Между сном и иной реальностью.

Ми Цин сидел на краю обрыва, его фигура казалась незначительной на фоне безкрайнего горизонта. Голова слегка гудела, будто погруженная в тяжёлую и глубокую задумчивость. Он смотрел вперед, где уходящее яркое солнце медленно погружалось за горизонт, окрашивая небо в багряно-золотистые оттенки. Сердце сжималось от боли, но на лице не было ни малейшей эмоции — холодное спокойствие, словно защитный щит от внутреннего волнения. Ветер нежно трепал его длинные чёрные волосы, похожие на воронье перо — такие же плотные, тёмные и блестящие. Его глаза, цвета черного обсидиана, казались тускнеющими с каждой секундой, в такт уходящему солнцу. Взгляд Ми Цина был пустым, как будто он наблюдал не настоящий мир, а лишь блеклое отражение своей души. Он задумался, почему он здесь, на этом обрыве, в этот самый момент. Ночь принесла с собой странный сон, очень живой и необычный, но при этом удивительно правдивый, как будто это был не сон, а настоящий мир. В этом сне мир был иным, более подлинным, чем реальность, в которой он жил. Там, на его месте, всегда был Се Лянь — тот, кто поймал мальчика на торжестве. Он видел всё со стороны, как тот самый мальчик после всегда был рядом с Се Лянем, помогал ему, поддерживал, словно тёплый свет в темноте. А сам Ми Цин оставался лишь наблюдателем, отстранённым и безучастным, затерянным между мирами и временем. Сон казался правильным, словно судьба застилает перед ним другую дорогу, и странное чувство — будто его жизнь на самом деле — это лишь тень, а истинное существование где-то там, позади горизонта. В этом сне Му Цин видел взгляд, который в реальном мире всегда был направлен только на него — полный глубокой нежности, преданности и тепла. Эти глаза, которые когда-то излучали заботу и любовь, во сне изменились до неузнаваемости. Теперь они смотрели на него с тихой злобой и тонким презрением — без ярких эмоций, но с холодом, который пронизывал до самых мелких клеток души. От этого взгляда было болезненно — не физически, а внутренне. Он ощущал, как сердце сжимается, будто его ранят невидимыми стрелами. Во сне Му Цин был бессилен: он не мог ничего изменить, не мог отвлечься или защититься. Ему оставалось только тихо наблюдать, без возможности вмешаться или объясниться. Самое острое страдание вызывало осознание, что этот же взгляд с нежностью и теплотой теперь был направлен на другого человека. Такое предательство чувств казалось острым ножом, оставляя глубокую рану. И хотя это происходило во сне, боль была настолько реальной, что оставляла тяжелый отпечаток в душе Му Цина, уводя его в бездну одиночества и непонимания. Сон всё продолжался, словно затягивая его в бесконечную петлю похожих, но одновременно и чуждых событий. Мир во сне казался зеркальным отражением его жизни — те же лица, те же разговоры, те же тревоги и даже те же мелкие детали, запутанные жизненные ситуации. Но в этой реальности пролегала глубокая трещина — человек, который в его настоящей жизни всегда был рядом, в этом мире сна всегда был рядом с кем-то другим. Эта разница жгла изнутри, словно тихий яд, незаметно отравлявший каждый миг. И всё же, несмотря на эту боль и внутренний разлад, сон казался бесспорно правильным. Как будто всё происходящее было правдой, в то время как жизнь, к которой он так привык, превращалась в эфемерную тень — лёгкую, ускользающую, почти иллюзорную. Каждое столкновение с этим во сне сбивало с ног, заставляя сомневаться в гранях собственного существования, поскольку там, в этой кажущейся «ложной» реальности, все было устойчивым и понятным, а здесь, в настоящем, всё казалось зыбким и преходящим. Этот сон не был простым сном — он становился зеркалом, отражением не только мира, но и душевных метаний, внутренней борьбы между желанием действовать и смириться с тем, что кажется неизменным. В нём исчезали привычные рамки и устои, растворяясь в тумане неведомой правды, которую так сложно принять, и которая порой казалась единственным истинным ответом. В этом сне всё казалось идёт своим чередом, словно Му Цин проживал одновременно две жизни — свою и чужую, переплетённые воедино. Всё было так же знакомо, но в то же время всё казалось каким-то искажённым, словно мир вокруг слегка смещен, будто страницы книги перевёрнуты не с той стороны. Каждое событие — раньше привычное — теперь выглядело иначе, но при этом оставалось абсолютно правильным, неизбежным. В какой-то момент Му Цин погрузился настолько глубоко, что забыл о настоящем мире, полностью растворившись в плену сна. То, что ему снилось, казалось единственной истинной реальностью, а его бодрствующая жизнь — всего лишь туманным, зыбким сновидением. Сон шёл своим чередом, перед ним вновь развернулась старая битва с безликим Баем — знакомые раны, разрушения, боль. Вновь появился тот человек, который пожертвовал собой, но не ради него, а ради другого. И хотя этот человек вернулся, но не к Му Цину, а к кому-то совершенно другому — это стало невыносимым ударом. Именно в этот момент Му Цин проснулся. В первые мгновения он не мог понять, что это был пробуждение, пребывая в сумраке растерянности и сомнений. Но когда осознание пришло, он ощутил огромное облегчение — словно тяжесть была снята с души. Теперь он сидел у обрыва, глядя в бескрайнюю пустоту перед собой, пытаясь понять, почему ему могло присниться именно такое видение. Почему сон, казавшийся одновременно и чужим, и своим, навязчиво ткался в его сознание, оставляя вопросы без ответов и тревожные ощущения, что истина вовсе не там, где он привык её искать. Будто то что сейчас происходит и есть сон. Если это так то просыпаться ему совсем не хочется ведь тогда он потеряет... Раздался звон, от которого плечи Му Цина непроизвольно напряглись, словно тело автоматически готовилось к неизбежному. Он сразу понял кто это. Вокруг мягко колыхалась трава, лёгкий ветерок шевелил её, создавая будто тихую завесу между ними. Человек, нарушивший уединение, сел рядом — близко, но не слишком, словно уважая невидимую грань. В этот момент Му Цин ощутил плотный, холодный страх. Он не хотел поворачиваться и встречать чужие глаза, не желал лицезреть ту ненависть и злобу, что преследовали его во сне. Ему страшно было осознать, что он всё ещё во сне — болезненном, пугающем... Но был ли это сон? Минуты тянулись мучительно долго, словно время растянулось в бесконечность. Но всё же Му Цин медленно повернул голову. Сердце его словно замерло и упало куда-то вниз — взгляд встретился с единственным угольно-чёрным глазом, таким нежным... таким глубоким.. Му Цин и не заметил, как по его щеке тихо покатилась слеза. А чужой взгляд стал тревожным, наполнился неясной встревоженностью и заботой. Тогда Му Цин понял — это был всего лишь дурной сон. И что сейчас всё правильно как и должно быть...