"Пикантные" науки

      Кабинет Оливера Никелла в кафе-театре дышал творческим беспорядком. Листы сценариев лежали вперемешку с афишами, на подоконнике стояла забытая чашка с остывшим кофе. Полуденный свет, пробиваясь сквозь полузакрытые жалюзи, рисовал золотистые полосы на столе, где посреди бумаг лежал тот самый журнал – глянцевый, с вызывающе откровенной обложкой. Томмазо Оттомано, заглянувший в кабинет по какому-то делу, остановился как вкопанный. Его взгляд упал на журнал. Уголки губ медленно поползли вверх, складываясь в едкую, самодовольную ухмылку. Он тихо потер ладони, словно предвкушая что-то невероятно пикантное.       — О-хо-хо! — прошипел он, голос звучал сладко и ядовито. — Так вот какие труды вдохновляют наше высокое начальство? Как… познавательно.       Он наклонился, брезгливо, словно подбирая что-то грязное тряпкой, ухватил журнал кончиками пальцев за уголок обложки и резко отпустил. Он шлепнулся обратно на стол с мягким хлопком.       — Нет уж, спасибо. Не моя тема, — пробормотал Томмазо с преувеличенной брезгливостью, хотя его глаза все еще жадновато скользили по обложке.       Дверь кабинета распахнулась с силой. На пороге застыл Оливер Никелл. Его взгляд мгновенно сфокусировался на Томмазо и журнале, который тот только что бросил. Резкая тень промелькнула в глазах Оливера, сменившись вспышкой гнева. Его щеки залил горячий румянец.       — Томмазо! — голос Оливера взорвался, как хлопушка, полный возмущения и неожиданной паники. — Что ты здесь забыл?! Убери руки от моего журнала! Немедленно! — Он сделал шаг вперед, его рука инстинктивно потянулась к заветной папке, лежавшей рядом.       Томмазо отпрянул на шаг, но его ехидная улыбка только расширилась, превратившись в торжествующий оскал. Он заливисто рассмеялся.       — Оливер, дорогой! Я всегда подозревал, что ты питаешь слабость к такой… специализированной литературе! — Он хихикал, задыхаясь от собственного остроумия. — А еще ты нам тут читаешь нотации про «грязные мысли»! Ха! Лучо! Френсис! Внимание! Наш высокоморальный начальник увлекается похабной литературой! — Его крик был громким, нарочито скандальным, рассчитанным на весь театр.       — Томма, ты что орешь? Заткнись! — прошипел Оливер, пытаясь перекрыть его голос, но было поздно. В дверях уже маячили Лучо и Френсис, привлеченные шумом. Лучо весело подмигнул Томмазо.       — Звал, Томма? Что там у тебя? — посмеиваясь, спросил он, заглядывая в кабинет.       — А вот, взгляните-ка! — ликовал Оттомано. Он снова с преувеличенной брезгливостью, двумя кончиками пальцев, словно щипцами, поднял журнал и тряхнул им перед их лицами. — Находка дня! Личное чтение нашего уважаемого Оливера!       Глаза Френсиса и Лучо округлились, как блюдца. Искреннее изумление смешалось с диким весельем на их лицах. Они переглянулись. Мысль о том, что строгий, всегда немного чопорный Оливер читает такое, казалась им невероятно смешной.       — Оливер! — захлебываясь смехом, выдавил Лучо. — Это что за… учебное пособие? Для повышения квалификации?       — Вот это поворот! — Френсис присвистнул, его глаза весело блестели. — Честно? Мне теперь всю ночь этот образ будет сниться! Наш Оливер… и это! Ха!       — Ай-ай-ай, — театрально цокал языком Томмазо, покачивая головой с видом строгого моралиста. — Начальник, начальник… И ты нас учишь?       — ДАЙ СЮДА! — взревел Оливер, теряя последние остатки самообладания. Он бросился на Томмазо, как ястреб на добычу, его пальцы вцепились в глянцевую обложку. Началась короткая, нелепая борьба – Оливер, багровея от стыда и злости, тянул журнал на себя, Томмазо, хихикая, лишь слегка упирался, наслаждаясь моментом. С рывком Никелл вырвал журнал из рук Томмазо, чуть не порвав страницы.       — Да ладно тебе, не кипятись! — Томмазо поднял руки в мнимом умиротворяющем жесте, но глаза его все так же ехидно смеялись. — Интересно, что там интересного… плэй… плэй… — он нарочито медленно прочитал часть названия, растягивая слова.       — Вам нельзя такое читать! Совершенно нельзя! — выпалил Оливер, прижимая журнал к груди, как драгоценность. Его голос дрожал от смущения и попытки сохранить авторитет.       — Ой, да брось, Оливер! — Френсис махнул рукой, все еще смеясь. — Мы же не старшеклассники! Какие тут могут быть запреты? Нам уже все можно знать!       Оливер отчаянно искал выход. Его взгляд метнулся по сторонам, и вдруг на лице появилось выражение внезапного озарения, смешанного с панической изобретательностью.       — Но у нас в кафе-театре… — Оливер выпрямился, пытаясь найти спасительную соломинку достоинства. Он произнес это с неожиданной, почти пафосной серьезностью: — Порно – это новое слово философии. Наука такая есть. Порнология - наука о порно! — Он гордо поднял подбородок, пытаясь придать своему увлечению академический вес..       Наступила кратковременная тишина, взорванная новым взрывом хохота Лучо.       — И… и поэтому ты так усердно изучаешь этот… научный журнал? — Лучо еле выговаривал слова сквозь смех.       — Это всего лишь софткор! Легкий жанр! — отмахивался Оливер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Вы просто не видели настоящего жесткого немецкого порно! — Он махнул рукой, пытаясь отвлечь внимание. — Хотя, честно говоря, вы, трое, вместе – круче любого немецкого порно! — Эта фраза сорвалась с его губ в отчаянной попытке перевести все в шутку, но звучала она нелепо и жалко.       — Ого! Кто бы говорил! — фыркнул Лучо, не веря ни единому слову. — Ты же сам…       — ВСЕ! ХВАТИТ! — загрохотал Оливер, окончательно теряя терпение. Его голос дрожал от унижения и бессильного гнева. — БРЫСЬ ОТСЮДА! Немедленно!       Повинуясь, но все еще давясь смехом, Лучо, Томмазо (с последним ехидным взглядом) и Френсис вывалились из кабинета, оставив за собой эхо своего веселья. Дверь захлопнулась. Оливер Никелл остался один, опираясь о стол, его дыхание было учащенным, лицо пылало огнем. Он бросил ненавистный журнал, словно раскаленный уголь, на стол, а затем, оглянувшись на дверь, судорожно схватил его снова. Он рванул к старой деревянной тумбочке в углу, дернул ящик, с силой запихнул журнал в самую глубину, под папки с бухгалтерией, и захлопнул ящик с грохотом. Вытер ладони о брюки, как бы стирая следы позора. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием и далеким гулким смехом, доносящимся из зала кафе-театра.