После нас

Штольман с удовольствием вдыхал горячий пар. Густой, обволакивающий, пахнущий нагретым камнем и его шампунем из отеля — чистым, с легкой пряной ноткой сандала. Затем он слушал звук. Монотонный, успокаивающий шелест воды, ударяющейся о тело и разбивающейся на миллионы горячих брызг. И только потом — думал. Яков стоял под почти кипящими струями душа, опираясь ладонями о влажную стеклянную панель. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Он смывал с себя остатки ночи, короткого, но глубокого сна, и вчерашнее напряжение, витавшее в воздухе после визита к бабушке Анны. Вода текла по его шее, плечам, спине, расчерченной упругими мышцами, стекала по лопаткам и жесткой линии позвоночника, исчезая в пене у ног. Он был сосредоточен, погружен в свои мысли, в тактильные ощущения — этот ритуал всегда был для него формой медитации. ... Надежда Александровна была тем человеком, кто окончательно разорвал их связь с Анной пять лет назад. Она не просто забрала Аню — она сделала это с холодным презрением, называя его монстром, и месяцами отвечала ледяным отказом на его попытки связаться с ней - за дело, конечно. Теперь он боялся потерять Аню снова. Это была самая главная, животная причина его страха. Его нынешнее счастье зижделось на хрупком фундаменте недавнего примирения. Бабушка была для Ани — не просто родственница. Это человек, который спас ее в самый темный час, дал ей кров, силу, образование и новую жизнь в Цюрихе. Ее авторитет для Ани огромен. Яков панически боялся, что ядовитые слова, холодная логика и манипуляции Надежды Александровны смогут переубедить Аню, посеять в ней семя сомнения, заставить ее передумать. Внезапно сквозь шум воды просочился другой звук — легкий скрип двери. Он не открыл глаза, лишь мышцы на спине непроизвольно напряглись, ожидая. Шторка душевой кабины, занимавшей целый угол ванной комнаты, сдвинулась с тихим шелестом. Он обернулся. В проеме, окутанная клубами пара, стояла Аня. Совсем нагая. Ее кожа, обычно фарфорово-бледная, теперь розовела от жара. Длинные, влажные пряди русых волос темными змеями прилипли к ее шее и груди. В сине—голубых, распахнутых глазах читалась смесь решимости, смущения и того самого озорного вызова и силы, что сводил его с ума с первых дней их работы вместе. — Место занято, — голос его прозвучал низко, почти сипло от воды и внезапного желания, перехватившего дыхание. — Я вижу, — ее ответ был тихим, но уверенным. Она сделала шаг вперед, и горячие струи тут же окатили ее, заставив вздрогнуть и выдохнуть: «Ой, горячо!» — Привыкай, — Яков не двигался, завороженно наблюдая, как вода заливает ее плечи, стекает по изгибам груди, по упругому, плоскому животу. — Я люблю погорячее. — Это я уже поняла, — Аня улыбнулась, и это была та самая, редкая, беззащитная улыбка, которую он видел у нее только наедине с собой. Она подошла к нему вплотную, почти касаясь его тела. Ее пальцы, холодные от воздуха спальни, дрожа, легли ему на мокрую грудь. — Подвинься, жадина. Поделись водой. Мне мало, а у тебя много. Яков не подвинулся. Вместо этого его руки обвили ее талию, притягивая к себе, и он почувствовал, как все ее тело откликается на это прикосновение — мурашками по коже, учащенным дыханием, тихим стоном, заглушаемым шумом душа. Их тела, скользкие от воды и мыла, соприкоснулись. Грудь к груди, бедро к бедру. Он наклонился и прижался губами к ее мокрому виску, к уголку глаза, к губам, которые сами потянулись ему навстречу. — Доброе утро, дорогая, — прошептал он. Поцелуй был не нежным, а жадным, властным, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Вкус ее — чистый, чуть сладковатый, смешанный с горьковатым привкусом зубной пасты. Ее руки скользнули по его спине, впиваясь пальцами в напряженные мышцы, смывая с него все остатки сна. Яков оторвался, чтобы перевести дыхание, и уперся лбом в ее лоб. Вода лилась на них обоих, скрывая все, кроме взглядов. — Не могу поверить, что ты здесь, — прошептал он, его пальцы впились в ее мокрые волосы. — Что ты со мной. — Я здесь, — ее дыхание было прерывистым. — И я никуда не денусь. Даже если ты сейчас весь пол зальешь водой. Яков рассмеялся — низко, счастливо, и снова поцеловал ее, уже мягче, нежнее. Его руки скользнули ниже. Они стояли так, может, минуту, может, вечность, потерянные в парной мгле, в шуме воды и такте двух сердец, стучащих в унисон. Он мылил ее спину, а она — его грудь, движения медленные, полные немого обета. Это было больше, чем просто утренний душ. Это было омовение. Смывание вчерашних обид, страхов, чужих ядовитых слов. Они заново открывали друг друга — не архитектора Штольмана и его гениального IT-специалиста, а просто Якова и Аню. Мужчину и женщину. Позже, уже завернутые в огромные, пушистые полотенца с гербом отеля, они сидели на краю кровати, и он вытирал ее волосы другим, меньшим полотенцем. Комната была наполнена влажным, теплым паром, зеркала запотели, за окном медленно светало, окрашивая небо над Цюрихом в перламутровые тона. — Яков, — тихо начала она, глядя на его руки, заботливо перебирающие ее пряди. — Насчет вчерашнего… насчет тех сережек… Я не хотела тебя ранить. Просто, когда бабушка начала говорить эти… эти обвинения, я посмотрела на себя, и эти украшения вдруг показались мне не красивыми вещами, которые ты подарил от чистого сердца, а… как будто доказательством ее правоты. Платой. Мне стало так гадко, так стыдно… Яков положил полотенце и взял ее руки в свои, крепко сжав. — Я знаю, — сказал он просто. — Я все понял сразу. Мне было больно, да. Но не из-за того, что ты их отказалась носить. А из-за того, что кто-то посмел вложить в твою голову эту грязь. Превратить мои и твои чувства в нечто пошлое и меркантильное. Он поднес ее ладонь к своим губам, коснулся ее кожи. — Для мужчины… по крайней мере, для такого мужчины, как я… дарить дорогие подарки женщине — это не покупка ее расположения. Это язык. Язык, на котором я привык говорить. Это моя мужская гордость — видеть, что на тебе самое лучшее. Это мое желание — украсить тот алмаз, который мне посчастливилось найти. Твоя красота, твой ум, твоя сила — это бесценное сокровище. А эти безделушки, — он легонько тронул ее пустую мочку уха, — это просто достойная оправа. Не более того. Я не могу купить тебя, Анна. Ты бесценна. Но я могу окружить тебя красотой. Это моя привилегия. И моя огромная радость. Она слушала, не отрывая от него глаз, и по ее щекам медленно покатились слезы. Беззвучные, светлые. — Я поняла это вчера, — прошептала она. — Прямо в ту секунду, когда сказала эту ужасную фразу. Я увидела по твоим глазам… Я никогда не хотела причинить тебе боль, Яков. Ты… ты самый родной для меня человек. Единственный. И этот кулон, серьги… после ее слов они стали для меня не символами твоей любви, а… клеймом. Напоминанием о той грязи, которую бабушка в меня бросила. Мне казалось, что, сняв их, я смогу стереть это ощущение, очистить то, что между нами. — Мы и так чисты, — твердо сказал он. — И никакая бабушка не может это запятнать. Но я понимаю. И я не настаиваю. Носи их, когда захочешь. Или не носи вовсе. Ты мне нужна не в бриллиантах, Аня. Ты мне нужна вот такая. Нагая, мокрая, со слезами на щеках и с умом, способным перевернуть мир. Все остальное — просто антураж. Аня рассмеялась сквозь слезы, и он стер их большими пальцами, грубовато, но нежно. — Ладно, — выдохнула она, словно сбросив огромный груз. — Договорились. Антураж будем подбирать вместе. А сейчас… — она огляделась вокруг, — а сейчас я умираю от голода. И я слышала слухи, что в этом отеле накрывают легендарный рождественский завтрак. — Слухи абсолютно верны, — он встал и потянулся, и полотенце едва удержалось на его бедрах. — Так что, Анна Викторовна, предлагаю перейти к стадии «одевания».

***

Аня выбрала шерстяное платье-футляр сложного сине-зеленого оттенка, напоминавшего морскую волну в глубине. Узор — тонкие, стилизованные растительные мотивы, лианы и цветы, вытканные чуть более темной нитью. К нему — плотные цветные колготки темно-синегего цвета и замшевые полусапожки на низком каблуке. Волосы Аня заплела в тугой и элегантный «колосок», открывавший шею и лицо, почти не наложив макияжа, лишь подчеркнув глаза и губы бесцветным блеском. Яков, наблюдавший за ее движениями, улыбнулся, доставая из шкафа свой собственный «неформальный» наряд — темно-серые кашемировые брюки и свитер густого, землисто-зеленого цвета. И на свитере — такой же растительный орнамент, более грубый, мужской, но явно перекликавшийся с узором на ее платье. Этот свитер покупала ему Аня сама, перед поездкой. — Смотри-ка, — он провел рукой по своей груди, потом по ее плечу. — А мы с тобой сегодня в унисон. — Как две половинки одного целого? — спросила Аня. — Или как заговорщики, — усмехнулся Штольман. Она рассмеялась, поправляя воротник его рубашки, выглядывавшей из-под свитера. — Это тебе подарок для этого дня, — напомнила она. — Я увидела его и сразу подумала — это твой цвет. И твоя фактура. И купила платье в тон. — Я помню, — его взгляд стал теплым. Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Спускаясь в ресторан, он все же не удержался от скептической ремарки, окинув взглядом их обоих. — Выглядим мы, конечно, жизнерадостно… Прямо как пара туристов из скандинавского сериала. Уверен, что здесь, в этом чопорном месте, все будут в строгих костюмах и жемчугах. — Увидишь, что будет на завтраке, — загадочно улыбнулась Аня, беря его под руку. — Доверься мне. И она оказалась права. Ресторан отеля, конечно, поражал элегантностью, но атмосфера царила поразительно демократичная и по-домашнему уютная, несмотря на звездность заведения и явно дорогие номера. За столиками сидели самые разные люди: пожилые супруги в изысканных, но удобных твидовых костюмах; молодая семья с детьми, одетыми в забавные бархатные костюмчики; парочки влюбленных в свитерах и джинсах; даже несколько одиноких путешественников с книгами и планшетами. Никакой чопорности, никакого пафоса. Только спокойная, праздничная, почти семейная атмосфера. Их «жизнерадостные» наряды с растительными мотивами идеально вписались в этот разнородный и красочный хоровод. Их провели к столику у окна, откуда открывался вид залитую моросящим дождем набережную и озеро. И тут Аня ахнула, разглядывая огромный шведский стол, ломившийся от яств. — Яков, это не завтрак, это пир горой! — прошептала она. Действительно, это было зрелище, достойное кисти фламандских мастеров. Помимо стандартных отделов с фруктами, йогуртами и мюсли, здесь был настоящий праздник живота. В центре внимания, конечно же, был традиционный швейцарский праздничный хлеб, заплетенный в виде косы, с глянцевой золотистой корочкой, щедро смазанный яичным желтком. Рядом громоздились башни другой выпечки: нежнейшее песочное печенье с лимонной цедрой, шоколадные миндальные печенья с корицей и гвоздикой, пряные завитушки, похожие на маленькие крендельки. Отдельный стол был посвящен сырам. Не просто куски, а целые головы Эмменталя и Грюйера, от которых отрезали тончайшие прозрачные ломтики. К ним предлагались хрустящие булочки и свежее масло. Но главным сюрпризом для Якова стали горячие блюда. В огромных серебряных чашах дымились нежные омлеты с травами и вяленой говядиной из Граубюндена. А в специальной жаровне повар прямо на глазах у гостей готовил рости — хрустящие картофельные оладьи, национальное блюдо немецкой Швейцарии. К ним можно было взять жареные сосиски или нежные колбаски. Аня комментировала все названия блюд по-немецки. — Это же надо все попробовать! — с восторгом сказала она, когда официант наполнил их чашки ароматным глинтвейном. — Это и есть главная цель, — улыбнулся Яков. — Методом научного тыка. Они провели за завтраком почти два часа, неспешно пробуя то одно, то другое, запивая свежевыжатым апельсиновым соком и наблюдая за жизнью отеля и улицы. Аня была в полном восторге от Mailänderli и от Rösti, Яков же оценил качество сыра и изысканный паштет из гусиной печени. — Знаешь, что мне нравится больше всего? — сказала Аня, отодвигая тарелку. — Атмосфера. Никакой суеты. Никто не торопится, не говорит громко. Все наслаждаются моментом. Как будто время замедлилось. — Это и есть главная роскошь, — кивнул Яков. — Возможность никуда не торопиться. Особенно когда ты не один. После завтрака они решили не строить сложных планов, а просто отдаться на волю случая и праздничного настроения. Прогулялись по почти безлюдным, чисто выметенным улицам Старого города, где в витринах крошечных булочных и кондитерских были выставлены рождественские пироги и фигурки из марципана. Купили в киоске два стаканчика жареных каштанов — они пахли дымком и зимой. — А что, если прокатиться по озеру? — предложил Яков, указывая на причал, где стояли несколько прогулочных кораблей. — Видишь тот, белый, с двумя трубами? По-моему, он отправляется в круиз. — В такую погоду? — Аня скептически посмотрела на свинцовое небо. Было сухо, но холодно. — А что? На палубе есть закрытые отапливаемые салоны. И вид должен быть открыточный. Зимний Цюрих с воды. Они купили билеты и взошли на борт большого, по-старомодному элегантного теплохода «Швиц». Внутри пахло деревом, лаком и кофе. Было немного народу — в основном такие же пары, как они, и несколько семей с детьми. Они устроились у огромного окна в носовой части, на удобных кожаных диванчиках. И когда корабль медленно, почти бесшумно отошел от причала и взял курс на озеро, Штольман восторженно ахнул. Открывающаяся панорама была восхитительна. Заснеженные холмы, уютные деревушки на берегу, величественные альпийские вершины на горизонте, утопающие в дымке. А в самом Цюрихе, с воды, особенно отчетливо читалась его архитектурная гармония — строгие линии деловых кварталов, остроконечные шпили церквей, уютные домики с рыжими черепичными крышами, припорошенными снегом. Яков вышел на открытую палубу, несмотря на холод, и Аня последовала за ним, кутаясь в его шарф. Ветер бил в лицо ледяными иглами, но вид был настолько захватывающим, что не замечалось дискомфорта. — Смотри, Аня! — вдруг воскликнул Яков, указывая на воду у самого борта. К борту корабля, рассекая гладкую, темную, почти черную воду, подплыли несколько десятков величественных белых лебедей. Их было невероятно много. Они плыли стаей, словно эскорт, сопровождая корабль, то отставая, то обгоняя его. Рядом с ними суетились утки, ныряли лысухи. Это было зрелище невероятной, дикой, первозданной красоты. Гордые, белоснежные птицы на фоне суровых зимних гор. — Они не замерзнут? — С беспокойством прошептал Яков. — Нет, — Аня весело махнула рукой. Яков обнял ее за плечи, прижимая к себе, чтобы согреть. — Они привыкли. Это их дом. И их тоже подкармливают. Смотри, как они красивы. Абсолютно свободные и прекрасные. Он смотрел на лебедей, и на его лице было какое-то почти мальчишеское, беззаветное восхищение. Аня смотрела на него и понимала, что видит его совсем другим — не собранным архитектором, не жестким гендиректором, а человеком, способным на искренний восторг перед природой и красотой. А еще она думала о том, что он все время отдает и не берет ничего взамен. Они стояли на палубе, пока последние отсветы багряного заката не угасли за гребнями Утлиберга, уступая место глубокой, бархатистой синеве зимнего вечера. Корабль мягко причалил, и они, еще немного онемевшие от холода и впечатлений, сошли на берег. — Куда теперь? — спросила Аня, пряча озябшие руки в карманы его пальто, которое он накинул ей на плечи. — В отель? — Нет, — Яков огляделся, его взгляд упал на освещенные витражи величественного здания неподалеку. — Знаешь, я вдруг вспомнил, что мы в Цюрихе на Рождество, а до главного собора так и не дошли. Непорядок. — Он указал на строгий силуэт Фраумюнстера. — Хочешь заглянуть на минутку? Просто почувствовать атмосферу. — Давай, — кивнула Аня, и ее глаза загорелись любопытством. — Вообще я была, но не в Рождество. Они пересекли набережную и подошли к массивным деревянным дверям Фраумюнстера, украшенным к празднику строгим, но изящным венком из еловых лап, шишек и веток красной омелы, перевязанным широкой бордовой лентой. Внутри было тихо, прохладно и торжественно. Воздух пах старым деревом, воском и холодным камнем, но к этому знакомому запаху теперь примешивался сладковатый, смолистый аромат хвои. По обеим сторонам центрального нефа, на темных деревянных скамьях, были расставлены низкие керамические горшки с маленькими, идеально коническими елочками, увитыми гирляндами из крошечных белых огоньков, которые мерцали, как россыпи бриллиантовой пыли в сумраке. Лишь несколько человек сидели на скамьях, погруженные в свои мысли. Высокие стрельчатые своды терялись в темноте, и лишь алтарь и знаменитые витражи Марка Шагала были мягко подсвечены, играя чистыми, глубокими красками — синими, зелеными, золотыми. Но и на них лежал отсвет праздника: перед алтарем, на аналое, лежало большое Евангелие в бархатном переплете, а рядом стоял скромный, но изящный традиционный венок Адвента с четырьмя свечами, три из которых уже были торжественно зажжены, отбрасывая теплые, живые блики на старинную каменную кладку. Где-то в боковом приделе, в нише, был устроен рождественский вертеп. Небольшая, но искусно выполненная из темного, полированного дерева фигурка Младенца в яслях уже занимала свое место, окруженная скупыми, но выразительными фигурами Девы Марии, Иосифа и замерших в почтительном поклоне животных. Рядом горели несколько толстых восковых свечей, их пламя колыхалось от сквозняка, и тени оживали на стене, разыгрывая свой немой, вечный спектакль. Они остановились у одного из окон, изображавшего ангела. Яков с профессиональным интересом изучал игру света, но потом его взгляд перешел на Анну. Ее лицо, озаренное отблесками цветного стекла и теплым светом свечей, было сосредоточенным и умиротворенным. Он смотрел, как синий свет ложится на ее щеку, как золотой отсвет касается губ, и как в ее зрачках отражаются крошечные огоньки рождественских гирлянд. Они вышли на улицу. — Ну что, архитектор, — обняв его за талию, спросила Аня. — Твое профессиональное мнение? Яков обнял ее за плечи, притянул к себе, чтобы согреть. — Мое профессиональное мнение, — он сделал паузу, глядя на город, который вдруг показался ему не чужим и холодным, а полным возможностей, — что это идеальное место для начала. Для всего. — А теперь, — сказала Аня, снова надевая маску легкой беззаботности, — я исполню давнюю мечту всех мальчиков, юношей и мужчин. — Какую еще? — рассмеялся Яков. — Прокатиться на фуникулере Полибан. Это просто то, что то нужно любому уважающему себя архитектору и романтику. Они поднялись на небольшую станцию, купили билеты и втиснулись в крошечную, похожую на игрушечную, ярко-красную кабинку. Она тронулась с легким толчком и поползла вверх по рельсам, проложенным прямо посреди улицы, мимо заснеженных крыш, украшенных гирляндами балконов и уютных окон. — Ой, как здорово! — Аня прильнула к стеклу. — Смотри, какая прелесть! Яков смотрел не на город, а на нее. На ее сияющие глаза, на улыбку, на которой не было и тени былой тревоги. И его сердце сжималось от такой простой и такой всеобъемлющей нежности. Внезапно кабинка резко остановилась на полпути, пропуская встречную. Они замерли в подвешенном состоянии, покачиваясь на лютом зимнем ветру. — Яков, — сказала Аня, все еще глядя в окно, но ее голос стал серьезнее. —Мм? —Ты все время заботишься обо мне. О моих чувствах, о моем комфорте, о моей безопасности. А я буду заботиться о тебе. Он удивленно взглянул на нее. — Я... я не понимаю. У меня все есть, чтобы позаботиться не только о себе, но и о тебе. — Вот именно, — она обернулась к нему. Ее взгляд был мягким, но настойчивым. — У тебя есть все, чтобы заботиться обо мне. Но кто позаботится о тебе? Кто спросит, не холодно ли тебе? Не устал ли ты? Не нужно ли тебе просто помолчать и чтобы тебя просто обняли, без всяких планов и решений? Она положила ладонь ему на щеку. Ее пальцы были холодными от стекла, но их прикосновение было обжигающе теплым. — Ты несешь на себе такую огромную тяжесть, Яша. Ответственность за бизнес, за проекты, за меня, за наше будущее... Позволь и мне иногда нести ее с тобой. Дай мне возможность позаботиться о тебе. Как женщине о мужчине, которого она любит. Ты ведь тоже устаешь. И тебе тоже бывает больно и страшно. Я хочу, чтобы ты показывал мне это. Я достаточно сильная, чтобы это выдержать. Яков смотрел на нее, и ему казалось, что кабинка исчезла, а он парит над всем городом, над всеми своими страхами и амбициями. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Никто не видел в нем не источник силы, а человека, который может быть уязвим. — Я... — его голос сорвался. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Да. Иногда я устаю. До чертиков. И иногда я боюсь, что не справлюсь. Что не смогу защитить тебя от всего этого... — он махнул рукой в сторону города, в сторону всего мира. — И это нормально, — она мягко провела пальцем по его виску. — Мы будем бояться и уставать вместе. А потом вместе будем пить горячий шоколад и смотреть на огни города с высоты, как сейчас. Кабинка снова тронулась, завершая подъем. — Договорились, — он кивнул, и его улыбка была немного уставшей, но самой расслабленной за весь день. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку как раз в тот момент, когда кабинка плавно въехала на верхнюю станцию. Они вышли на смотровую площадку. Цюрих лежал у их ног — море огней, отражающихся в черной воде озера, бегущие вдаль огненные нити улиц. Было холодно, ветрено и невероятно красиво.

***

Вечер застал их снова в номере. Усталые, промерзшие, но невероятно счастливые. Они заказали ужин в номер — салат и суп-пюре из тыквы. Сидя на диване, укутавшись в один плед, Яков и Аня смотрели на огни города, зажигающиеся один за другим. — Знаешь, о чем я думаю? — сказал Яков, его пальцы лениво перебирали ее волосы. — О чем? — О будущем. О нашем доме. Я хочу, уже определяться. Все смотрю, смотрю, но не нахожу. — Я тоже об этом думала, — призналась Аня. — Но твоя квартира прекрасна. И она в идеальном месте. — Она не для семьи, Анечка. Она для одного человека. Для холостяка, который заперся в своей крепости. А теперь… теперь все иначе. Нам нужно место. С детской. С большей кухней, где можно будет вместе готовить по воскресеньям. Он взял свой планшет, открыл почту. — Ирина Петровна скинула мне варианты, которые присмотрел риэлтор. Посмотрим? Они устроились рядом, уткнувшись в экран. Яков с профессиональной дотошностью архитектора комментировал каждый объект. — Вот этот… Видишь, панорамное остекление? Вид неплохой, но планировка ужасная, несущие колонны посередине гостиной. Полная ерунда. А это… новый комплекс у парка. Дорого, пафосно, но район мертвый, инфраструктуры нет, только показуха. О, а это интересно! Перестроенный особняк, XIX век, высокие потолки, лепнина… но там, наверняка, проблемы с коммуникациями, все нужно полностью менять, а это годы ремонта и нервотрепки. Аня слушала его, улыбаясь. Штольман знал о застройке Москвы все. Он мог с первого взгляда определить год постройки дома, материал, качество работы, назвать архитектора и перечислить все плюсы и минусы района. — Яков, — мягко перебила она его, когда он уже собирался углубиться в анализ системы вентиляции в одном из дорогих лотов. — А что, если… не сейчас? Он посмотрел на нее с удивлением. — Как не сейчас? — Ну… мы можем пожить в твоей квартире какое-то время. Она и правда чудесная. А потом… — ее глаза загорелись той самой искрой, которая бывала, когда она придумывала гениальное архитектурное решение. — А потом купить квартиру в самом лучшем месте на земле! — И где это? — улыбнулся Штольман, пойманный и заинтригованный ее энтузиазмом. — В «Мечтателях»! — воскликнула она. — Это же наш проект! Наше детище! Там будет все лучшее — и экология, и умные системы, и своя инфраструктура, и соседи-единомышленники. Мы сможем сами спроектировать все от и до, именно под себя. Мы же там боги и творцы. Почему бы не поселиться в собственном раю? Яков смотрел на нее, и его лицо медленно озарялось широкой, счастливой улыбкой. Эта мысль была настолько очевидной и гениальной, что он сам до нее не додумался. — Черт возьми, Аня, — рассмеялся он. — Да ты гений! Это же идеально! Абсолютно идеально. Наш дом в городе, который мы построили. Это… это поэзия какая-то. — Вот видишь, — она самодовольно поджала губы. — А ты сомневался, что мы найдем идеальное место. — Ни секунды, — он поцеловал ее. — Ни единой секунды не сомневался. Они легли спать рано, уставшие от долгого дня, наполненного впечатлениями. Казалось, для Якова эти сутки отдыха нужны были даже больше, чем для нее. Аня прильнула к его спине, ее рука обвила его вокруг талии. Он накрыл ее ладонь своей. — Спи, моя хорошая, — прошептал он. — Завтра будет новый день. Самый лучший день. — Он уже самый лучший, — пробормотала она уже почти во сне. — Потому что ты со мной. Они заснули почти одновременно. В комнате было тихо, только слышалось их ровное, спокойное дыхание. За окном тихо лил дождь. Все плохое, все тревоги, все боли прошлого остались где-то там, далеко, за пределами этого теплого, уютного номера, за пределами этого волшебного рождественского вечера. Впереди была только жизнь.