В подвешенном состоянии

***

      Вечерний город раскинулся внизу, как рассыпанная коробка с драгоценностями. Огни машин растягивались в рубиновые нити, а окна небоскрёбов подмигивали издалека. За стеклом медленно проплывал город, залитый апельсиновым и алым светом. Описание кабинки было правдой: просторная, с мягкими диванчиками, прохладным кондиционером и, что главное, тонированными стёклами.       Шанс снял свои очки, положив их в футляр с щелчком. Кабинка колеса обозрения плавно оторвалась от земли, и мир за её стеклами начал медленно уменьшаться, превращаясь в сверкающую россыпь огней. Эллиот прильнул к стеклу, заворожённый открывающейся панорамой ночного города. Он, привыкший к запаху подгоревшего теста и громкой музыке пиццерии, чувствовал себя здесь космонавтом, заброшенным в немыслимую роскошь тишины. Это был дар Шанса — вырывать его из привычной реальности и приносить со своим появлением море проблем...       — Ничего себе, Шанс… Это же…       — Дорого? — усмехнулся Шанс, — Да, я знаю. Но твои глаза сейчас светятся ярче всей этой иллюминации. Оно того стоило.       И вид и правда был захватывающим. Огни мегаполиса растекались под ними, как рассыпанное золото. Шанс не смотрел на город. Он смотрел на Эллиота. На то, как последние лучи солнца золотили его взъерошенные белокурые волосы, как его глаза, обычно такие яркие и насмешливые, теперь сияли детским изумлением. Уголки губ Шанса дрогнули в едва заметной улыбке.

Их кабинка, набрав высоту, плавно качнулась и замерла. Тишину нарушил лишь лёгкий скрип металла. Музыка умолкла, сменившись натянутой тишиной, нарушаемой лишь далёкими звуками города.

      — Видимо, мы застряли, — констатировал Эллиот, не испытывая ни капли тревоги. Типичный вторник, каждый день такое. Эллиот обернулся, и его взгляд встретился с взглядом Шанса. Воздух между ними сразу изменился, стал гуще, теплее.       — Кажется, Вселенная предоставила нам паузу, — произнёс любитель казино, и голос его приобрёл бархатистые, глубокие ноты.

***

      — Я боялся, что тебе не понравится, — признался Шанс.       — Что? Смотреть на мир с высоты птичьего полёта со своим возлюбленным? — Элл фыркнул. Он медленно оторвал ладонь от прохладного стекла, оставив на нём мимолётный отпечаток. Он повернулся всем телом к Шансу. — Боялся? Ты, который одним взглядом может заставить трепетать закартежных шулеров и матёрых бухгалтеров? Ты — боялся?

Он приблизил свою руку к руке Шанса. Шанс не отпускал руку Эллиота.

      — Я боялся, что это будет банально, — продолжил Шанс, его взгляд, всё так же лишённый защиты тёмных стёкол, был прикован к их соединённым рукам. — Ещё одна попытка купить впечатление, подменить истинную ценность искусственной. Преподнести тебе мир на блюде, словно ещё одну из моих дорогих безделушек.       Элл поступил с этой тревогой так, как поступал со всем в своей жизни — с прямолинейной нежностью, разбивающей любые защиты. Он закрыл оставшееся между ними расстояние и прижался лбом к его лбу.       — Мне нравится, — прошептал Эллиот, и его дыхание смешалось с дыханием Шанса. — Мне нравится не вид, Шанс. Мне нравится тишина. Тишина, в которой слышно только тебя. Там, внизу, — он кивнул в сторону сияющего города, — всё время куда-то бежишь, что-то кому-то должен, что-то горит, куда-то опаздываешь… А здесь… Здесь только ты. И я.       Он отодвинулся на сантиметр, чтобы видеть его глаза, и продолжил. Движение было настолько простым и интимным, что у Шанса перехватило дыхание. — И знаешь, что в этой вечности самое прекрасное? Что ты снял свои очки. Что ты позволил мне увидеть тебя. Настоящего. Не того, кем ты должен быть. А того, кто ты есть. И этот человек… этот человек мне нравится бесконечно.

Я дарю тебе себя здесь. Не работника пиццерии, не забавного блондинчика, которого можно привезти на колесо обозрения. А человека, который тебя любит. Которому не нужны твои деньги, но который бесконечно ценит твоё внимание. Который в восторге от жеста, но который влюблён в того, кто его совершил. Понимаешь?

      Шанс замер. Его собственная уязвимость, выставленная напоказ, не была осмеяна или отвергнута. Она была принята. Облагорожена. Взгляд его блуждал по лицу Эллиота, по его ясным глазам, по упрямым уголкам губ. Казалось, он впервые видит его. Видит не проекцию своих страхов и желаний, а саму суть.       Рука Эллиота поднялась. Движение было медленным, словно он прикасался к чему-то хрупкому и невероятно ценному. Кончики его пальцев, чуть шершавые от работы с тестом, легли на щеку Шанса. Элл чувствовал под подушечками пальцев прохладу кожи Шанса, едва уловимую пульсацию височной артерии. Шанс не дрогнул, не отстранился. Его глаза были прикованы к лицу Эллиота с выражением безмерного изумления. Он позволял себя касаться. Эллиот закрыл глаза, и его сознание затопила тьма, полная ощущений... Он чувствовал, как под его ладонью медленно расслабляются мышцы щеки Шанса, как тот, наконец, выдыхает, отпуская всё напряжение, все страхи. И вот оно — то самое мгновение, когда время не просто останавливается, но и вовсе перестаёт иметь какую-либо ценность.

***

      Последовала пауза, мгновение чистейшего, непереносимого напряжения, когда они просто сидели так, слившись дыханием. И только после этого, когда терпение лопнуло, и тело потребовало большего, Эллиот углубил поцелуй. Мягкое, но уверенное движение, стирающее последнюю иллюзию расстояния. Его рука сдвинулась с щеки, погрузилась в густые, идеально уложенные волосы, мягко нарушив их безупречную линию. Губы, уже познавшие вкус его смирения, стали мягче, настойчивее, но не грубее. Шанс ответил. Его губы разомкнулись в беззвучном стоне... Его руки, до этого лежавшие неподвижно, вдруг пришли в движение: одна вцепилась в спину Эллиота, другая поднялась к затылку блондина, пальцы впутались в золотистые, чуть вьющиеся пряди у шеи его, притягивая ближе.

***

      Воздух, некогда прохладный от кондиционера, теперь был густым, обволакивающим. Его собственная рука, скользнув с волос Шанса, проследовала вниз по линии его шеи, ощущая под пальцами биение сонной артерии. Большой палец нашел первую пуговицу. Он не торопился. Его взгляд, тяжёлый, затемнённый желанием, вопросительно скользнул по лицу Шанса. Веки последнего, всё ещё сомкнутые, задрожали. Молчаливое разрешение. Пуговица уступила под давлением пальца с тихим шелковым шуршанием. Кожа под ней оказалась неожиданно горячей. Эллиот, затаив дыхание, коснулся ямочки между ключиц. Он отстранился на мгновение, лишь чтобы снять с Шанса рубашку, сбросив её с плеч, и та бесшумно сползла на сиденье, жалкая и прекрасная в своей ненужности. Воздух коснулся обнажённой кожи, и по ней пробежала мелкая дрожь. Губы, обжигающе мягкие, прикоснулись к тому месту, где жизнь пульсировала так явно и беззащитно. Дыхание Шанса резко оборвалось, вырвавшись с тихим, сдавленным стоном. Его руки обвили плечи Эллиота. Руки Элли скользнули вниз, обхватывая бёдра Шанса. Взгляд его, тяжёлый и тёмный, всё так же был прикован к лицу азартного игрока.

***

      Эллиот был нежен до одурения. Он был готов взять на себя не только тело любимого человека, но и всю тяжесть его мира, всю сложность его души.       Они не стремились к кульминации, ибо сам процесс был бесконечно ценен. Нашёлся ритм — покачивающий, почти гипнотический, в такт едва заметному раскачиванию кабинки в небе. Каждое движение было выверенным, точным, направленным в самую глубь. Внутренние мышцы постепенно расслаблялись, подстраиваясь под форму, размер, и тогда ощущения сменились с непривычных на настойчиво-приятные, разливающиеся по низу живота густыми, томными волнами. Тишину вокруг разрывали только сдавленные стоны, шепот и глухой стук сердца.

***

      Постепенно дыхание их выровнялось. Шанс осторожно, почти невесомо отделился от него. Пустота тут же была заполнена теплом — Шанс притянул его к себе, обвив руками, и они сидели, прислушиваясь к затихающему гулу вновь заработавшего мотора. Слова были не нужны. Всё уже было сказано.