуратно, чмок за чмоком прокладывающим дорожку поцелуев вдоль его члена.              Такой робкий и в то же время будто бы знающий слишком много и слишком долго, что уже не знает, куда деть эти свои учёные знания, и хочет вот разом показать, что там томится и кипит внутри. Такой осторожный и при этом по-блядски высовывающий язык ради того, чтобы облизать его ствол на всю длину. Такой восхитительно нежный, что Чимин понимает и без слов — боятся не своей неискушённости, боятся случайно причинить дискомфорт из-за неё.              Юнги умудряется ещё с предвосхищением в глазах улыбаться плутоватым лисёнком, дорвавшимся до желанной добычи. И Чимину становится страшно от того, что же за мифическое существо ожидает его в будущем, когда Юнги поднаберётся опыта, смелости и вседозволенности, которую ему вот прямо сейчас готовы отдать со всеми почестями.              — Чимин-а, можно попробовать… тебя? — спрашивает этот наглец с этакой невинностью в дрожащем голосе, что Чимин ловит когнитивный диссонанс и не уверен на все сто процентов, не снится ли ему этот, как ни посмотри, пиздатый парень.              — Так ты… уже… — сквозь стиснутые зубы бормочет Чимин и кладёт ладонь на взлохмаченную макушку, с похвалой в своих движениях поглаживая сырые у корней волосы.              Видно, что полученный ответ Юнги не устраивает, и он, словно пугливый зверёк, перед которым бросили незнакомую по запаху пищу, на пробу обводит кончиком языка багровую головку.              — Ох ты ж бля, — шипит Чимин, выгибающийся дугой в пояснице, и обязательно отругал бы своего парня за ебучую медлительность, с которой мячи баскетбольные, кстати, по полю не дриблит.              Он не успевает даже втянуть в лёгкие достаточное количество воздуха, стремительно иссякающим из-за участившегося дыхания, поскольку умелые пальцы с ляжек плавно скользят по вспотевшей коже к нижней части ягодиц. Уверенно оттопыривают упругость большим, давят меж булок с такой силой, что вполне могли бы оставить вмятину, и раздвигают по сторонам, открывая ничем не прикрытый обзор на готовность одного Чимина отдаться одному только Юнги.              Прикрывать глаза в щекочущем кожу изнутри наслаждении всё же не стоило. Потому что они болезненно и широко распахивают, когда на сфинктере ощущается что-то донельзя мокрое, мягкое и юркое. А ещё ввинчивающимися движениями врывающееся в его нутро с охуеть какой наглостью, будто бы разрешали пробовать Чимина настолько глубоко.              То, что Чимин сам в шутку это предложил когда-то, он и не вспомнит. Сейчас он не вспомнит даже собственного имени, места рождения и лиц родителей.              — Ты что, блять, делаешь, кэп? — визжит Чимин, охреневая больше от того, что творят, чем от пока ещё не самых выдающихся умений, и хочет сдвинуть колени друг к другу, чтобы спрятаться от такого напористого и целеустремлённого парня.              Но сильные, чёрт их еби, ладони практически пригвождают его бёдра к кровати, запрещая закрывать доступ к лакомству, которое, судя по тому, как громко и с аппетитом Юнги сёрбает своей слюной, мечтали попробовать ещё до того, как спизданули ту шутку про римминг.              — Красивый и сладкий такой, — мычит Юнги ему прямо в анус, как будто бы обращаясь не к Чимину, а именно к его жопе.              Что, впрочем, не отлично от истины, поэтому и приходится ослабить напряжение в мышцах, остановить попытки закрыть все щели и позволить его девственнику набираться опыта. По ощущениям, через пару таких уроков учиться придётся опять Чимину, что в целом-то не настолько плохо, потому что Юнги движет не опыт, а энтузиазм и блядские чувства, с которыми язык неумело, но будоража каждый нерв на теле, толкается в него.              Глухое мычание поплывшего сознанием и утонувшего в мире грёз Юнги заражает Чимина его же недугом. И он безумцем улыбается, прикусывая нижнюю губу в смехотворных попытках сдержать голосистый стон, который в итоге всё же вырывается из него в высокой громкости, когда осторожно оглаживающий стенки ануса язык на пару с ладонью, обхватившей член, вытворяет невесть что. Танцуют в гармоничном ансамбле, пригласив в него вторую руку, которая давит кончиками пальцев на мошонку, и своим перформансом добиваются оглушающих оваций.              На самом деле визгливого стона вместе со стрельнувшей из уретры спермы, что, пачкая собою втянувшийся до выпирающих рёбер живот Чимина, каплями попала Юнги даже на волосы.              Чимин, тяжело дыша и, походу, на мгновение даже забыв, как это делается так, чтобы не сдохнуть, торопится потянуться к нижнему ящику прикроватной тумбочки, потому что оставлял там на тот самый всякий случай не только смазку, но ещё и презики и салфетки. Для следующего такого своего визита в гости надо теперь принести эрекционное кольцо, а там и анальные шарики с вибропулями по-одному начнут появляться.              Юнги едва ли будет возражать.              — Не смей даже, — Юнги же сейчас возникает по поводу другого.              А именно, когда Чимин, еле дотянувшись и достав из коробки пару салфеток, собирается вытереться.              Вытираться ему помогает самым кошачьим методом: Юнги, чуть приподнявшись на локтях, нависает над впалым животом Чимина и, приблизившись лицом, вылизывает результат своей проделки языком. Чуть дольше нужного задерживается на пупке, кончиком играясь с ним и вырывая смешок из Чимина, у которого, блять, уже вновь твердеет из-за этого девственника.              — Ты точно никогда таким не занимался? — скептично прищурившись, вопрошает Чимин и смотрит в приподнявшееся к нему лицо с неконтролируемым недоверием.              И, заметив то, как часто затрепетали ресницы и задрожали уголки сжатых губ, он торопится расслабить выражение лица и виновато кривит свои.              — Это… это комплимент или… я не понимаю?              — Опять вопросом на вопрос отвечаешь, — вздыхает Чимин, слабо усмехнувшись, и садится на кровати так, чтобы лучше вглядеться в красное и влажное лицо Юнги. — Хён, я… я влюблён в тебя. Очень сильно. И поэтому… — откровения даются не так просто, как хуйня, которую Чимин обычно несёт, — поэтому… мне так важно, чтобы ты был со мной честным. Потому что я боюсь опять довериться и проебаться, — последние слова выходят из него мало внятным лепетом, который сам Чимин с трудом понимает, ведь не собирался показывать себя перед нравящимся ему парнем настолько слабым и ранимым.              — Чимин-а, — зовёт нравящийся ему парень. Ещё нежно обхватывает тёплой ладонью без того горячую щёку, лишь убийственнее распаляя органы. — Знаешь, я ж чуть умом не тронулся в день, когда ты впервые со мной поздоровался в курилке. И как внутренне радовался, когда ты пришёл спустя день за местом в команде. Признаю, недостаточно идеальным для такого замечательного тебя, — говорит без должной толики шутливости в голосе, на что Чимин спесиво улыбается и прикрывает глаза в упоении, вызываемым поглаживающим щёку ласковой ладонью. Аж чувствует, как одна за другой тревоги покидают расслабляющееся тело. — Мне стыдно, что наше общение началось из-за твоей мести Ильхуну. Стыдно, что я так долго выжидал момента, когда в действительности мог взять и отбить тебя у этого гондона. Поэтому мне очень важны твои чувства и твоё ко мне доверие, которое я ни в коем случае не захочу подорвать из-за не самой почётной лжи насчёт своей… кхм… девственности, — смущённо сжав губы, ухмыляется Юнги и своим размеренным тоном голоса усмиряет Чимина. — Я вообще-то влюблён в тебя дольше, чем ты в меня. И вряд ли теперь уже когда-нибудь не буду.              — Будь всегда, — бросает Чимин, раскрывая ублюдски слезящиеся от нахлынувших эмоций глаза, и тянется к Юнги за мягким поцелуем, скрепляющим собою их признания в чувствах. — И да, мой вопрос — это комплимент. Ты прекрасен, хён, — шепчет с улыбкой, неохотно отрываясь от губ, сейчас уже всегда отвечающих ему с исключительной взаимностью. — Так что вставь уже мне, пока я сам не вставил в тебя.              — А ты… хочешь? Думаю, я смог бы…              — Не переживай, — Чимин с восхищением смеётся в губы и одним махом слизывает с них остатки своей слюны, потираясь стояком об всё ещё прикрытый нижним бельём пах Юнги. — Я планирую объехать тебя всеми возможными и невозможными способами, так что не думай, что сможешь так легко отделаться от моих булочек.              — Не захочу даже, — отвечает Юнги, мечтательно моргая, да так, что Чимину мерещатся те самые уже нашумевшие сердечки в зрачках напротив, и, придерживая его за лопатки, укладывает обратно спиной на постель.              Лёгкий смешок бесконтрольно вырывается из не перестающих улыбаться губ Чимина в момент, когда Юнги с интересом разглядывает тюбик лубриканта, то ли изучая состав, то ли искусственно тяня время перед неизбежным.              Сомнений в том, что напротив него девственник, которому и хочется, и волнительно, и тревожно, уже не остаётся. Отчего приходится отобрать у него смазку, чтобы выдавить нужное количество вязкой жидкости на подрагивающие, как у старика с Паркинсоном, пальцы.              — Я себя уже растянул, так что не переживай из-за того, что можешь причинить мне боль. Понятно, хён? — заботливо бормочет Чимин, волнуясь не меньше.              Но удивительно, что не за себя любимого, а за молча кивающего послушным учеником Юнги, который приступает к первым несмелым движениям.              И слишком быстро входит во вкус, когда Чимин довольно мычит, расслабленно откидываясь на подушку. Смелеет не по количеству раз, а с каждой новой высоко взятой нотой голоса Чимина, которому просто нравится чувствовать себя заполненным даже так.              Поскольку стараются отыскать то самое с похвальным усердием. И в челлендж «найди клад», то бишь простату, по-одному, с поразительной точностью вылавливая непонятный момент, присоединяются сначала второй, а потом и третий пальцы, которые в гармоничном трио толкаются в Чимина и, хлюпая смазкой, растягивают его изнутри.              — Мм… нравится, — шепчет Чимин, больше не подбадривая, а просто констатируя свои ощущения здесь и сейчас и, по-видимому, обо всём, что касается Мин Юнги.              — Добавить ещё один? — неуверенно спрашивает тот.              Чимин, открыв глаза, смотрит снизу вверх на усыпанное рябью влаги лицо, на отблёскивающий на свету пот на шее, на покрывшуюся красными пятнами натуженные грудные мышцы и пресс, на крупный потёк на серой ткани боксеров.              — Добавь лучше себя в меня, — вздохами отвечает он, теряя остатки здравомыслия от такого Юнги, ещё вроде бы не полностью, но будто бы всё-таки целиком принадлежащего одному только Пак Чимину.              Наблюдение за Юнги, небрежно стягивающим с себя нижнее бельё и старающимся не грохнуться при этом с кровати, доставляет Чимину визуальное наслаждение. А когда тот ещё отказывается от того, чтобы ему помогли надеть на член презерватив из того же нижнего ящика прикроватной тумбочки, Чимин с гордостью секс-гуру кивает, чуть было не добавив: «Ути, бозе мой, какой самостоятельный китя».              Чимин всё равно терпеливо следит за тем, как Юнги, определённо тренировавшийся до этого и, может, не без учебных практик от Хосока и Тэхёна, нерасторопно раскатывает латекс по всей пугающей и будоражащей нервы длине своего пениса. И игриво зазывает его согнутым пальцем в свои объятия, в которые нависающий сверху Юнги незамедлительно падает, без страха утонуть в них насмерть.              — Теперь аккуратно засунь в меня головку и медленно, как ты любишь делать всё, что не баскетбол, войди глубже, — произносит Чимин, обнимая его за шею одной рукой, а второй заправляет мокрую чёлку за ухо и стирает ладонью пот со лба.              Смотрит непрерывно в часто моргающие глаза и клянётся всеми святыми и несвятыми, что в его собственных взрывается салют в форме сердечек под марш Мендельсона.              Юнги покорно и с похвальным усердием следует указаниям. Не газует, пусть и Чимин по ощущениям подмечает, как тому хочется взять и одним рывком протаранить собою увлажнённые смазкой внутренности.              Юнги терпелив достаточно. Чимин узнал об этой его способности в день, когда впервые напялил на себя костюм маскота.              — Дай… дай мне к тебе привыкнуть, — шепчет он, слизывая с губ капельки пота, стекающего с подбородка над собой, и тепло улыбается, распрямляя пальцами углубившуюся впадинку меж сосредоточенно насупившихся бровей.              Обхватив коленями его бока, Чимин крепко прижимается к телу Юнги. Вплетает самого себя в него, распахивая грудную клетку и впуская его туда на постоянное проживание.              — Тесно, — бормочет Юнги с грузным вздохом и, сделав неосознанный резкий толчок, протяжно ноет: — Прости-и.              — Ещё бы тебе не было тесно, — выстанывает Чимин и с пониманием поглаживает щёку, без слов говоря, что всё в порядке. — Во мне месяц никого и ничего не было. А у тебя хуй реально в два раза толще, чем у Ильхуна. Кто ж знал.              — Я и вся баскетбольная команда знали, — самодовольно ухмыляется Юнги, эго которого Чимин неумышленно с чистой искренностью возвысил настолько, что припечатавшиеся к шее губы и зубы бесстыдно, бесстрашно и без разрешения начали оставлять за собой клеймо принадлежности.              — Ну всё, давай… дальше, мой юный исследователь, — сквозь томное придыхание просит Чимин и тягуче мычит, когда Юнги хлёстким, но коротким рывком толкается в него и вновь торопливо извиняется за свою нетерпеливость. — Всё в порядке, хён. Ты полностью вошёл хотя бы? — спрашивает он, хорошо зная, что ни хуя нет.              — А можно полностью?              — Кон… агрх… — Завершить разрешение, которое чёрным по белому написано на бесконтрольной улыбке умиления, Чимину не удаётся.              Внезапное касание головки об простату лишает его голоса и мутит зрение. Тело машинально выгибается в пояснице. Головка собственного члена пачкает предсеменем низ живота. А ногти уже намеренно царапают липкую кожу лопаток, когда как локти всё же без желания убить, а лишь довести до лёгкой асфиксии, сжимают шею Юнги.              Тот даже хрипит Чимину в шею, мол, отпусти, падла, но Чимин не сдаётся. Как и не сдаётся в этой борьбе и с каждым новым толчком проигрывает её. Самому себе, разумеется.              Юнги с ним бороться и не пытается. Осторожно увеличивая амплитуду движений, скользит в него и умудряется при этом вылизывать языком шею Чимину, точь-в-точь котёнок, извиняющийся за то, что, не сумев поймать нужный угол, иногда промазывает мимо лотка, ой, то есть простаты.              А Чимину достаточно одного только единения с Юнги, идеально, под стать самому ему, заполняющему пустоты его нутра. Так, что и суки-слёзы брызжут из зажмуренных глаз, и слюна из не закрывающегося (нет, не из-за неуместного пиздежа) из-за протяжных стонов рта, и, по ощущениям на пальцах, кровь откуда-то не из самого Чимина. Проткнул всё же ногтями тонкую бледную кожу, что аж стыдно и беспокойно.              И широко распахнув глаза, он чуть ослабляет хватку рук, чтобы дать себе взглянуть во всё так же охуенно красивое лицо Юнги и, если не извиниться за то, что ногти не стрижёт коротко до мяса, так хотя бы признаться через мокрый неистовый поцелуй в том, как же ему сейчас невъебенно. Не потому, что первый (и он всё же рассчитывает на то, что навеки единственный) у такого подающего высокие надежды уже не девственника.              А потому что этот Мин Юнги делает этого Пак Чимина удивительно значимым.              — Так и хочу сказать тебе, чтобы ты не сдерживался, хён, и делал со мной всё, что тебе взбредёт в голову. Но боюсь, я не осилю такого тебя и вконец кукухой двинусь, — бормочет Чимин, ментально готовясь к разрядке, которая точечным током проходится по наполненным яйцам.              — Я думаю, ты как бы уже и до нашего знакомства, — ехидно усмехается Юнги, умудряясь ещё шутить в такой момент, за что, само собой, получает по голой вспотевшей заднице сильный шлепок, мелодично звенящий по маленькой комнате.              И быстро зарабатывает себе заслуженное прощение в момент, когда засовывает меж их трущихся друг об друга тел руку.              Юнги обхватывает слегка раскачивающийся от безделья и поочерёдно ударяющийся мокрой головкой об их животы член Чимина. И планомерно вытягивает из Чимина новый микстейп раздающихся на всё общежитие завываний.              — Обожаю твой вокал, — признаётся ещё хрипом в приоткрытые губы и добавляет к стонам Чимина звуковые эффекты в виде чавканья, с которыми присасывается к ним поцелуем. — Пожалуйста, Чимин-а, — тяня гласные, говорит Юнги, касаясь языком опухших губ под собой, — кончи поскорее. Потому что я уже еле держусь, клянусь жизнью.              — Надеюсь, не своей, — усмехается Чимин, одним взглядом в полуприкрытые глаза признаваясь в том, что Юнги ему всё ещё нужен живым и здоровым.              Он проявляет над ним своё милосердие и чуть приподнимает бёдра так, чтобы Юнги не мучился в поисках нужного угла и при каждом толчке попадал по простате.              Та, конечно, Чимину потом спасибо не скажет, ведь крупная головка безжалостно и отчаянно атакует её так, что Юнги становится достаточно всего-то один раз провести ладонью по всей длине члена Чимина, который с торжественными, самыми сочными и многоэтажными матами кончает. Семя ровной и длинной струёй стреляет, доставая аж до их лиц, а нутро сокращается так туго, что Юнги болезненно вскрикивает.              — Блять-блять-блять, — повторяет тот, не особо блеща оригинальностью, в отличие от культуролога-Чимина с его многозначительными эпитетами, и, постепенно замедляя темп своих движений, остаточными толчками кончает следом.              Чимин, довольный собой, да и в целом своей нынешней жизнью, прослеживает за тем, как часто вздымается спина устало упавшего на него всем весом Юнги. Он чувствует, как горит кожа на шее от жгучего дыхания на нём, а ещё от мокрых мазков языка и от коротких трепетных чмоков.              Чимин не торопит Юнги. Не просит поднять с него свою тревожно не тяжёлую тушу, не хочет вообще делать лишних движений хотя бы следующие пару вечностей. Он, обнимая его поверх плеч, поглаживает ладонями лопатки и стыдливо водит по мелким царапинам, оставленным на коже. Благо аптечка под рукой.              — Это же не был секс из жалости? — внезапно задаёт Юнги, когда дыхание постепенно приходит в норму, а глаза Чимина, в котором так-то всё ещё находится уже вялый член, бессознательно прикрываются.              — Ещё чего, буду я так жалеть каждого девственника в универе, — бурчит он, лениво поднимая веки, и хочет посмотреть на лицо Юнги.              Можно даже пару раз шлёпнуть его по щекам, чтобы не задавал таких долбоёбских вопросов.              — Жалость из-за того, что мы проиграли матч и теперь рискуем не попасть в плей-офф, — отвечает тот и всё же поднимает голову, вглядываясь в глаза Чимина с виноватостью.              А Чимин после того, как присосался к губам Юнги в спортзале, как бы забыть позабыл о том, что их команда продула.              — А что, если и был? Будет у нас и праздничный секс, и новогодний, и чусоковый, и в честь дня рождения декана даже. Любой, какой я захочу, — отвечает он, ласково улыбаясь, и искренне считает, что утешает, а не втаптывает самооценку куда-то туда, где у самого всё ещё пульсирует простата. — А я, поверь, хён, после сегодняшнего буду каждый день следить за знаменательными событиями мира.              Юнги, который, судя по всему, такой же чокнутый, каким за глаза величают Чимина, задорно смеётся и крепко целует его губы, толкаясь в его рот языком, а ладонью нашаривает чиминов член, которого хлебом не корми, как коснись разок баскетболисткой рукой, чтобы встать в два счёта.              — Останешься на ночь? — спрашивает Юнги, бегло оглядев пустую комнату.              — До утра? — удивляется Чимин, так как уже обдумывал в голове слова, которыми будет просить Юнги дотащить его на спине вниз на третий этаж, поскольку сил не осталось даже на то, чтобы убрать неунимающуюся и распаляющую новую волну возбуждения ладонь с головки члена.              — Мне кажется, вопрос «останешься ли ты на ночь» именно это и подразумевает, — лёгкий издевательский хохот Юнги выбешивает до тупых слёз сентиментальности, которые Чимин прячет в сторону и ухитряется без рук вытереть об подушку.              — Хватит мне дерзить, капитан Мин!              — Слушаюсь и повинуюсь, — слишком нежно для таких раболепных слов отвечает Юнги и, обхватив свободной ладонью шею Чимина, поворачивает его обратно к себе лицом и большим пальцем вытирает с виска последнюю одинокую слезинку. — Останься. Я сейчас напишу Хосоку и пошлю его куда подальше, чтобы до завтрашнего полудня в комнату не совался, — говорит и не ждёт хотя бы согласного кивка. Чуть приподнимается на месте и, внимательно прослеживая за своими действиями, аккуратно вытаскивает из Чимина свой полувялый член.              — Самый лучший капитан, — без тона язвительности, от которой у Юнги всегда, видимо, был иммунитет, усмехается Чимин, сильно запутавшись в том, кто кого крутит на своём пальце.              И глубже путается и теряется в любви, когда утром Юнги будит его нежным поцелуем, не брезгуя утренним дыханием, не пожаловавшись на то, что Чимин очень любит ворочаться во сне, даже ни разу не поныв в запоздалом осознании того, что проиграли-то баскетболисты, потому что маскот у них хуёвый.              «Самый лучший», как потом не раз признавался ему Юнги, забывающий о том, что лучший как бы потому что единственный настолько ебанутый.              

⁂

      И если бы титры жизни Чимина всё же имели место быть, то были бы они таковыми:        Чимин на третьем курсе ушёл из университета и поступил в танцевальную академию.

      Юнги после выпуска взаправду получил стажировку в известном спортивном онлайн-портале.

В день дебюта Чимина на сцене Юнги предложил им жить вместе.

Цыплёнка они так и не завели.

      

Чонгук, поиграв пару месяцев в баскетбол на втором курсе, вернулся к волейболистам, так как они с Тэхёном, ставшим после Юнги капитаном команды, слишком часто ссорились из-за стратегии ведения игры.

И уже спустя месяц Чонгука сделали капитаном волейбольной команды.