После нас

Кабинет Ольги Мироновой был не просто модным дизайнерским помещением, а продолжением ее сложной нарциссической сути – выверенным, холодным и бескомпромиссным. Он располагался не в шумном open-space, а на отдельном этаже в престижном бизнес-центре, где аренда исчислялась суммой с шестью нулями. Это был ее стратегический штаб. Операционная, где она оперировала цифрами, амбициями и судьбами. Стеклянный стол, за которым она сидела, был абсолютно пуст, если не считать ультратонкого ноутбука и смартфона, лежащего строго параллельно краю столешницы. Ни пылинки, ни случайного клочка бумаги. Воздух был неподвижен, стерилен и пропах ее фирменным ароматом – холодный ирис, кожа, бергамот. Не теплое дыхание жизни, а дорогая, вымороженная пустота, которую она сама и создавала вокруг себя, словно высасывая энергию из более слабых. Ольга Миронова парила над миром, как ястреб над полем. Ее стихией были не эмоции, а расчет. Не чувства, а выгода. Ее красота была не даром, а инструментом, отточенным и смертельно опасным. Юрист в одном из самых гламурных модельных агентств Москвы, она говорила на языке контрактов и откатов так же свободно, как на языке парижских кутюрье. Она была умна, хищна и абсолютно холодна. Ее брак с Яковом когда-то казался ей блестящей партией. Талантливый, амбициозный, быстро растущий в цене архитектор. Идеальный фон для ее собственной карьеры. Но за десять лет он исчерпал себя. Яков с его вечными чертежами, любовью к немного дефективной падчерице (ох уж эта неспособность писать грамотно, Анна писала как даун), сочувствием, и скучной, лишенной гламура серьезностью стал для нее предсказуемым, а значит — скучным. Ольга не создавала – она подсчитывала. Ее длинные, ухоженные пальцы с идеальным маникюром цвета крови не чертили эскизы, а бесшумно скользили по клавиатуре, выводя на матовый экран колонки безупречных цифр. Она сверяла выписки с многочисленных счетов, аккуратно распределяя активы. Ее активы. Деньги, которые формально были общими с Яковом, но которые она с филигранной точностью ювелира, ворующего алмазы по крупицам, переводила на заграничные счета, зарегистрированные на подставные фирмы. Ее паутина была сплетена так искусно, что даже его дотошный бухгалтерский ум, погруженный в бетон и стекло, не смог бы распутать все с первого взгляда. Смартфон на столе завибрировал негромко, однократно и настойчиво, как условный сигнал агента в тылу врага. Ольга не бросилась к нему. Она закончила вносить последнюю, решающую цифру в таблицу под названием «Helga», сверила итоговую сумму – достаточно, чтобы прожить три жизни в роскоши, не работая ни дня, – и лишь затем, с легкой, едва заметной ухмылкой торжества, взяла трубку. Она никогда не использовала громкую связь. Ее секреты были слишком ценны, чтобы разбрасывать их по стерильному воздуху кабинета, которым могли владеть посторонние уши. Ольга была вовсе не дурой. — Говори, — ее голос был низким, спокойным, обволакивающе-бархатным, но без душевных вибраций. Он никогда не звучал так в разговорах с Яковом. С мужем она говорила ровно, отстраненно, как диктор, зачитывающий сводку погоды. Наверное потому, что он ей был больше не нужен. — Скучаю, Оля. До боли, — ответил мужской голос в трубке. Глубокий, уверенный, с тембром выдержанного коньяка и властью, которая ощущалась даже в тишине между словами. Голос человека, привыкшего покупать все, что пожелает. Включая женщин. Особенно таких, как она. — Когда ты уже положишь конец этому фарсу? Я устал делить тебя с кем бы то ни было. Ольга откинулась в кресле из черной эко-кожи, ее взгляд скользнул по панорамному окну, за которым суетился, мигал и полз вечерний мегаполис. Она смотрела на него свысока, как ястреб с высоты полета оценивает свои владения, высматривая добычу. — Терпение, Артем. Все имеет свой срок, — ее губы растянулись в сладострастной улыбке, которой он не видел. Она представляла его – Артема Кириллова. Владельца горно-металлургических холдингов, человека из списка Forbes, чье состояние измерялось цифрой с девятью нулями. Полмиллиарда долларов? Примерно так. Возможно, больше. Его сила, его грубая, почти звериная энергия и неограниченные возможности заставляли ее кровь бежать быстрее. — Нетерпение порождает ошибки. А я их не допускаю. Никогда. — Ты говорила то же самое две недели назад. Мне начинает казаться, что тебя там что-то держит. Или кто-то. Этот твой архитектор… — в его голосе прозвучала низкая, ревнивая нота. Ольге это нравилось. Это подтверждало ее власть над ним, над этим титаном, перед которым трепетала половина Москвы. — Меня держит здравый смысл, Артем Игоревич, — парировала она, наслаждаясь игрой. — Яков – не дурак. Он слеп в быту, но не в цифрах. Он архитектор. Он видит дисбаланс на плане здания с первого взгляда. Так же он может увидеть его и в наших общих финансах. Нужно аккуратно, по нитке, вывести мои активы, не вызывая подозрений. Он уже начал задавать вопросы. Глупые, пока что, на уровне «куда ушли деньги с общей карты», но вопросы. Его нужно убаюкать. Создать иллюзию контроля. — Он и так спит, как сурок, в своем идеальном мире. Твоя девочка-вундеркинд ему дороже счетов. Он возится с ней, как с маленькой. При упоминании Ани губы Ольги искривились в гримасе неподдельного, глубокого презрения. Она закатила глаза. Это была точка ее наибольшего недоумения и раздражения. — Анна – отдельный, и крайне неинтересный, вопрос. Ее детские иллюзии насчет МГУ и карьеры великого математика трогательны, как чириканье воробья, но не более того. Через несколько недель она будет паковать чемоданы к бабушке в Нижний, а оттуда – прямиком в тот частный пансион в Цюрихе, о котором мы договорились. Ее математический «талант» принесет куда больше пользы там, под крылом швейцарских банкиров, чем здесь, в качестве повода для Якова играть в идеального, самоотверженного отца. Она говорила о собственной дочери как о неудачной, но внезапно переоцененной инвестиции, которую наконец-то удалось перевести в ликвидный актив. Актив, который принесет дивиденды в виде полного разрыва с прошлым. — Ты беспощадна, Ольга. Одна из причин, почему я тебя хочу. В моем мире все либо акулы, либо корм. Ты – королевская белая акула. — Беспощадность – это высшая форма практичности, мой дорогой, — поправила она, ловя свое отражение в темном стекле окна. Идеальные скулы, каре, безупречный макияж. Она была безукоризненна. — Сентиментальность – удел слабых. А я слабой не была никогда. Ни тогда, ни сейчас. Она позволила себе легкий, обольщающий смешок, который знала, что он обожает. Это была часть игры, которую она вела в совершенстве. — Кстати, твой подарок пришел, — сменил тему голос в трубке, и она услышала в нем удовлетворение дарителя. — Колье от de Grisogono. Как и просила. Без кричащих камней, только платина, идеальной огранки. Сдержанно, мощно и безупречно. Как ты. Ольга почувствовало приятное тепло в низу живота. Она ненавидела кричащие, вульгарные украшения, это было убого и выдавало плебейское происхождение. Ее вкус был безупречен, и ее любовник это ценил. И главное – такой подарок, дорогой, но не броский, она могла легко объяснить Якову. «Коллега по бывшему агентству, Катя, помнишь? Она теперь арт-директор у de Grisogono, подарила на примерку и пиар, вдохновилась моим стилем». Яков, с его погруженностью в работу и слепой, глупой верой в ее безупречный, хоть и холодный, вкус, проглотил бы это, даже не поморщившись. Его порядочность и невнимание к ее миру были таким удобным инструментом в ее руках. Он видел дом, но не видел, что творится в его стенах. — Спасибо, Артем. Я ценю твой вкус. — Она сделала паузу, давая ему насладиться ее благодарностью. — И твое терпение. Осталось совсем немного. Дождись моего сигнала. Они договорились о деталях следующей встречи – пока тайной, конечно, в его апартаментах в «Москва-Сити», куда она приедет, как всегда, на такси, с затемненными стеклами, – и Ольга положила трубку. Разговор длился ровно четыре с половиной минуты. Эффективно и без лишних сантиментов. Она снова посмотрела на экран. На сумму на офшорном счете на Кайманах. Эти цифры были ее билетом в новую, настоящую жизнь. Жизнь с человеком ее уровня, ее амбиций, ее цинизма. Не с занудным архитектором, помешанным на порядке и идеальных линиях, взращивающим крайне не эффективную родственную привязанность у своей неродной дочери. Ее мысли перенеслись назад, на несколько месяцев. Она в платье от Elie Saab, цвета темной ночи, которое идеально облегало ее все еще безупречную фигуру, опиралась не на руку мужа, а на руку Артема Кириллова. Они были на закрытом вернисаже в ЦДХ. Вокруг – богема, олигархи, послы. Шепот за спиной: «Смотри, это Кириллов. Кто это с ним? Жена? Нет, жена в Лондоне… Какая осанка!». Она ловит эти взгляды – завистливые, мужские, оценивающие. И чувствует себя на своем месте. На вершине. Артем наклоняется к ней, его губы почти касаются ее уха: «Все здесь – статисты. Только ты – картина, ради которой стоит прийти». Его рука на ее талии владеет ею, а не просто лежит. Это возбуждает больше, чем любая любезность Якова. Потом его пентхаус. Не идеальный, вылизанный порядок Якова, а роскошный, почти варварский хаос: картины рядом с антикварными коврами, разбросанные сигары, хрустальные бокалы с остатками тридцатилетнего виски. И сам он – неотесанный, мощный, не знающий слова «нет». Их страсть была сродни битве – борьбой за доминирование, из которой она часто выходила победительницей, умело подчиняя его своей воле. Он ломал, а она строила – так, как было нужно ей. Ольга снова окинула взглядом свой безупречный кабинет. Порядок. Контроль. Но это был контроль тюремщика, запертого в собственной клетке. А там, с Артемом, была воля. Власть. Деньги, которые пахли не чертежами, а дорогой кожей, сигарами и рискованными сделками. На непредвиденные траты у нее будет своя заначка. Ее взгляд упал на дорогую папку из крокодиловой кожи, лежащую на полке. В ней – каталоги нижнего белья из La Perla и Agent Provocateur. Она позволяла себе это. Купить белье за тысячу евро, списать это как «канцелярские расходы» для фирмы-прокладки и надеть для Артема. Это был ее маленький, извращенный триумф над Яковом. Он оплачивал ее измену сам того не ведая. И в тот же день она могла пройти мимо бутика Zara, где Аня заглядывалась на какую-то миленькую кофточку, и бросить сквозь зубы: «Нечего тратить деньги на ерунду. У тебя и так платьев полно». У Анны правда была карточка Якова, привязанная к его личному счету. Он дал ее ей сам, говоря: «Покупай, что нужно для учебы, для себя». И Ольга ненавидела это. Ненавидела его щедрость, направленную не на нее. Поэтому ее скупость по отношению к дочери была местью им обоим. Аня не смела просить у нее ничего, зная, что получит отказ, и краснея, пользовалась карточкой «папы». Это унижало девочку, и Ольга наслаждалась этим. Но сейчас на смену нарциссическому наслаждению приходила настороженность хищницы. Пару дней назад, работая за своим ноутбуком в гостиной, она заметила краем глаза, как Аня замерла в дверях. Не она сама, а ее отражение в темном экране телевизора. Девочка не отрываясь смотрела не на мать, а на экран ее ноутбука, на столбец цифр, который она как раз сводила. И глаза ее… глаза, обычно наполненные тихой грустью или заторможенные от постоянного стресса, на секунду вспыхнули злостью. Не пониманием, нет. Сомнением. Гневом? Аня была не в меру умна. Ее математический мозг мог схватить суть паттерна, логику перемещений, даже не зная деталей. Она видела, что мать что-то считает, что-то скрывает. И этого взгляда, этой мгновенной, звериной догадки хватило, чтобы Ольга резко захлопнула ноутбук. — Тебе чего? — бросила она, и ее голос прозвучал резче, чем она думала. Аня вздрогнула, пойманная на месте преступления, и ее глаза мгновенно потухли, вернувшись в привычное состояние испуганного кролика. —Ничего… воды хотела. — Так иди и бери, а не стой столбом. Но после этого случая Ольга стал осторожнее. Дочь поглядывала на нее с подозрением. Ольга была уверена, что Аня побоится сказать что-то Якову. Девочка боготворила его, она скорее умрет, чем станет причиной нового скандала, нового разлада в этой и так хрупкой семье. Ее страх перед матерью и обожание Штольмана были надежной клеткой. Но все же… осадок остался. Нужно было ускориться. Ольга Миронова поднялась и снова подошла к окну. Где-то там, в потоке машин, ее муж вез эту девочку с курсов, тратя свое время и силы на безнадежное дело. Где-то в их идеальном, холодном доме, больше походившем на музей современного искусства, копилось напряжение, которое она сама же и создавала, наслаждаясь своей безнаказанностью. Скоро все это останется позади. Как неудачный фотосет в молодости, который все давно забыли. Она закрыла глаза, представляя не холод московской ночи, а теплое солнце над Лазурным Берегом, яхту Артема, его сильную руку на своей талии. Новый дом. Новую жизнь. Полную власти, денег и страсти, лишенной глупых условностей и обязательств. Ястреб парил, выбирая момент, чтобы сложить крылья и камнем упасть вниз, чтобы наконец-то вонзить когти в ту жизнь, которую она считала своей по праву. И ей было абсолютно плевать, что останется на земле после ее стремительного, жестокого удара. Осколки чужих судеб – не более чем пыль под ее идеальным острым каблуком.