Одержимость

*** Ее слова растаяли в воздухе, но не достигли его сознания. Разум, ослепленный годами тоски и ярости, окончательно отступил, уступив место слепому, всепоглощающему желанию владеть ей. В его груди с роковой силой вспыхнуло не просто старое чувство — вспыхнула одержимость, темная и безудержная. Он не слышал ее слов. Он видел только ее — ту, что ускользнула от него когда-то. И этого больше не должно было повториться. С резким, почти грубым движением он рванул ее к себе, сдавив в объятиях так, будто хотел вжать ее в самое сердце, сделать частью себя. Его пальцы вцепились в ее алые волосы, гладя их с безумной нежностью. — Молчи... — его шепот был хриплым, прерывистым, горячим. — Молчи... Ты здесь. Ты вернулась. Этого достаточно. Он откинулся назад, чтобы вглядеться в ее лицо, и его глаза горели лихорадочным блеском. — Я не отпущу тебя. Слышишь? Никогда. Никто не узнает о тебе. Ни отец, ни сыновья, ни... ни она. Я скрою тебя там, где никто не найдет. В глубинах земли, в чертогах, перед которыми померкнут залы Мандоса! Ты будешь в безопасности. Только для меня. Он говорил безумно, слова лились потоком, опережая мысли. — Я отдам тебе все, что ты пожелаешь! Сокровища, о которых не слышали Валар! Титул! Власть! Я... я сделаю для тебя корону. Не такую, как прежнюю... Нет. — Его взгляд стал отрешенным, он уже видел это в своем безумии. — Я вставлю в нее Сильмариллы. Все три! Их свет будет пылать для тебя одной! Ты будешь сиять ярче Варды! Ты... ты будешь моим самым великим творением. Моим самым ценным сокровищем. В его голосе звучала не любовь, а жадность одержимого коллекционера, нашедшего утраченный шедевр. Он не видел в ней личность. Он видел воплощение своей неутомимой воли. Он прижал ее щеку к своей груди, снова зашептал, уже почти бормоча, гладя ее по волосам: — Только моей... Только моей... На этот раз ты никуда не денешься. На этот раз я удержу тебя. Навеки. Он был готов запереть саму вечность в подземных чертогах, лишь бы только обладать этим призраком своего прошлого. Разум великого созидателя окончательно помрачился, и на трон взошла та самая «тьма, что прячется в сердце Феанора». Её спокойствие наконец треснуло. В её глазах, цвета неба, вспыхнул не страх. Она резко рванулась, пытаясь высвободиться из его железных объятий, но его хватка была подобна закалённой стали. — Ты безумен, Феанор! — её голос, всегда подобный шелесту листьев, впервые звенел страхом и и отчаянием. — Именно поэтому я отказала тебе тогда! Я *знала*, что так будет! Ты не видишь ничего, кроме своего творения! Ты не любишь, ты хочешь владеть! Отпусти меня! Но её слова разбивались о стену его одержимости. Они лишь подливали масла в огонь его безумия. Мысль о том, что она *предвидела* это, что её отказ был не капризом, а пророческим страхом, лишь окончательно взбесила его. — Нет! — его рык был диким, нечеловеческим. Он схватил её ещё крепче, почти поднимая с земли, его пальцы впились в её руки, оставляя синяки на идеальной коже. — Ты *не понимаешь*! Это — настоящая любовь! Такая, на какую я только способен! Я не позволю тебе сбежать снова! Я не позволю тебе скрыться в этих лесах! Теперь, ты будешь там, где я скажу! Она боролась, кричала, но его сила была грубой, физической, выкованной в кузницах и закалённой непреклонной волей. — Ты будешь моей, — он задыхался, прижимая её к себе, его слова были горячими и бессвязными. — Я создам для тебя идеальный мир. Только ты, я и свет Сильмарилов. Ты научишься любить меня. Ты *должна* научиться. В его безумном монологе не было места ей самой, её воле, её страху. Он видел лишь объект своей страсти, который не желал подчиниться величию его замысла. Её сопротивление лишь укрепляло его решимость — он должен был заточить эту дикую, прекрасную птицу в золотую клетку, которую сам для неё выкует. Он уже не просто держал её. Он пленил. И в его помрачённом сознании это было высшим проявлением той самой любви, что годами жгла его изнутри.