Трио на татами!

— Подвинься, это мой лучший друг. — Это мой муж! Мы ворчали и отпихивали головы друг друга, пытаясь примоститься к Оде и улечься у него на груди. Мы трое были пьяны. Но Ода отрубился первым. И теперь восстанавливал силы с видом младенца, разложившись на татами в позе звезды и выдыхая всей грудью теплое с нотками алкоголя дыхание. Мы с Осаму, в свою очередь, пили после его отключки его еще около часа, прежде чем и сами начали клевать носом. И теперь дрались за «место под солнцем». Точнее – за эксклюзивную возможность навалиться на Одасаку. В комнате, где мы пили, было довольно холодно, хотелось уткнуться носом во что-то теплое, свернуться в клубочек и сопеть до утра и похмелья. Ода был идеальной кандидатурой на роль подушки – большой, теплый, пьяный и беззащитный. Мы оба положили на него глаз и теперь я, пьяная и добродушно-агрессивная, уперлась стопой в грудь Дазая, пытаясь избавиться от конкурента. — Муж и жена должны спать вместе, вообще-то! Иди, ложись в углу или в ногах! Осаму драматично откинулся назад под «жестким напором» моей ноги и застонал, приложив руку к сердцу. Правда, из-за опьянения он почему-то нащупал его справа. — Ты жестокая! У меня, кроме Оды, никого нет. Как ты можешь лишать меня компании единственного друга? Он сделал щенячье выражение. Даже из-под драпировки бинтов и челки оно смотрелось душераздирающим. Я и будучи трезвой довольно сердобольный человек, а здесь, пьяная, размазанная и сентиментальная, я шмыгнула носом и растерла накатившиеся слезки по щекам, пролепетав. — Ладно, ложись… Дазай злорадно ухмыльнулся и быстро юркнул Оде подмышку. — Купилась. Я возмущенно завопила. — Мошенник! Плут! Лжец! Так нечестно! Дазай, уткнувшись носом в предплечье Оды, смотрел на меня наверх, как шкодливый кот. Сияющими и темными глазами. — Ой, я так оскорблён. Такие страшные слова. Но ты молодец, что не ругаешься. Такая хорошая девочка с правильным языком. Даже когда пьяная. Он измывался надо мной, и я тыкнула его кулаком в живот. Он поперхнулся слюной и умер на три секунды. Потом открыл один глаз и снова захихикал, глядя на меня, пока я устраивалась на последнем оставшемся на татами месте – с самого краю. — Ты клуша. — Ты подлец. Его единственно видимый глаз сморщился в выражении веселья и нежности. Он ткнул меня пальцем в нос и повернулся ко мне спиной, пробормотав напоследок: — Глупая. Спи. Такие маленькие ночи не были редкостью для нашего трио. Заканчивались они, правда, неизменно похмельем, головной болью и взаимной ненавистью. Ода и засыпал, и просыпался раньше нас с Дазаем, и, будучи ответственным пьяницей, занимался готовкой похмельного супа, пока мы с Осаму валялись на татами, пытаясь продрать глаза и лениво поругиваясь друг на друга. — Ты на меня во сне ногу закинул. — Ты меня вообще с татами спихнула! Ода слышал, как по комнате глухим эхо разносится стук ног и рук обо что-то мягкое. Это мы с Дазаем сцепились, как два кота. Я топтала быстрой дробью обеих ступней его живот, пока он, зажав оба моих запястья одной рукой, сосредоточенно и нещадно щекотал мои бока. Я взвывала о помощи, Одасаку приходил и растаскивал нас по разным углам. Но не стоит полагать, что мы с Осаму не ладили. Исключая моменты, когда во время общего похмельного завтрака он пинал наши с Одой ноги под столом и периоды, когда он мог просто от скуки поставить мне щелбан, пока муж не видит – мы с ним дружили. И он был частым гостем нашего дома. Пока Одасаку был на миссии или ездил в кафе проведать детишек на своем попечении, я занималась хозяйством. Жили мы довольно скромно, но дел всегда хватало. Я выходила на веранду, чтобы развесить свежевыстиранное белье, и натыкалась на Дазая на другом конце нашей улицы, который сидел на баке, свесив ноги и, насвистывая, читал свой жуткий справочник самоубийцы. Он даже не заметил меня – или только сделал вид. Я покачала головой, но решила пока не привлекать его внимание, тихо развешивая рубашки и простыни под пение утренних пташек. Кажется, Дазай поглядывал в мою сторону, но я могу и ошибаться. Мы не заговаривали друг с другом до определенного момента, но когда я встала на цыпочки, чтобы накинуть на шнур очередную майку, нежная идиллия утра, солнца и птиц была прервана его небрежным: — Ты не одолжишь мне бельевую веревку для виселицы? В следующее мгновение он уже был приставлен к работе и подавал мне прищепки со смиренным видом, шмыгая носом и ворча. — Исполнительный руководитель портовой мафии под каблуком… Дожили… — Исполнительный руководитель портовой мафии должен выполнять свою работу, а не пытаться свести счеты с жизнью с утра пораньше. – парировала я с холодным видом, продолжая тянуться к веревке и развешивать белье. – Насколько я знаю, в данный момент ты должен быть в порту и контролировать поставку оружия. — Не твое дело, когда и где я должен быть. – вяло огрызался он, и мы вступали в ленивую перепалку. Треклятая методичка по идеальному самоубийству, которую я вырвала из рук Осаму и отшвырнула носком туфли куда-то в угол, одиноко валялась на крыльце. Но я знала, что он подберет ее при первой же возможности и снова шмыгнет в какой-то закоулок Йокогамы искать хороший люк, в который можно провалиться или фонтан, в котором можно утопиться. Такой несносный ребенок. И я бы не смогла и не осмелилась бы за ним присматривать, но мы с ним часто сталкивались. Иногда - даже вдали от дома, например, около продуктового магазина. И здесь Дазаю тоже находилась работа. Подхватив его под локоть, я тащила его через полки, заставляя толкать тележку. Мой юный друг неохотно, но покорно следовал за мной, не забывая жаловаться: — Ты слишком бесцеремонна с одним из самых опасных людей этого города. — Я приготовлю тебе фаланги краба со сливочно-грибным соусом и ты будешь смирнее ягненка. – отозвалась я, не глядя на него и сосредоточенно выбирая сливки. Дазай фыркнул, но не мог протестовать. Он был слишком слаб к моей стряпне. Впрочем, я пользовалась не только этим для манипулирования им. Я знала, что вопреки его небрежным поддразниваниям и колким шуткам на мой счет, у него есть ко мне слабость и привязанность. Она напоминала преданность капризного, но любящего младшего брата или нежность своенравного, но ласкового кота. Дазай в целом был доволен инфантилен. Или казался таковым. Я так и не поняла и не познала всю тонкость, глубину и безысходность его мрачного внутреннего мира. Он улыбался почти всегда, и улыбка была прочной завесой для какой-то страшной душевной тоски, которая иногда вырывалась из него в моменты уязвимости. В выражении мелькало что-то болезненное и хрупкое, словно его кто-то резанул невидимым ножом – но тут же скрывалось за привычной маской беззаботности. Глаза его, темные и лукавые, иногда были не в силах скрыть какой-то молчаливой мольбы о покое и помощи. Помощи – о чем именно? Не знаю. Не могу понять. Но всегда чувствую интуитивную необходимость обогреть Дазая, приласкать, утешить. И он, не снимая, впрочем, своей «брони» и не поднимая своего «забрала», все же с удовольствием пользовался моей слабостью к нему. Я могла прижимать его к себе, обнимать и гладить по волосам, а он, уткнувшись в мою грудь лицом, мурлыкал с видом Чеширского кота: — Да, жалей меня, жалей, я такой несчастный, такой потерянный... Отверженный. Одинокий. Холодный. Жалей меня. Жалей и за ухом почеши. Бывали тихие моменты, когда мы с Одой готовили ужин, периодически толкаясь бедрами и скрещивая ножи, а Осаму тихо сидел за столом, подтянув колено к груди и положив на него подбородок, и смотрел на наши спины, лениво улыбаясь и прищурив глаза. Лампа на потолке трещала, освещая маленькое пространство, старенькое радио шипело, но усердно играло кантри или рок-баллады, на сковородке скворчало мясо с овощами – и в такие моменты наша хаотичная жизнь казалась нормальной. Даже идеальной. Выражение «третий – лишний» никогда не казалось мне уместным, когда мы собирались втроем. Вероятно, идея о регулярном времяпровождении семейной пары с их другом и заставит скептиков поднять бровь, но нам было так хорошо и уютно втроем, что никто не чувствовал себя ненужным и потерянным. Все казалось идеально сбалансированным. Спокойствие и остроумие Оды вкупе с моей сентиментальностью и дерзостью  уравновешивало озорство и цинизм Дазая. Нам всегда было, о чем поговорить – или помолчать друг с другом. Да, я обнаружила, что Осаму, славящийся своим острым языком и начитанностью в разговоре, оказывается, очень любит тишину. Мы любили гулять втроем, особенно вечером, когда на город опускалась теплая прохлада, а ласковый ветерок лобызал лицо. Ода шел под локоть со мной, задумчиво пуская кольца табачного дыма в темнеющее небо, пока Дазай дефилировал по парапету набережной. Тишина между нами тремя была комфортной, но Осаму в минуты озорства любил нарушать ее. Он мог подкрасться ко мне сзади, тыкнуть в лопатку пальцем и сказать с очень серьезным, мудрым видом: — Ты глупая. — Почему?! – я возмущенно восклицала, поворачиваясь к нему через плечо. Он равнодушно разводил руками. — Я не знаю. Но это факт. Ты глупая. Одасаку, скажи? – он с надеждой подмигивал другу. Муж флегматично кивал и ерошил мои волосы. — Ты глупая. Я недовольно ныла и утыкалась лицом ему в плечо. Дазай тихо посмеивался и шевелил пальцами, как щупальцами, строя мне рожи. И все же, я чувствовала и твердо знала, что Дазай не считает меня глупой всерьез и даже с удовольствием со мной болтает. Он оказался не только говоруном, но и хорошим слушателем, что казалось удивительным со стороны такого болтливого мальчишки. Но нет, он с превеликим блаженством слушал меня, подперев ладонью забинтованную щеку, пока я вязала, или готовила обед, или вытирала пыль с полок и параллельно балаболила о самых незначительных вещах. Он вообще любил заглядывать к нам с Одасаку, чтобы застать нас обоих или кого-то одного – хотя, в это время он предположительно должен работать. Но разве ему что-то объяснишь? Он был очень взбалмошен и не слушал никого. Хотя мою болтовню любил. Я жаловалась ему на шумных соседей, подорожавшее мясо и на трагично оборванную любовную линию в книге, которую я читала – и он вкушал, прищурив глаза и тихо улыбаясь чему-то. Мне казалось всегда, что он меня не слушал – но при этом в дальнейших разговорах упоминал самые мелкие и незначительные детали из моих бессмысленных монологов. Это было неожиданно и… Приятно. И моя компания его радовала. Он как-то признался мне невзначай и совершенно неожиданно, пока я доставала из духовки печенье, а он сидел на полу у моих ног, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру и закрыв глаза. — С тобой хорошо. Я чуть не уронила поднос ему на голову. Он поспешил добавить: — Но ты неуклюжая, как теленок. Это была правда, но я все равно оскорбилась и в профилактических целях нахлестала ему по макушке ухваткой. Дазай засмеялся, прикрывая голову руками, но все же закончил мысль, его голос смягчился: — Ты хорошая, слышишь? С тобой уютно и спокойно. Он немного помолчал. — Даже мне. Даже ему. Даже Дазай, великий и ужасный Осаму Дазай, один из лидеров Портовой Мафии и Демон-вундеркинд по совместительству, существо, непостижимое разуму и анализу, порождение мрака и тоски – даже он, кажется, чувствовал себя в моем скромном и обыденном присутствии немного легче. Я замечала, что в компании семейства Сакуноскэ он редко улыбается – его лицо просто находится в расслабленном состоянии и искреннем, безмятежном выражении. Это было очень удовлетворяющее и радостное зрелище. Улыбки его были редки, но лучезарны, и я ценила каждую из них. Иногда он смеялся, и смех его не звучал по обычаю своему сардонически или цинично – в нем чувствовались непривычные легкость и искреннее веселье. Не смею заявлять смело, но, кажется, в нашем доме и в нашей компании этот мальчишка немного оттаивает и даже вспоминает о том, какой он все-таки живой. И не буду оправдывать его чудовищные поступки или стирать кровь с обагренных рук, но эгоистично и просто хочу, чтобы и он отхватил свою крупицу счастья. На прошлой неделе было тепло. Кажется, это последние деньки лета, которые балуют Йокогаму ясным небом и пригревающим солнцем. Мы втроем выбрались погулять в парке и поесть мороженого. Ода сидел на скамейке, созерцая нас с Дазаем, пока мы баловались на полянке. Дазай хихикал надо мной, пока я присела на корточки перед рассаженными лилиями и уткнулась носом в чашечку одной из них. Нанюхавшись пыльцы, я начала безостановочно чихать и Дазай, паразит этакий, хихикая и сунув в рот свой рожок мороженого, вытащил камеру телефона, дабы запечатлеть, как я в результате чудодейственно кинетической силы моего чиха покатилась кубарем по траве, усыпанной желтыми листьями. Одасаку философски улыбнулся и отвел взгляд в сторону, наслаждаясь шумом листопада и нашим смехом. Я отпихивала Дазая, который с превеликим удовольствием валял меня на влажном газоне, и звук хихиканья наполнил залитый солнцем парк. Дазай лопотал о том, что поставит самую глупую фотографию на экран блокировки своего телефона – и поставил же, чёрт мелкий! И не забудет тыкнуть мне ею в лицо каждый раз, когда хочет проверить время. Фотография глупая, я на ней разинула рот, чихая и перепачкавшись пыльцой и мороженым, но я ее люблю, вопреки всей нелепости. На заднем фоне видно Одасаку, эстетично сидящего с рожком на скамейке и закинувшего на ее спинку руку, а еще уголок лица Дазая, который сузил глаза от смеха. Фото смазанное, сделанное в движении, но атмосфера наступающей осени, молодости и озорства на ней передана отчетливо. Лето заканчивается, но я не хочу грустить. Завтра Дазай обещал принести корицу, чтобы сварить глинтвейн. Снова напьемся, включим какой-то старый фильм и завалимся втроем спать. Кажется, это и называется счастьем.