После нас

Яков Штольман замер посреди своей гостиной, этой безупречно выверенной в пропорциях и линиях пустоте, и в который раз за долгие годы почувствовал себя здесь чужаком, постояльцем в дорогом отеле, который вот-вот должен сдать номер. Его руки машинально потянулись к джемперу, сняли и аккуратно, почти с ритуальной точностью, положили на спинку кресла из черной кожи. Движения были выверенными, привычными, но внутри все было иначе. Внутри бушевал хаос. Он прошелся по комнате, его шаги глухо отдавались в полированном бетоне пола. Эйфория от вечера, от ее согласия, от того недолгого, но жаркого прикосновения губ, постепенно сменялась нарастающей, почти физической тревогой. Рациональный ум, его верный слуга и тиран, уже выстраивал логические цепочки, пытаясь взять под контроль бушующие эмоции. «Она согласилась. Она смотрела на тебя и не отводила глаз. Она сказала "до завтра". Все идеально. Все по плану. Не дави. Не навязывайся. Дай ей пространство. Дай ей самой определить дистанцию и скорость. Дождись утра. Будь стратегом. Всегда и во всем будь профессионалом». Штольман подошел к бару, налил в тяжелый хрустальный стакан воды безо льда, сделал глоток. Вода была идеальной температуры, но он не почувствовал ее вкуса. Перед глазами стояла Анна: в том простом, но изысканном платье зеленого цвета, с распущенными русыми волосами, с той новой, уверенной улыбкой, в которой все еще читалась детская незащищенность. Та самая улыбка, что сводила его с ума пять лет назад и сводила с ума сейчас. Яков поймал свое отражение в черной поверхности телевизора — уставшее, напряженное лицо мужчины, привыкшего нести ответственность, руководить. И сейчас он пытался влиять на самое неподконтрольное — собственную душу. — Идиот, — тихо выругался Штольман сам себе, отставляя стакан. — Соберись. Мальчишка. Он подошел к окну, уперся ладонями в холодное стекло. Москва внизу зажигала огни, готовясь к предновогодней суете. Где-то там, в одном из отелей, была Анна. Возможно, тоже не спит. Возможно, думает о нем. А возможно, уже спит, сбросив дневную броню профессионала, и ей снятся совсем другие сны. Его личный телефон, лежавший на столе, мерцал одиноким огоньком уведомлений. Он знал, что брать его в руки — значит поддаться слабости. Значит нарушить собственный же запрет. Но ноги сами понесли его к столу. Пальцы сами потянулись к холодному стеклу экрана. Сообщений не было. Ни от нее, ни от кого. Только другие чаты, давно заглохшие. Штольман швырнул телефон на диван с силой, которой от себя сам не ожидал. Аппарат мягко отскочил от дорогой кожи и замер. Тишина снова поглотила все. Он снова начал ходить. Из гостиной в столовую, из столовой в кабинет, из кабинета обратно в гостиную. Его идеальный, выстроенный по линиям и углам мир вдруг стал тесным, давящим, невыносимым. Он был архитектором этой пустоты, и сейчас она душила его. «Позвони ей. Просто услышь ее голос. Убедись, что это не сон. Скажи… Скажи что? "Я не могу уснуть"? "Я скучаю"? Смешно. Жалко. Нелепо». Он схватился за голову, пытаясь физически остановить водоворот мыслей. Он был Яков Штольман. Человек, который никогда не действовал импульсивно. Который просчитывал все на десять шагов вперед. Который знал цену каждому своему слову и жесту. И сейчас он стоял на пороге самого важного проекта в своей жизни — проекта под названием «Аня» — и готов был все разрушить одним неверным движением. Он заставил себя пойти в душ. Ледяные струи воды на какое-то время привели мысли в порядок, остудили пылающую кожу. Он надел простые хлопковые брюки и футболку, снова вышел в гостиную. Было уже далеко за полночь. И тогда телефон на диване завибрировал. Яков замер. Сердце не просто застучало – оно провалилось куда-то в бездну, а затем выпрыгнуло обратно, в горло, перекрывая дыхание. Он медленно, почти не веря, обернулся. Один единственный короткий сигнал. Сообщение. Он перешел комнату в два шага, схватил аппарат. Имя на экране обожгло сетчатку: «Аня». Мир перевернулся с ног на голову. Все его логические построения, вся строгая самодисциплина рухнули в одно мгновение. Его пальцы дрожали, когда он тыкал в экран, разблокируя его. Сообщение было кратким, до боли знакомым по ее старой манере общаться, когда она нервничала: «Можно, я тебе позвоню? 😊» Смущенный смайлик. Этот наивный, детский знак смущения, эта уязвимость, которую она ему доверила, добили его окончательно. Весь его контроль, вся выдержка испарились. Он не просто набрал ее номер – он вцепился в телефон, почти физически ощущая непреодолимую потребность сократить дистанцию между ними до нуля. Она ответила на звонок практически сразу, будто ждала так же, как и он. — Алло? – ее голос прозвучал тихо, чуть сдавленно, словно она боялась кого-то разбудить. — Я здесь, – его собственный голос хрипел, и он с силой кашлянул, пытаясь взять себя в руки. – Тысячу раз можно. Всегда можно. — Я… я не разбудила? — ее голос был тихим, почти шепотом, и от этого невероятно близким. — Нет. Нет, конечно нет. Я не спал, — поспешно ответил он, тут же пожалев о своей прямолинейности. Теперь она подумает, что он мучился из-за нее. Что, впрочем, было чистой правдой. На другом конце провода послышался тихий, облегченный выдох. — Я просто… не могла уснуть. Все думала о сегодняшнем дне. — Я тоже, – честно признался он, снова начиная мерить комнату шагами, но теперь его шаги были не метанием хищника, а энергичной, счастливой походкой. Он мог говорить с ней. Она сама этого захотела. — Сегодня... это было очень красиво, Яков. Спасибо. — Это ты красивая, Аня. Не переставай удивлять меня, пожалуйста. Никогда. Он услышал, как она смущенно переводит дыхание. Потом тихий шорох – наверное, она перевернулась на кровати в своем гостиничном номере, укрылась одеялом. Ему вдруг до боли захотелось быть там, рядом, чувствовать тепло ее тела, слышать биение ее сердца. — О чем думаешь? – спросила она. — О том, что я сейчас делаю у себя в гостиной восемь кругов в минуту и пытаюсь не разбудить соседей внизу. – Он позволил себе легкую, почти мальчишескую улыбку. Аня рассмеялась. Тихим, серебристым смехом, который отозвался в его груди теплой волной. Они помолчали. Но это молчание было уже другим — не тягостным, а наполненным, теплым. Они просто слушали дыхание друг друга сквозь километры ночного города. — Знаешь, я купила билет, — неожиданно сказала Анна. — В Цюрих. Яков замер. Все его внутренности сжалось в комок тревоги. — На Рождество, — продолжила Анна. — Католическое. Двадцать третьего улечу. Хочу навестить бабушку. Поздравить ее, а то все праздновать будут. Она одна там… Он замолчал. Горло внезапно сжалось. Перед глазами встал образ Надежды Александровны – властной, холодной, непримиримой. Он помнил их последний разговор, вернее, тот монолог, что обрушила на него эта женщина, когда он вновь осмелился позвонить. Помнил ледяной тон, полный презрения. «Вы недостойны даже смотреть в ее сторону, Яков Платонович. Оставьте ее в покое. Вы причинили ей достаточно боли». И он… он не спорил. Он принял этот приговор. Потому что был согласен с ним. Потому что считал, что она права. Он был виноват. Он был не в себе, неадекватен, монстр, выпустивший на волю свою темную сторону. И бабушка была тем щитом, что защитил Аню от него самого. Яков никогда не рассказывал Ане, что пытался звонить, просить прощения через Надежду Александровну. Считал это недостойным, попыткой оправдаться. Его вина была его крестом, и он нес его молча. — Яков? Ты там? — голос Ани прозвучал тревожно. — Да, я здесь, — он заставил себя говорить ровно. — Это… это хорошо. Она будет рада тебя видеть. — Ты… надолго? — спросил он, и голос его предательски дрогнул на последнем слоге. — Всего на три дня, — ответила Аня, и он почувствовал, как камень свалился с его души. Три дня. Это был не побег. Это было просто свидание с прошлым, которое ей тоже нужно было завершить. — Я… я уже соскучилась по Москве, — тихо добавила она, и в ее голосе послышалась та самая, давно забытая им застенчивость. Пока она говорила, его пальцы уже лихорадочно работали на втором, рабочем телефоне. Он зашел в приложение авиакомпании, не задумываясь, выбрал рейсы бизнес-классом на 23-е и 26-е. Москва – Цюрих – Москва. Подтвердил бронь. Потом отправил лаконичное сообщение секретарше Ирине: «Купите билеты по брони №… Мне и Анне. Без вопросов». Он не собирался отпускать ее одну. Не мог. Мир за пределами Москвы, мир, в котором он когда-то ее потерял, все еще казался ему враждебным. Он должен был быть рядом. Не для контроля. Для защиты. Чтобы быть уверенным, что она вернется. Штольман отправил сообщение и убрал телефон. Теперь он был спокоен. — Москва будет ждать тебя, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала уверенность. Они снова заговорили. Обо всем и ни о чем. О том, как изменился город за эти годы, о том, какой будет погода завтра, о смешном случае на стройплощадке, который Яков наблюдал недавно. Он рассказывал, а она смеялась — тихо, застенчиво, и этот смех был для него дороже любой музыки. Постепенно голос Анны становился все тише, медленнее, слова — все более размытыми. Она засыпала. Прямо во время разговора. Штольман слышал, как ее дыхание становится ровным, глубоким, безмятежным. — Спи, Анечка, – прошептал он, и ласковое уменьшительное сорвалось с губ само собой, естественно и непроизвольно. – Уже поздно. — Ммм… – послышался сонный лепет. – Я не сплю… просто так… полежу… В ответ послышался лишь мерный, спокойный звук ее сна. Яков не повесил трубку. Он осторожно прилег на диван, все так же прижимая телефон к уху, и закрыл глаза. Он слушал. Слушал ее дыхание. Этот простой, ничем не примечательный звук был для него сейчас самым ценным на свете. Он был доказательством ее существования, ее доверия, ее покоя. Аня заснула, разговаривая с ним. Она чувствовала себя в безопасности. Прошло пять минут, десять… Он все лежал и слушал, боясь пошевелиться, чтобы не разорвать эту хрупкую, невидимую нить, протянутую между ними через спящий город. — Спокойной ночи, Анечка, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра. — Спи. И только тогда он осторожно положил телефон на грудь, не разрывая соединения, и позволил сну забрать и себя. Впервые за много лет он заснул не в идеальной тишине своей одинокой спальни, а под звук дыхания женщины, которую любил. --- Утро началось не с будильника, а с сообщения от Ирины: «Билеты куплены и оплачены, Яков Платонович. Посадочные талоны на вашей почте». Он улыбнулся, читая его, заваривая себе кофе. Сегодняшний день обещал быть прекрасным. Он провел утро в привычном, бешеном ритме: совещание по скайпу с инвесторами из Азии, разбор полетов с юристами, просчет новых чертежей. Но сегодня даже самые раздражающие рабочие моменты не могли выбить его из колеи. Внутри него звучал тот самый тихий ночной разговор, как заветная мелодия. В середине дня он выехал на объект. «Мечтатели» росли не по дням, а по часам. Каркас цоколя уже был готов, теперь шла сложнейшая работа по прокладке всех инженерных систем — то, что он называл «нервной системой» здания. И главным архитектором этой нервной системы была она. Его темно-зеленый внедорожник резко остановился на запыленной площадке. Яков вышел из машины, и его сразу обступили прорабы — крепкие, видавшие виды мужчины в касках спецовках, далеко не всегда чистых. Они с уважением, но с некоторой долей скепсиса относились к «офисным архитекторам», иногда на месте предпочитая делать по-своему, «как надежнее». — Яков Платонович, вот тут вопрос назрел, — начал один из них, самый опытный, Василий, указывая пальцем на свежепробитые штробы в бетонной стене цокольного этажа. — По проекту тут должен идти пучок кабелей, витая пара, оптоволокно. Но мы с мужиками сомневаемся. Место неудачное, влажность, вибрация от насосной рядом. Да и замуровывать такое — потом не подлезешь. Предлагаем пустить по другой трассе, вот здесь. — Он ткнул пальцем в схему, которую держал в руках. Яков нахмурился, изучая чертеж. Предложение прорабов имело смысл с точки зрения простого монтажа, но полностью ломало логику всей системы, которую так тщательно выстраивала Аня. Ее проект был основан на минимальных задержках сигнала, на специфической экранировке, на будущей легкости масштабирования. — Нет, — твердо сказал Яков. — Работаем строго по проекту. Там все просчитано. — Яков Платонович, да мы-то понимаем, что просчитано, — вступил другой прораб, — но теория теорией, а практика… Девчонка-то молодая, в бетоне ничего не смыслит. Нарисует она тебе на бумажке, а нам потом расхлебывать. Яков почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Голос его стал тише, но опаснее. — Петров, вы только что назвали ведущего архитектора программных решений швейцарской компании «Krystall Data Solutions», специалиста с мировым именем, «девчонкой»? В воздухе повисло напряженное молчание. Прорабы переглянулись. И в этот момент сзади раздался спокойный, ровный голос: — В чем проблема, господа? Все обернулись. Аня стояла в нескольких шагах. В простых темных джинсах, белой рубашке, строительной куртке и каске, ее русые волосы были убраны. В руках она держала планшет. Она выглядела хрупкой и неотразимой на фоне грубого бетона и мужчин в спецовках. — Анна Викторовна, — кивнул ей Яков, его голос моментально смягчился. — Мы тут с прорабами… дискутируем, — смущенно пробормотал Василий. Аня подошла ближе, ее взгляд скользнул по схеме в его руках, потом по стене с штробами. — Я вижу, — сказала она просто. — Вам не нравится предложенная трасса? — Да уж больно она… нежная, — нашелся Василий. — Вода, вибрация. Испортится же все. Аня кивнула, как будто ожидала именно этого возражения. — Вполне обоснованное опасение. Поэтому кабель здесь используется специальный, с двойной тефлоновой изоляцией и влагозащитой. Маркировка NG-7XF. Его характеристики рассчитаны на работу при стопроцентной влажности и постоянной вибрации до 50 герц. — Она сделала паузу, глядя на их округлившиеся глаза. — Кроме того, вся трасса будет снабжена системой датчиков постоянного мониторинга целостности. В случае малейшего повреждения сигнал поступит на пульт, и мы будем знать точное место повреждения до того, как произойдет сбой. Прокладывать ее в обход, как вы предлагаете, — значит увеличить длину кабеля на пятнадцать процентов, что приведет к потере сигнала и необходимости ставить дополнительные усилители, которые как раз и выйдут из строя первыми от той же вибрации. Она говорила не сводя с них ясного, спокойного взгляда. Не упрекая, не доказывая свое превосходство, а просто констатируя факты. На своем, техническом языке, который они понимали. Василий первым опустил взгляд и почесал затылок. — Ну, если датчики… и тефлон… тогда другое дело. Извините, Анна Викторовна, мы не в курсе были. — Ничего страшного, — она мягко улыбнулась. — Все вопросы ко мне. Всегда рада помочь. Работаем? — Работаем, работаем! — закивали прорабы и поспешно разошлись, давая указания рабочим. Яков наблюдал за этой сценой, опершись плечом о бетонную колонну. Он не вмешивался. Он просто смотрел на нее и чувствовал, как по нему разливается волна такой гордости, такого восхищения, что он едва сдерживал себя, чтобы не подойти и не заключить ее в объятия прямо здесь, на глазах у всех. Анна была не просто красива. Она была блестяща. Она была сильна. И эта сила, подкрепленная тихим, непоколебимым умом, была самым сексуальным, что он видел в своей жизни. Их взгляды встретились. В ее глазах он прочитал легкую усталость, но также и удовлетворение от того, что ситуация разрешена. Он одобрительно, почти незаметно кивнул. Молодец. Все правильно. Аня вздохнула, стягивая спецовку. Ее сегодняшняя работа на объекте подходила к концу. И в этот момент из-за угла появился Томас Келлер. Его взгляд скользнул по Ане, по прорабам, уже сгрудившимся вокруг нее с новыми вопросами, и наконец уперся в Якова. Его лицо, обычно бесстрастное, на мгновение исказилось гримасой раздражения и… ревности? Яков поймал этот взгляд и вдруг почувствовал прилив острого, собственнического удовлетворения. Томас что-то сказал Ане по-немецки, резко и быстро. Яков не знал языка, но тон был понятен без перевода — упрек, недовольство. Аня что-то коротко ответила ему тем же тоном, и Келлер, хмуро кивнув, отошел в сторону. Яков почувствовал, как по телу пробежала волна холодной ярости. Никто не имел права говорить с ней таким тоном. Никто. Что этот тип позволяет себе? Не говоря ни слова, Штольман решительным шагом подошел к Ане, мягко, но недвусмысленно взял ее за руку и повел к своему внедорожнику. Аня не сопротивлялась, спокойно дав усадить ее в машину, лишь с любопытством покосилась на мужчин. Это был жест собственника? Возможно. Но в тот момент Яков руководствовался лишь одним — желанием оградить ее, убрать из поля напряжения, обеспечить ее комфорт. — Яков, что ты… — начала было она, слегка смущенная. — Николай, — он открыл перед ней дверь машины. — Отвезите Анну Викторовну в офис. У нее, я уверен, еще много работы. Его водитель, невозмутимый Николай, лишь кивнул. — Конечно, Яков Платонович. Яков помог Ане сесть в машину, его рука на мгновение задержалась на ее плече. Он почувствовал под пальцами напряженные мышцы. — Отдохни немного по дороге, — тихо сказал он ей, так, чтобы не слышал никто другой. Он захлопнул дверь и отступил на шаг, провожая взглядом удаляющийся внедорожник. Затем он обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Келлера. Взглядом холодным, оценивающим, враждебным. Яков не стал отводить глаз. Он молча, с ледяным спокойствием, держал его взгляд несколько секунд, а затем развернулся и пошел к своим прорабам, как будто ничего не произошло. Но сообщение было отправлено, и получено. Яснее некуда. --- Вечер застал их в его кабинете. Предлог был самый что ни на есть рабочий — «обсудить сегодняшний эпизод с кабелями и сверить графики». Но когда дверь в кабинет закрылась, оставив их одних в тихом, залитом мягким светом вечерних огней пространстве, вся деловая суета осталась за порогом. — Садись, – сказал Яков, снимая пиджак и перекидывая его через спинку кресла. – Отдыхай, дорогая. — Ты сегодня невыносим, – вздохнула Аня, но послушно опустилась в кожаное кресло напротив его стола. – Ты увез меня со стройки, как... как…» — Как самую ценную и необходимую сотрудницу на объекте, – закончил он, подходя к кофемашине. – Что будешь? Эспрессо? Американо? Или… – он улыбнулся, – я могу предложить тебе нечто особенное. Не для рабочих встреч. — Что-нибудь особенное, – улыбнулась Аня в ответ, с наслаждением откидываясь в кресле. – Мне интересно. Он открыл потайной шкафчик под барной стойкой и извлек оттуда изящную деревянную шкатулку. Внутри, в бархатных ложементах, лежали несколько видов чая в прозрачных пакетиках. — Это мой личный запас, – пояснил он. – На крайний случай. Выбирай. белый чай «Серебряные иглы» или улун «Те гунь инь». Очень нежный. — Ты и в чае разбираешься? – удивилась Аня. – Я думала, только в кофе. — Я разбираюсь во всем, что может доставлять удовольствие, – с легкой, почти дерзкой интонацией сказал он, насыпая заварку в маленький фарфоровый чайничек. – А этот чай… он напоминает мне тебя. Кажется нежным, но в нем есть характер. И послевкусие долгое-долгое. Он залил воду, с точностью до градуса выдержанную в отдельном термосе, и через минуту разлил ароматный напиток по двумя тонким фарфоровым чашкам. Подал ей одну. — Попробуй. Она сделала небольшой глоток. Глаза ее закрылись от наслаждения. — Боже, это восхитительно. Спасибо, Яков. — Все для тебя, Анечка, – сказал он просто, и это ласковое имя снова сорвалось с его губ само собой, естественно и тепло. Они сидели в тишине, попивая чай. Напряжение дня постепенно уходило, сменяясь глубоким, мирным чувством взаимной близости. — Спасибо, что сегодня… там, на площадке, с прорабами... — неожиданно сказала она, глядя на золотистую жидкость в чашке. — За то, что не вступился. Дал мне самой разобраться. — Ты прекрасно справилась и без меня, — ответил он искренне. — Ты всегда справляешься сама. Я это знаю. — Но все равно приятно знать, что ты… что ты рядом. Что ты на моей стороне. Он поставил свою чашку. —Я всегда на твоей стороне, Аня. Всегда. Даже когда тебе кажется, что это не так. Что этот гад сказал тебе? — Томас? Указал, что мое дело не заниматься возней с "синими воротничками", а заниматься тем, за что мне платят зарплату. – Дословно скажи, — потребовал Яков. Аня вздохнула, но подчинилась. — Ich sehe, Sie haben sich ganz dem 'Handwerklichen' verschrieben. Bezaubernd. Aber vielleicht könnten Sie sich jetzt wieder der Arbeit zuwenden, für die wir Sie eigentlich bezahlen? (Я вижу, вы всецело посвятили себя 'ручному труду'. Очаровательно. Но, возможно, теперь вы могли бы снова обратиться к работе, за которую мы вам, собственно, и платим?) — О, как ядовито, — возмутился Штольман. — И давно он так? — Томас ревнует к успехам, — пожала плечами Аня. — Не только. Этот напыщенный европеец боится потерять над тобой контроль, презрительно относится к рабочим и пытается манипулировать тобой. Я вмешаюсь. — Пока не нужно. Я сама справлюсь. Мы с Томасом работаем несколько лет, если что, я его осажу, как сегодня. Яков, мне импонирует твоя забота, но держи себя в руках. Я уже взрослая и могу за себя постоять, особенно в профессиональном плане. — Слишком уж самостоятельная с некоторых пор, — проворчал Яков и отпил немного чая. Аня вдруг посмотрела на него, и в ее синих глазах он прочитал всю ту неуверенность, все те годы недоверия, которые им предстояло еще преодолеть. Но сейчас в них была не только неуверенность. Была надежда. — Знаешь, насчет Цюриха… — начала она. — Я знаю, — перебил он ее. — И я купил тебе и мне места получше чем эконом. Аня замерла с чашкой на полпути ко рту, ее глаза расширились от изумления. —Ты… что? — На двадцать третье. Обратно — двадцать шестого. Бизнес-класс, — невозмутимо сообщил Штольман, наслаждаясь ее реакцией. — Я не могу позволить тебе лететь одной. И… я хочу быть рядом. Если, конечно, ты не против. Она замерла, потом медленно покачала головой. В ее глазах читалась смесь удивления, легкого упрека и… той самой тайной радости, которую она пыталась скрыть. — Яков… Это уже слишком. Это чистый контроль. Собственничество. — Абсолютно верно, – согласился он, не отводя взгляда. – Я собственник. И я хочу контролировать одно-единственное обстоятельство в этой жизни – быть рядом с тобой, когда ты можешь во мне нуждаться. Даже если ты в этом не нуждаешься. Позволь мне это. Позволь мне быть с тобой там. Я не буду вмешиваться в твои встречи с бабушкой. Я буду просто… там. На всякий случай. Она смотрела на него, и он видел, как в ее глазах идет борьба. Независимость, которую она с таким трудом взрастила в себе, противилась. Но то глубинное доверие к нему, та девичья преданность, что никогда не умирала, брали верх. — Ты невозможный человек, – наконец выдохнула она, и в уголках ее губ дрогнула улыбка. – И… мне это ужасно приятно. Он рассмеялся, счастливый и облегченный. — Вот и славно. Значит, летим 23-го. Вместе. — Вместе, – кивнула она. Потом ее взгляд стал мечтательным. – Знаешь, а ведь в Цюрихе есть удивительная кондитерская на набережной… У них такие круассаны с миндальным кремом… Мы могли бы сходить туда утром… если, конечно, это не нарушает твой график. Он склонил голову набок, изображая серьезность. — Мой график предусматривает обязательное посещение кондитерских с тобой. Это пункт первый и нерушимый. У нас будут отличные выходные, — пообещал Яков, и его губы наконец-то нашли ее губы. Это был не тот поцелуй, как вчера. Это был долгий, глубокий, исступленный поцелуй, в котором было все: и накопившаяся за день страсть, и гордость за нее, и безумная нежность, и обещание будущего. Он чувствовал, как она отвечает ему, как ее руки поднимаются и трогают волосы, притягивая его ближе. Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно. — Значит, договорились, — прошептала Анна, касаясь его щеки кончиками пальцев. — Цюрих. — Вместе, — подтвердил Яков, целуя ее ладонь. — В следующий раз, дорогая, предупреди о своих планах улететь куда бы то ни было, а то меня ночью чуть удар не хватил. Провожая Анну к машине, он держал ее руку в своей. Его прикосновения были полны той самой, редко проявляемой нежности. — Завтра, — сказал он, — давай начнем день не с офиса. Давай встретимся в той кофейне напротив. В семь тридцать утра. Выпьем кофе. Аня улыбнулась, ее глаза сияли в свете уличных фонарей. — А как же твой идеальный эспрессо? — Я в нем разочарован. Это ты виновата, — Штольман обнял ее за талию, замыкая в своем пространстве. — Ты сделала меня таким. Своей красотой. Своим умом. Своей… невероятной, сводящей с ума силой. Я не могу держать дистанцию. Я соображаю и то через раз... Они целовались долго, жадно, забыв о снеге, о времени. Наконец Штольман открыл ей дверь машины, помог сесть. — До завтра, дорогая, — сказал он, и эти простые слова звучали для него как самая страстная клятва. — До завтра, Яков, — она улыбнулась ему в последний раз, и затем машина тронулась. Он стоял и смотрел ей вслед, пока огни задних фар не растворились в потоке машин. Холодный декабрьский ветер бил ему в лицо, но внутри него было тепло. Тепло от ее улыбки, от ее доверия, от ее силы. Он повернулся и пошел к своей машине. Но теперь он знал, что он не один. Что где-то там, в большом городе, есть она. Его Анечка. В мыслях Якова с ясностью, достойной опытного архитектора рождался совершенно новый чертеж - чертеж их с Аней будущего.