После нас

Десятый день после ухода Ольги выдался на редкость мерзким. С утра небо затянуло плотной пеленой свинцовых туч, из которых с упорным, нудным постоянством сеял мелкий ледяной дождь. Он не лил, не хлестал — он монотонно стучал по крыше, по подоконникам, по голым веткам деревьев в саду, словно отбивая такт всеобщему унынию. Яков не ночевал дома. Где он был — не помнил. Помнил обрывки: бесконечные стопки коньяка в каком-то баре с темными стенами, лицо официантки, напоминавшее ему Ольгу тем, что ничего в ней не напоминало Ольгу, счет, который он оплатил наличными, вытащенными наугад из кармана. Проснулся он за рулем своей машины, припаркованной у ворот собственного дома. Голова раскалывалась, вкус во рту был таким, словно он всю ночь лизал ржавую железную батарею. Он судорожно потянулся к бутылке с водой, всегда стоявшей в подстаканнике, — она была пуста. Это мелкое, бытовое неудобство вызвало в нем приступ немой, бессильной ярости. Даже вода ему изменила. Он вывалился из машины, пошатнулся и, сутулясь, побрел к дому, не замечая ледяной крупы, забивавшейся ему за воротник. Дом встретил его ледяным, вымершим молчанием. И запахом. Запахом чистящих средств, тления и тоски. Он, шатаясь, прошел в кабинет, на ходу срывая с себя мокрый пиджак и швыряя его на пол. Ему было плевать. Весь его перфекционизм, вся его любовь к порядку утонули в море алкоголя и горького самоотвращения. Бутылка виски на баре стояла почти пустая. Он допил из горлышка остатки, не почувствовав ни вкуса, ни крепости. Потом налил следующую — какую-то односолодовую, дорогую, выдержанную. Ему было все равно. Алкоголь был не удовольствием, а топливом для анестезии. Он рухнул в кресло, поставив бутылку на ковер рядом с собой, и провалился в тяжелый, пьяный ступор, не видя и не слыша ничего вокруг. Он не услышал, как через час к воротам подъехал темный, бесшумный Rolls-Royce Cullinan. Не услышал, как хлопнула дверца, и по мокрой гравиевой дорожке к дому подошла женщина. Надежда Александровна Левченко. Бабушка Ани со стороны ее родного отца. Она не звонила в звонок. Женщина просто вошла в дом, как входят в собственность, с которой давно знакомы. Пару раз они с супругом забирали отсюда Анну - в гости на каникулы. Сейчас появление незванной гостьи в интерьере было подобно появлению айсберга в теплых водах — холодное, неоспоримое, несущее скрытую угрозу. Она была одета в идеально скроенное пальто из кашемира цвета воронова крыла, на ногах — ботинки на микропоре без единой капли влаги. В руках — сумка Kelly от Hermès, которую она держала с таким небрежным достоинством, словно это была надоевшая пластиковая авоська. Ее лицо, с тонкими, жесткими чертами и внимательными, всевидящими глазами цвета старого льда, было бесстрастно. Прическу — короткую, серебристо-пепельную — не испортил ни один ветер. Она остановилась в холле, и ее тонкие, подкрашенные губы чуть заметно искривились. Ее чувствительное обоняние, воспитанное годами жизни в окружении дорогих вещей и людей, уловило тот самый коктейль из перегара, тления и отчаяния. Ее взгляд скользнул по идеально начищенным туфлям, выстроенными в ряд, по безупречно чистому паркету, и остановился на мокром, смятом пиджаке, брошенном посреди пола. Ее брови поползли вверх. Это был беспорядок. А она отвыкла от беспорядка. Она не стала снимать пальто. Прошла дальше, в гостиную. Ее глаза мгновенно выхватили пустые места на стенах. «Юон и Петров-Водкин. Продала. Как я и предполагала», — беззвучно констатировала она про себя. Ее взгляд упал на дверь кабинета. Она была приоткрыта. Женщина подошла и толкнула ее. Первое, что ударило в нос, — это запах. Концентрированный, тяжелый дух дорогого виски, пота и немытого тела. Затем она увидела его. Яков Штольман сидел в кресле, раскинувшись, как манекен, голова была запрокинута, рот приоткрыт. Лицо — землистое, небритное, с глубокими тенями под глазами. Рука бессильно свешивалась, пальцы почти касались полупустой бутылки виски, стоявшей на дорогом персидском ковре. Он сопел, издавая хриплые, захлебывающиеся звуки. Надежда Александровна поморщилась, как от вида чего-то неприятного и откровенно гадкого. Она осмотрела кабинет. Беспорядок на столе. Пыль. Еще одна пустая бутылка валялась под столом. Это был не просто беспорядок. Это было падение. Полное, безоговорочное и постыдное. Она извлекла из сумки телефон и сняла перчатку. Прикосновение к экрану в перчатке ее раздражало. Она нашла номер и набрала его. Где-то наверху, в своей комнате, Аня услышала тихий, настойчивый звонок домашнего телефона в холле. Она замерла, сидя на кровати. Кто это? Яков никому не звонил. Она боялась отвечать. Боялась всего. Звонок умолк. Через минуту раздался новый — с ее собственного мобильного, лежавшего на тумбочке. Аня вздрогнула, как от удара током. Незнакомый номер. Сердце бешено заколотилось. Словно во сне, она потянулась и взяла трубку. — Алло? — ее голос прозвучал сипло и несмело. — Анна, это Надежда Александровна. Я внизу. В твоей гостиной. Спускайся. Голос был ровным, холодным, без эмоций. Как у хирурга, констатирующего необходимость операции. Аня застыла. Бабушка. Здесь. Сейчас. Мир завертелся вокруг нее. Она скомкала край одеяла в потной ладони. — Я… я сейчас, — прошептала она и бросилась к двери. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как подкашиваются ноги. Она увидела бабушку, стоящую посреди гостиной, — монолитную, незыблемую, чужую. И услышала из кабинета храп. Яков был дома. И он был пьян. Ужас сковал ее еще сильнее. — Бабушка? — тихо сказала Аня, останавливаясь в нескольких шагах. — Что вы… здесь? Надежда Александровна медленно обернулась. Ее ледяной взгляд скользнул по Ане — по бледному, исхудавшему лицу, по темным кругам под глазами, по старой, растянутой кофте. — Я приехала, потому что не смогла дозвониться твоему… опекуну, — она произнесла это слово с легкой, ядовитой насмешкой. — И потому что мне стало известно о некоторых событиях. Где Ольга? Аня опустила глаза. Ее пальцы бессознательно затеребили край кофты. — Уехала. — Куда? — Не знаю. — С кем? Аня молчала, глотая комок в горле. — С тем миллиардером? Кирилловым?— Надежда Александровна выдохнула с презрением. — Я так и думала. Безвкусица и дурной тон до самого конца. Она обчистила его перед уходом? Аня кивнула, не в силах вымолвить слово. В этот момент из кабинета послышался шум. Яков зашевелился, закашлялся, что-то пробормотал невнятное. Потом наступила тишина, и через мгновение Штольман появился в дверном проеме, держась за косяк. Он был бледен, его взгляд мутный, не сфокусированный. Он увидел Надежду Александровну и несколько секунд молча ее разглядывал, медленно соображая, кто это и что ей здесь нужно. — Яков Платонович, — холодно поздоровалась она, не делая ни шага ему навстречу. — Вы производите… неизгладимое впечатление. Яков провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него оцепенение. Его взгляд упал на Аню, и в нем мелькнуло что-то темное, неприязненное. — Надежда Александровна, — наконец выдавил он. Голос был хриплым, прокуренным. — К несказанной… радости. — Мне сообщили, что вы подаете на развод, — отрезала она, минуя все условности. — И что Ольга, по своему обыкновению, решила материализовать активы до официального раздела. Я приехала забрать Анну. Положение здесь… — она окинула взглядом комнату, его помятый вид, — …более чем очевидно. Оно неприемлемо. Яков медленно переваривал ее слова. Его мозг, затуманенный алкоголем, с трудом цеплялся за смысл. Забрать. Забрать Аню. Эти слова отозвались в нем странным, двойным эхом. С одной стороны — облегчением. Избавлением от постоянного, мучительного напоминания о предательстве. С другой — новой, свежей волной ярости. Ее тоже хотят забрать. Отнять. Как отняли все остальное. — Давно пора, — хрипло выдохнул он, пошатываясь, он прошел к бару, налил себе виски в первый попавшийся стакан. Рука дрожала. — Я не знал, как… заставить ее уехать. Она вцепилась сюда, как… — он не нашел слова, махнул рукой и залпом выпил. Аня стояла, как парализованная. Сердце ушло в пятки, в глазах потемнело. Она смотрела на Якова, ища в его лице хоть каплю сомнения, жалости, чего угодно. Но видела только раздражение и усталость. — Яков… — сорвалось с ее губ тихим, надтреснутым шепотом. — Я не… я не хочу уезжать. Пожалуйста. Это мой дом. Ты… ты мой… Она не смогла договорить. Слезы подступили к горлу, душили ее. Яков резко обернулся к ней. Его лицо исказила гримаса отвращения. —Твой дом? — он фыркнул, и звук был уродливым, пьяным. — Это был мой дом. Пока твоя мать не превратила его в… в это! — он размахнулся и швырнул стакан в камин. Стекло разлетелось с оглушительным треском. — Ты мне никто! Понимаешь? Никто! Дочь моей бывшей жены. Чужой человек. Ты мне не нужна. Каждое слово било ее, как молоток, вбивающий гвозди в крышку ее гроба. Она отшатнулась, словно от физического удара. Мир вокруг поплыл, потерял краски и формы. Она видела только его лицо — жестокое, чужое, искаженное ненавистью. И лицо бабушки — холодное, бесстрастное, удовлетворенное. Надежда Александровна слегка подняла брови. Сцена развивалась даже лучше, чем она предполагала. —Вполне ясно, — сказала она, нарушая наступившую тяжелую паузу. — Анна, твои вещи? Я пришлю за тобой завтра утром, в девять. Будь готова. Мы улетаем в Европу послезавтра. Там тебя уже ждут. Яков горько рассмеялся, снова наливая себе выпить, на этот раз прямо в горло из бутылки. — Готова?! Да ее отсюда поганой метлой не выгонишь! Вцепилась как репей! Думает, если будет пол мыть и борщ варить, я ее как дочь родную оставлю. На шее сидеть. Как ее мать. Аня больше не слышала. Она стояла, превратившись в ледяную статую. Внутри нее все рухнуло. Не осталось ни надежды, ни боли, ни страха. Только абсолютная, всепоглощающая пустота. Он сказал это. Вслух. Чужой человек. Не нужна. Она не помнила, как повернулась и пошла наверх. Ее шаги были механическими, безжизненными. Она не слышала, как Надежда Александровна, бросив на Якова последний презрительный взгляд, развернулась и вышла из дома. Она не слышала, как он сказал вслед ей что-то невнятное и рухнул обратно в кресло, через несколько минут снова провалившись в тяжелый, алкогольный сон. Аня дошла до своей комнаты, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. И только тогда, в полной тишине, до нее стало медленно доходить происшедшее. Словно ледяная вода стала заполнять ее изнутри, сковывая, парализуя. Он отрекается от нее. Выгоняет. Он сказал, что она ему не нужна. Она медленно сползла по двери на пол, подтянула колени к груди и замерла. Слез не было. Они просто не могли пробиться сквозь ледяную корку, сковавшую ее душу. Она сидела так, не двигаясь, может быть, час, может быть, два. Снаружи стучал по стеклу дождь, в доме стояла мертвая тишина, изредка прерываемая хриплым храпом из кабинета на первом этаже. Потом она поднялась. Движения ее были медленными, точными, лишенными всякой эмоции. Она подошла к шкафу и открыла его. Посмотрела на висящие там платья, кофты, джинсы. Вещи, которые Яков ей покупал. Которые она выбирала, думая, понравится ли ему. Она потянулась и сняла одно платье — синее, шерстяное, которое он однажды назвал красивым. Она сжала ткань в руках, потом поднесла к лицу, пытаясь уловить знакомый запах дома, его духов… Но пахло только пылью и тоской. И тогда тишина в ней треснула. Первое рыдание вырвалось наружу, грубым, надрывным воплем, который разорвал тишину комнаты. Затем второе, третье. Она рухнула на кровать, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить звуки. Но их было не заглушить. Это были не слезы обиды или боли. Это были слезы окончательной, бесповоротной гибели. Гибели всего мира, всей веры, всей любви. Она рыдала, пока не свело живот, пока в горле не встал кровавый ком, пока не закончились силы. Она рыдала над своей наивностью, над его жестокостью, над предательством матери. Она рыдала над тем, что осталось от нее самой — пустое, никому не нужное место. Когда слезы иссякли, оставив после себя лишь опустошение и головную боль, воцарилась странная, отрешенная ясность. Приказ был отдан. Он сказал: «исчезни». Она должна исчезнуть. Анна поднялась с кровати. Было четыре часа утра. За окном царила кромешная тьма, дождь уже прекратился. В доме было тихо. Она включила свет и принялась за работу. Аня не просто собирала вещи. Она стирала себя. Свое присутствие. Свое существование в этом доме за последние десять лет. Она вынула из шкафа большой дорожный чемодан и два больших пакета. Аня не смотрела на вещи. Она просто методично, безжалостно снимала их с вешалок и складывала. Платья, юбки, блузки. Все, что купил он, она откладывала в отдельную стопку, а потом, не глядя, швырнула в один из пакетов — на выброс. Она не хотела ничего, что напоминало бы о нем. Аня собрала все свои блокноты с формулами, свои учебники. Сложила в чемодан. Потом подошла к стене, где была наклеена единственная фотография — они с Яковом в парке Горького, два года назад. Он смеялся, положив ей руку на плечо. Она сняла фотографию, разорвала ее на мелкие кусочки и выбросила в корзину. Аня сняла с кровати постельное белье — милое, с рисунком из котов, которое он однажды подарил ей на день рождения, сказав, что она мурлычет, как котенок, когда засыпает. Она отнесла его в стиральную машину и запустила самый интенсивный режим. Аня не хотела оставлять после себя даже запаха. Впрочем нет, белье стоит тоже выбросить. Она спустилась на кухню. Открыла холодильник. Он был забит контейнерами с едой, которую она готовила для него. Стейки, супы, салаты. Анна вынимала их один за другим и без сожаления отправляла в мусорное ведро. Потом пошла кладовая. Макароны, крупы, консервы. Все, что она покупала, все, к чему прикасалась ее рука. Все — в мусорные пакеты. Она вынесла их к заднему крыльцу, к бакам. Она нашла даже банку с домашним печеньем, которое испекла неделю назад. Он тогда к нему не притронулся. Она открыла крышку, посмотрела на аккуратные кружочки с корицей, и что-то в ней дрогнуло. Но лишь на секунду. Она опрокинула банку в раковину и включила воду, смывая крошки, как смывают что-то грязное, постыдное. Аня была безжалостна. К вещам. К памяти. К себе. Она выполняла его приказ с педантичной точностью солдата, обреченного на расстрел. Каждый выброшенный предмет, каждое стертое пятно было шагом к собственному небытию. Аня убивала себя в этом доме, чтобы Яков, проснувшись, не нашел и намека на то, что она здесь когда-то жила. Чтобы он получил желаемую стерильную пустоту. К семи утра все было кончено. Чемодан и сумка стояли у двери в прихожей. В ее комнате было пусто, чисто и безлико, как в гостиничном номере после выезда постояльца. На кровати лежал лишь голый матрас. Полки пустые. Пыль вытерта. Она оглядела свою комнату в последний раз. Ни одной ее вещи. Ни одной частички ее души. Аня выполнила его приказ. Она исчезла. Анна села на ступеньки лестницы в холле в последний раз и стала ждать. Она не плакала. Она просто сидела, смотря в пустоту, опустошенная и бесчувственная, как кукла. А внизу, в кабинете, Яков Штольман спал тяжелым, алкогольным сном. Он не слышал ни ее рыданий, ни шума стиральной машины, ни звука выбрасываемой еды. Он не видел, как стирают его дом, его жизнь, его последнюю, хрупкую связь с чем-то настоящим. Он спал, и ему снились чертежи. Четкие, идеальные линии, уходящие в никуда. И абсолютная, всепоглощающая тишина. Та самая, которой он так жаждал.