Все реки – одна река

«Любовь бывает разных видов.

Одну можно подцепить только вилкой,

другую едят руками, как устриц,

иную следует резать ножом, чтобы не удушила тебя,

а бывает и такая жидкая, что без ложки не обойтись.

Но есть и такая, как яблоко, которое съел Адам».

«Внутренняя сторона ветра», Милорад Павич

Тэхён В этом городе живут миллионы людей, и каждый ищет любовь по-своему. Кто-то коллекционирует моменты, думая, что может поймать чувства в кадр. Кто-то отдает себя без остатка, веря, что растворение в другом и есть счастье. Кто-то создает для любимого целые миры из звуков и тишины. А кто-то просто верит. Верит, что все любови — одна любовь… Платон говорил о любви как о стремлении к красоте и совершенству. Плотин видел в ней путь к единству с абсолютом. Павич писал, что все истории — одна история, рассказанная разными голосами. Борхес сводил все сюжеты в мировой литературе к четырём, и бесконечному множеству повторений. Возможно, все они правы. Возможно, любовь — это одна река, которая течет через разные души, повторяя себя саму… — мне хотелось подольше побыть с этой мыслью, наблюдая, как за соседним столиком девушка показывала парню фотографии в телефоне — он смотрел не на экран, а на ее лицо. В углу кафе парень в наушниках что-то записывал в ноутбук, время от времени закрывая глаза — наверное, слушал музыку. За окном немолодая пара неспешно прогуливалась, держась за руки, в суете и толкотне большого города. Обычный мир. Обычный день. Обычные люди… И каждый из этих обычных людей хотел бы быть услышанным. И я, конечно же, не исключение… Чонгук В конечном счёте каждый человек хочет быть услышанным, но не каждый готов слушать. Ведь в чьей-то истории мы можем оказаться злодеями. Даже если привыкли думать о себе, как об ангелах с белоснежными крыльями. Для художника, как я, эта грань почти неразличима. Злодей, герой, жертва — это всего лишь роли. Красота, боль, удовольствие — лишь краски на холсте, который принято называть жизнью. Долгое время я был убежден, что искусство требует жертв, и люди, попадавшие в объектив моей камеры, были этими жертвами. Я брал их эмоции, их тела, их уязвимость и превращал в вечность. Делал выставки, выпускал альбомы. Считал это квинтесенцией служения красоте. Честной сделкой с жизнью. Так и заработал себе имя. Стал многократным обладателем World Press Photo. Человеком, за которым охотились ведущие мировые информационные агентства, которого умоляли о мастер-классах и интервью. Но мне было неинтересно. Мне было всё равно на жанр — расшатывая устои классической фотографии, создавал новое, живое, острое. Пусть и непонятное застрявшим в «золотом сечении» критиканам. Вот уж кто точно злодеи! Я признаю важность понимания технической стороны, но каждая хорошая фотография — это момент истины, откровения, находящего отклик в сердцах людей. Это либо есть, либо ты часами снимаешь один и тот же кадр в студии, теряя жизнь… Или идёшь по другому пути, как я — выжимая чувства из людей, чтобы после запечатлеть. Так было раньше… Не знаю, можно ли стать ангелом, однажды осознав себя злодеем. Но точно знаю: когда моя муза — мой маленький принц — смотрит на меня улыбаясь, я готов сжечь все свои старые шедевры, лишь бы стать достойным нового. Того, что мы создаём вместе. Тэхён «Любовь — это искусство, которому нужно учиться», — писал Фромм. Но что, если мы учимся неправильно? Что, если безнадёжно запутались в чувствах и принимаем за любовь то, что любовью не является? Я понял разницу, только когда встретил свою Нимфею. Наша любовь не появилась ниоткуда, с первого взгляда — таких историй хватает в дешёвых романах. Она пришла с исцелением. Исцелением от раны, что нанёс мне другой человек. Тот, чьё имя не хочется произносить вслух даже спустя столько лет. Не из-за боли — она прошла. Просто некоторые имена навсегда теряют право звучать голосом тех, кого они предали. Моя Нимфея помог мне справиться с той болью. Не громкими словами или грандиозными жестами. Просто… соприсутствием. Способностью слышать не только то, что я говорю, но и то, о чём молчу. Умением видеть — сквозь образ успешного журналиста, «инфлюенсера и трендсеттера», как подшучивают коллеги — меня настоящего. Он не пытался спасти меня от одиночества, но разделил его со мной… Показал, что любовь — это не искусство. Не проект, не творческий поиск, не способ запечатлеть красоту навечно. Любовь — это просто готовность быть рядом, отбросив все маски и статусы. Быть рядом с обычным, несовершенным, иногда скучным человеком. Который мило сопит тебе в шею ночами; отключает будильник, когда ты слишком устал; пьёт комбучу и горький кофе без сахара, иногда — виски, но никогда — текилу. Который хочет быть услышанным — не восхищённой толпой фанатов, не журналистами, не потомками — твоим сердцем… Что он увидел во мне сквозь маски? Что полюбил? До сих пор не понимаю. Нет, у меня нет сомнений в собственной привлекательности, но для любви внешности недостаточно — нужно душевное и духовное совпадение. А когда мы встретились, я был полон боли и тоски настолько, что можно было порезаться о них… Хотя думал, что уже пуст. Что изливая своё горе на кушетке психоаналитика — разбирая травму на крупицы и атомы — я освобождался. Что медитации по утрам вели меня к просветлению… Но на самом деле, я всё дальше и дальше уходил от контакта с собой настоящим. Не отрицаю, возможно, сделав круг, мы вернулись бы к исходной точке, где я узрел бы истину во всей красе. Понял бы, наконец, кто я и зачем пришёл в этот мир... Но этого мы уже никогда не узнаем. В тот синий августовский вечер на берегу высокогорного озера, куда мы забрались смотреть звездопад, моя Нимфея разбил морок кризиса идентичности одним вопросом: — Кто ты, когда один заходишь в чащу леса? Я замолчал надолго, пытаясь понять, услышать себя, пока Персеиды головокружительно красиво проносились над нами. Действительно, кто я, когда некому дать мне имя? Там, вдали от всего, что я привык считать своей жизнью, боль и тоска, так долго отрицавшиеся и подавлявшиеся, наконец нашли выход. Не рыданиями или проклятиями — тихими, горячими слезами всего отболевшего. После них не было изнеможения — просто промокшие ворот свитера и плед, в который я прятал лицо. Он не говорил мне не плакать, и не подбадривал в этом освобождении. Просто был рядом… Повернувшись к нему, я так же тихо признался: — Здесь, среди густой листвы, и там, в шуме города, я один и тот же… просто человек, — и подумав, всё же озвучил слова, рвущиеся из сердца. — Человек, влюблённый в лучшего мужчину на свете. Он смешно нахмурился и строго спросил: — В себя? Боюсь, нам придётся драться на дуэли, потому что в лучшего мужчину на свете влюблён я, — со смехом добавил он. Моё сердце таяло от его мягкого смеха и тёплых объятий. Место, только что высвободившееся после тоски и боли, наполняли тихие радость и счастье… А ведь этого могло не быть. Не только потому, что я не нашёл в себе смелости подойти к нему, когда впервые увидел, но и по другим более веским причинам… Я помню, когда увидел его первый раз. И это точно не было громом среди ясного неба, или ещё чем-то вымышленно литературным. Просто парень в том же кафе, где я готовился к внезапно свалившемуся заданию. Ладно. Очень привлекательный парень в чёрной толстовке, с выбивающимися из-под чёрной же панамки светлыми прядями. Магнитом притянувший мой скучающий взгляд. Возможно, от того, как свет падал на него. Я заметил этот красивый контраст — журналистский глаз, привычка видеть детали — total black и солнечные зайчики. Высококонцентрированная сексуальность и странный ореол невинности. Он был сосредоточен, погружен в работу, но свет делал его похожим на персонажа из японского фильма — тихого гения, который создает что-то прекрасное, пока весь мир сходит с ума. Я засмотрелся. Наверное, слишком долго — в какой-то момент он поймал мой взгляд. И улыбнулся — чуть заметно, будто извиняясь за то, что отвлек от работы. Раньше это было бы приглашением к знакомству... Раньше... Стало немного жаль, что моё недоверие миру мешает теперь свободно знакомиться с понравившимися людьми. Впрочем, мысли быстро вернулись к работе. Интервью, назначенное на следующий день, требовало всей моей концентрации. Респондент — звезда, за которой наш редактор «охотился» почти год — согласился на встречу только со мной, без фотографа. Это напрягало. Не только редактора, которого срочно направили на конференцию в Шанхай, но и меня самого. С людьми такого уровня я ещё не встречался один — мы всегда работали в паре. Да ещё и интервью было назначено в его домашней студии в Ханнам. Я не очень понимал, как он выглядит — свежих фотографий в сети не было. Был почти также неуловим, как Бэнкси. Поэтому моей задачей было не просто взять интервью, а попытаться увидеть человека за легендой. Ведь его профессионализму посвященны тысячи страниц, но что за призма преломляла его творчество? Какой личный свет стоял за всем этим? Я на мгновение снова подумал о парне в углу кафе, о том, как солнечные лучи падали на его лицо. И не удержал взгляд. Он уже собирал вещи, но смотрел на меня. Мне показалось, что в его глазах было что-то большее, чем простое любопытство. Но… Чонгук Любовь? Любовь в моей системе координат всегда была помехой. Дефектом на идеальном снимке. Она делала людей слабыми, предсказуемыми, скучными. Она заставляла их желать тепла и комфорта, в то время как настоящее искусство рождается на изломе, в холоде одиночества. Моя камера была моей любовью, моим единственным постоянным партнером. Она позволяла мне быть близко, но не ломаться. Чувствовать, но не обжигаться. Я не верил, что любовь может что-то изменить. Думал, что уже познал все ее грани через чужие истории, которые коллекционировал, как редкие виниловые пластинки. А потом появился он. Мой сказочный принц. Моя муза. Ворвался в мою жизнь ураганом, заставив увидеть в себе не просто объект для съемки, а целый мир. Мир, который оказался даже лучше карточек Картье-Брессона. С ним я впервые понял всю мощь этого чувства. Любовь оказалась не слабостью — она оказалась самой сокрушительной силой во Вселенной. Она не просто меняла меня, она ломала, пересобирая заново. Желание обладать сменилось желанием защищать. Стремление запечатлеть момент — отчаянной потребностью прожить его. Впервые в жизни мне захотелось отложить камеру. Я встретил его в кафе «Orion» в Каннаме, в тот год, когда снова разрешили посещать общественные места после пандемии. Он был один, сидел у окна с макбуком и чашкой американо, одетый в простую белую рубашку и черные джинсы. Аристократичный, невероятно красивый — настоящий маленький принц. Свет падал на его лицо под идеальным углом — 45 градусов, создавая мягкую тень под скулой. Мозг автоматически рассчитал экспозицию: 1/60, f/2.8, ISO 400. Срочно захотелось достать фотоаппарат и нащелкать безумное количество снимков. — Чонгук-а, ты нас слушаешь? — голос менеджера вернул меня в реальность. Я был на встрече с представителями World Press Photo, обсуждали мою персональную выставку. Не мог позволить себе даже телефон достать, не то что любимый Mark IV. Тем более что он лежал в машине. — Прости, отвлекся, — пробормотал я, продолжая украдкой наблюдать. Можно было бы придумать что-то, но карьера была важнее. К тому же я заметил — парень, кажется, что-то стримил, время от времени говорил в камеру телефона, улыбался. Через полчаса официант всего за 10,000 вон уже сообщил мне имя, фамилию и даже никнейм в инстаграме этого прекрасного принца. С правильным подходом, получение информации никогда не проблема. Его инстаграм был таким же произведением искусства, как и он сам. Старые переулки Букчона, посты о Пон Джунхо и Хонг Сангсу, чтение на камеру Ко Уна и Ким Соволя. Голос у него был точно по моему вкусу, дико возбуждающий. Что только не отдал бы, лишь бы слышать его стоны, вжиматься в эти бедра, целовать эти губы! Страсть бушевала в крови, но приходилось быть осторожным, чтобы не спугнуть. Гениальность всегда близка маниакальности — надо себя сдерживать, чтобы ходить по грани ровно. Поэтому я уговорил своего агента связаться с его менеджером, предложить взять у меня интервью. — Серьезно? — он смотрел на меня как на сумасшедшего. — Ты, который последние пять лет отказывается от всех интервью? — Мне нужно больше присутствия в медиа перед выставкой, — отрезал я. А дальше — дело техники. Ещё одна случайная встреча в кафе, где он меня тоже заметил. Но я не предпринял никаких действий — мечтал добраться до тела. А это тело на следующий день уже должно было прибыть в мою студию. Стыдно ли мне, что я так к нему относился? Ну, скажу так — со стыдом у меня особые отношения. Тэхён На следующий вечер я ехал в UN Village в Ханнам-дон. «Обитель богов», как его называют. «Претенциозно и бессмысленно», ­— думал я, действительно не понимая, как можно добровольно жить там. Особенно с учётом стоимости недвижимости в Сеуле. С одной стороны — мы неслись в гудящем потоке машин по скоростной трассе, с другой — по железной дороге с грохотом пролетел очередной поезд в сторону центра. Но вот миновав неприметный пост охраны, мы словно попали в другой мир. Серпантин обрамляли подпорные стены из натурального камня и живые изгороди высотой в два человеческих роста. За редкими ажурными воротами виднелись дворики с японским садом или фасады домов в европейском стиле, почти полностью скрытые зеленью. Сквозь просветы между особняками то и дело виднелся захватывающий вид на реку и противоположный берег — тот самый Каннам, что кипел жизнью. Здесь же, наверху, царили тишина и покой. Я понял свою ошибку. Баснословные деньги платили не за здания, а за то, чтобы подняться над вечно спешащим городом и наслаждаться спокойствием. За свою журналистскую карьеру я многое повидал, но всё равно был дезориентирован. И можно, конечно, представить моё состояние, когда мне наконец-то открыли дверь, и передо мной стоял тот самый парень из кафе. Парень, к которому я так и не подошёл! Время застыло где-то между вдохом и выдохом. — Ким Тэхён? — он протянул руку. — Рад знакомству. Поклонившись, я механически пожал его ладонь, все еще пытаясь осознать происходящее. «Мегазвезда» — про которую мне прожужжали уши, чьё творчество известно всему миру, чьи новые альбомы уходят в солдаут в первые же часы, а толпы поклонников мечтают заполучить автограф. И он же — обычный парень из кафе, который вчера извиняющимся взглядом смотрел на меня поверх ноутбука. — Мы же… — сглотнул я, пытаясь найти слова, — вчера, в кафе… — Да, — отступил он, приглашая войти. — Честно говоря, не ожидал такого поворота. Я вошел все еще в состоянии легкого шока. Мой мозг пытался совместить два образа — загадочного парня в наушниках и того, кого наш редактор называл «самым неуловимым творцом поколения». — Извини за замешательство, — я попытался взять себя в руки. — Просто немного неожиданно оказаться в такой ситуации. — Понимаю, — он улыбнулся мягко. — Вчера я подумал, что ты — можно сразу на «ты», да? — писатель или поэт. — Да, можно, — машинально ответил я, доставая диктофон. — Я — журналист. Хотя иногда действительно пишу художественную прозу. — И как это — интервьюировать незнакомого человека, который внезапно оказался не таким уж незнакомым? Вопрос застал меня врасплох. Обычно это я задавал вопросы, а не отвечал на них. — Странно, — честно признался я. — Готовился к одному, а столкнулся с совсем другим. Студия оказалась именно такой, как я и представлял. Небольшая, но набитая новейшим оборудованием. На стенах — пара винтажных постеров и черно-белые фотографии. В углу стояла стопка книг — Кафка, Борхес, какие-то японские авторы, множество фотоальбомов — и большая коллекция пластинок рядом с раритетным проигрывателем. На подоконнике — маленький кактус и чашка, из которой все еще шел пар. — Хочешь кофе? — спросил он, заметив мой взгляд. — Я только сварил. — Спасибо, — кивнул я. — Может, сразу к делу? У меня есть несколько вопросов о новом альбоме, а после… — Подожди, — он остановил меня мягким жестом. — Сначала кофе. А потом… расскажешь мне о себе? — О себе? — удивился я. — Но интервью не обо мне. — А как я могу рассказать о своей боли, мечтах, страдании — всех чувствах, что я вкладываю в творчество, если не знаю ничего о тебе? — в этом была логика, от которой невозможно было отмахнуться. — Мне интересно знать, кто задает мне вопросы. И я рассказал. Сначала неуверенно, потом все свободнее. О том, как в университете влюбился в черно-белые фотографии и джаз, но так и не научился ни снимать, ни играть. Зато не писать не мог лет с десяти. И уже ко второму классу средней школы точно знал, что хочу быть журналистом. О том, что лучшие произведения искусства похожи — в них есть то, что не всегда можно выразить словами, но можно почувствовать. Он слушал, не перебивая, иногда кивал. А когда я закончил, сказал: — Теперь я знаю, интервью получится хорошим. И был прав. В общей сложности, наше интервью длилось часа четыре вместо полутора, как договаривались. Мы говорили обо всём — о музыке, о книгах, которые влияют на творчество, о том, как город звучит в разное время суток, о том, можно ли поймать запах дождя в звуке или плёнке, об углах преломления света, золотом сечении и бритве Оккама. — В последнее время я увлечён звучанием города и фотографией звуков, — сказал он в какой-то момент, показывая мне камеру, которая лежала рядом с синтезатором. — Знаю, это звучит странно. Но иногда я слышу мелодию и понимаю: она выглядит именно так. Как солнечный луч на воде. Как тень от дерева на асфальте. Как лицо человека в момент, когда он понимает, что влюбился. — И часто фотографируешь людей в такие моменты? — спросил я, пытаясь не выдать своих страхов. — Нет, — он покачал головой, — они слишком личные для камеры. Их можно только чувствовать. В основном природу снимаю, как видишь. Домой я возвращался в каком-то странном состоянии. Материала для статьи было более чем достаточно, но мысли постоянно возвращались к тому, как он смотрел на меня, когда говорил о моментах, которые слишком личные для камеры. И я вспоминал, что сделал мой бывший, и от этого разительного отличия моё сердце как будто исцелялось. Чонгук Когда он пришел на интервью в мою студию в Каннам, я едва сдерживался. Тот же свет в глазах, та же грация движений. Но теперь он был в моем пространстве, среди моих работ, моего оборудования. Не помню, о чем мы говорили в начале, но в какой-то момент он замер, разглядывая фотографии на стенах. — Это же серия «Разлученные»? Я удивился. Эту серию знали только в узких профессиональных кругах — портреты людей, которые потеряли близких в самом начале пандемии. — Ты так близко знаком с моим творчеством? — Конечно. — Он подошел ближе к одной из фотографий. — Вот эта… пожилая женщина у окна. Как ты добился такого освещения? Такой глубины? Я играл роль профессионального фотографа, рассказывал о технических деталях, о поиске героев для съемки, о визуальных средствах, отличающих настоящую фотографию от ширпотреба. А сам мысленно раздевал его, представлял, как он будет выглядеть передо мной без одежды, как будет реагировать на мои прикосновения. — А как ты выбираешь объект съёмки? Как понимаешь, что хочешь сфотографировать именно этого человека? — он включил запись, начал интервью. — Я ищу истории, — отвечал я, не отрываясь от его лица. — Каждое лицо — это книга. Морщинки, взгляд, то, как хмурится… Все это рассказывает о жизни больше, чем слова. Потом он задавал умные вопросы о моей работе, а я думал о том, как затащить его в кадр. Ведь я уже чувствовал его своей музой, своим проектом, своей одержимостью. Я ходил по грани, но ничего лишнего. Говорили о многом и ни о чём из того, что меня на самом деле интересовало. Ну не спросишь же, какие позы предпочитает в сексе? И мне бы тогда задуматься — с какой стати меня волнует чужое удовольствие, а не только своё… — Вы когда-нибудь влюблялись в свою модель? — неожиданно спросил он. Я чуть не подавился кофе. — В смысле? — Ну… эмоционально привязывались. Видели человека и понимали — вот он, это тот, кого я должен снимать. — Да, — ответил я честно. — Иногда встречаешь человека, и понимаешь — он создан для твоего объектива. Как будто вся жизнь готовила его к этому моменту, когда он окажется в кадре. Он покраснел, и я понял, что попал в точку. — Я фотографирую моменты, — продолжал я. — Иногда вижу сцену и понимаю: вот он, этот момент. Как люди смотрят друг на друга, когда думают, что их никто не видит. Когда они максимально честны. И я смотрел на него, представляя, каким будет его лицо в момент страсти, как будет изгибаться его тело, какие звуки он будет издавать. Мне хотелось его. Отчаянно. Так, что скулы сводило. Тэхён Я сдал интервью, а через два дня получил от него письмо: «Привет. Я тут подумал — ты спрашивал о том, как я работаю над новыми проектами. Хочешь посмотреть процесс внесения правок? Приходи, когда будет время. Не для статьи. Просто». Я пришел следующим же вечером. И остался до утра. Он работал над композицией, которая никак не давалась — что-то о потерянной любви, о том, как чувствуется одиночество в большом городе. Я сидел в углу, наблюдал за тем, как он всё время что-то меняет, переставляет, как хмурится, когда что-то опять не получается, как улыбается, когда делает удачную находку. — Можешь сказать, что думаешь? — спросил он около полуночи. — Со стороны всегда по-другому видится. Я задумался. За всё то время, что я был в его студии, мне ни разу не стало скучно, не потянуло читать новости в интернете, отвечать на сообщения, или ещё каким-то образом оторвать взгляд от гения в процессе творчества. Но я почти не обращал внимания на то, над чем он работал, хотя должен был всё видеть и слышать. — Прости. Я мало что в этом понимаю. Но все проекты про одиночество грешат тем, что либо не видят в этом надежды, либо превозносят до небес, — сказал я, подумав. Он посмотрел на меня так, будто увидел впервые. — Ты прав. Именно это я искал, но не мог понять. И снова засел за работу. А я смотрел на его руки, как красивые узловатые пальцы умело нажимают там, где надо, и как надо. И понимал, что возбуждаюсь, понимал, что мог бы и влюбиться, если бы не множество «но». Мог бы влюбиться — не в образ, не в талант, не в идею, — а в человека, который может часами искать одно-единственное верное решение, которое откликается сердцу, потому что знает: оно существует, и без этого композиция будет неполной. В человека, который видит музыку в падающем свете и не стесняется об этом говорить. В человека, который слушает не только звуки, но и тишину. Умеет по-настоящему это видеть и запечатлевать. В конце концов, я уснул на диване в его студии. И с утра обнаружил, что заботливо укрыт одеялом, а он всё ещё продолжает работать. Чонгук Через неделю я опять заманил его в студию под предлогом показать рабочий процесс. Он согласился с энтузиазмом. Сидел рядом со мной перед большим монитором, наблюдал, как я работаю в Lightroom, задавал вопросы о цветокоррекции и композиции. Пах чем-то свежим — кедром и цитрусами. — А это что за серия? — он указал на папку в компьютере. — Это неизданное… — я замялся. — Более интимные работы. — Покажешь? Я открыл пару самых невинных кадров — черно-белые силуэты, игра света и тени на телах. — Это красиво, — сказал он тихо. — Совсем не пошло. Прямо искусство. — Искусство многогранно, — согласился я. — Главное — не переступить черту между эстетикой и вульгарностью. И, почувствовав восхищённый взгляд на себе, показал ещё несколько более откровенных работ. А сам изучал его реакцию, запоминал, что его привлекает, что заставляет задержать дыхание. Планировал, как подступиться, как перейти границу от профессиональных отношений к телесно близким. Вряд ли он кому-то рассказал, что за фотографии смотрел тогда у меня. Потом он делал вид, что выше этого. Такой эфемерный. Такой прекрасный. Когда он заснул на диване в студии, я долго стоял рядом, разглядывая. Хотел сделать несколько кадров — он выглядел так мирно, так беззащитно — но остановился. Укрыл пледом. Время, когда уже всё это станет возможным между нами, тогда ещё не настало. До того пришлось пройти через бурю. Тэхён Мы встречались еще месяц под предлогом работы. Я писал большой материал о современном искусстве, он помогал мне разобраться в деталях. Но на самом деле — лучше узнавали друг друга. Он делился, что не любит слишком яркий свет, поэтому в студии всегда полумрак. Что читает запоем, но никогда не говорит о прочитанном, пока не «переварит» книгу. Что умеет готовить только три блюда, но готовит их идеально. Что засыпает под звуки дождя и просыпается от тишины. А я рассказывал, что я пишу лучше всего утром, но мысли приходят только ночью. Что не умею врать, даже в мелочах, поэтому иногда говорю слишком много, обходя острые углы. Что боюсь быть занудным, поэтому часто молчу, когда хочется говорить. — Ты не зануда, — сказал он однажды, когда я извинился за то, что слишком долго рассказывал о каком-то фильме. — Ты… насыщенный. Как хорошая музыка. В тебе много слоев, и каждый раз я слышу что-то новое. В ту ночь он впервые поцеловал меня. Это случилось так естественно, что я даже не сразу понял, что происходит. Мы сидели на полу его студии, слушали какой-то старый альбом Чета Бейкера, и я что-то говорил о том, как джазовая импровизация похожа на разговор двух людей, которые понимают друг друга без слов. — Да, — сказал он тихо. — Именно так. И поцеловал меня. Мягко, несмело, как будто спрашивал разрешения. А потом отстранился и посмотрел в глаза, ожидая реакции. Я потянулся к его губам, в его объятия — и понял: всё это время мы действительно импровизировали. Искали общий ритм, общую мелодию. И наконец нашли. Той ночью мы не спали. Не из-за страсти — хотя и она была. Просто не хотелось упускать время. Мы лежали в его постели, он рассказывал, кто повлиял на его становление, я — о писателях, которые научили меня думать. Мы целовались между историями, ласкали друг друга. Всё между нами было нежно, трепетно, заботливо. А потом и страстно. Но всегда долго. Очень долго. Прислушиваясь друг к другу. Всматриваясь друг в друга. Я чувствовал его каждой клеточкой. Как будто он был не просто внутри меня. Как будто он и был мной. Знал, как мне будет лучше, как мне надо. И я тоже интуитивно понимал, куда целовать, как трогать, где надавить, а где погладить, чтобы ему было хорошо. Мы сливались, как две реки, нашедшие общее русло. И в этом медленном, общем течении рождалось то, чему пока не было имени, но то, что уже расцветало оттенками алого и золотого, сполохами жадного огня и пеной солёных волн. То, от чего у меня кружилась голова, и невольно сжималось сердце. А потом все вокруг исчезло. Не резко — медленными тягучими волнами, возносившими до небес. Я растворился в удовольствии. Вышел за пределы своего тела, не нуждаясь больше ни в воздухе, ни в мыслях, ни в словах. Стал долгим пульсирующим сиянием, слился в этом сиянии с ним. Мы лежали после, не разговаривая. Его дыхание у моего уха. Моя рука на его груди. И чувство, что что-то изменилось навсегда. Утром он сделал кофе и важно сообщил: — У меня есть имя. Твоё, но будет только для меня. — Какое? — Тэ-тэ, — он смущенно улыбнулся. — Как для сказочного принца, у которого огромное сердце. Я засмеялся: — Это так мило. — Это я так чувствую, — сказал он серьёзно, и чмокнул в кончик носа. На самом деле я не очень люблю прозвища, но именно от него мне это так нравилось. Нравилось, что он хотел чего-то особенного, небанального, сказочного. И мне хотелось расти вместе с ним — на самом деле становиться принцем и дарить ему радость. Но потом и у меня родилось для него имя, отличное от того, что в паспорте. Не просто для близости и ласк, а совершенно уникальное и тоже только наше. Чонгук Поначалу я действительно играл влюбленного — говорил правильные слова, делал правильные жесты. Водил его в хорошие рестораны, дарил книги по искусству, слушал его размышления о кино и литературе. И удивительно — где-то в процессе игра стала реальностью. Или я влюбился в тот самый первый день, но не хотел себе признаваться? Как бы там ни было, через пару месяцев я осознал, что, кажется, влип по самые уши. Не в образ, не в проект — в него самого. В то, как он смеется — запрокидывая голову и зажмуривая глаза. Как морщит лоб, когда думает над сложным вопросом. Как касается моих рук, когда что-то объясняет, увлекшись разговором. Впервые в жизни мне захотелось быть искренним. Не фотографом, охотящимся за кадром, а просто мужчиной, который любит. — Ты мой принц, — говорил я ему, целуя в висок. Он смущался, краснел, прятал лицо на моем плече. Мне нравилось видеть его румянец — он делал его еще прекрасней. Но потом мы поссорились. Я готовился к персональной выставке в галерее «Hakgojae» — крупнейший проект в карьере, на который потратил три года. Я почти не спал, метался между студией, галереей и типографией, где печатались каталоги. Телефон постоянно трезвонил — всё, что могло идти не так, шло не так. Я спал по паре часов в сутки. Жутко уставал и, изредка появляясь дома, хотел только спокойствия. Мой принц не понимал. Звонил, требовал внимания, жаловался, что я его игнорирую. — Тебе важен целлулоид, а не я, — бросил он в трубку после очередного отмененного свидания. — Это моя работа. Моя жизнь. Ты же знал, на что шел. — Знал. Но думал, что значу для тебя хоть что-то. Мы наговорили друг другу лишнего. Я — что он не понимает ничего в искусстве. Он — что я бесчувственный штатив для камеры. В итоге разошлись. Назло ему я стал встречаться с другим. Не знаю, почему я его не отшил когда-то, но он дождался своего звёздного часа — в тот же вечер я грубо трахал его в подсобке выставочного зала. Для меня это был просто способ сбросить напряжение — тело есть тело, потребности никто не отменял. Для фотографий он не годился — красивый, но без той искры, что зажигает мою камеру. С ним было скучно разговаривать. Но он и не для этого был нужен. Я с первого раза оценил его минет. И всюду таскал за собой. Слишком большое напряжение слишком часто нуждалось в разрядке. А он был только рад — с готовностью опускался на колени, стоило мне только немного нажать пальцами на его плечо. Мысли о своей влюбленности и принце я отгонял. Мы уже были никем друг другу, да и верность хранить никто не клялся. Я с самого начала понимал, что совершаю ошибку. Даже не помню, сколько мы на самом деле встречались — может, месяца два. Шло активное продвижение новой выставки, и он был рядом. Как я и говорил, минет у этого нового парня был отличный. А вот воображение слишком буйное. Он оказался ужасно приставучим и надумал себе какую-то историю любви. Говорил, как давно восхищается моими работами, как счастлив быть со мной. Приходилось затыкать его рот подручными средствами — я хотел секса, а не дурацких признаний в не менее дурацкой любви. Как и ожидалось, потом он куда-то исчез. Но это было и не важно. К тому времени я придумал гениальный способ помириться со своим принцем. Тэхён Не помню, из-за чего мы тогда поссорились. Кажется, из-за чего-то глупого и незначительного — я был слишком занят работой, он — слишком погружен в своё творчество. Мы не виделись пару дней и накричали друг на друга по телефону из-за каких-то пустяков. Но я никогда не забуду, как мы помирились. Он пришел ко мне домой, промокший до нитки под майским дождем. Открывая дверь, я был готов к новому скандалу, но вместо приветствия или ругани услышал: — Увидел ее, и сразу подумал о тебе, — в его ладонях лежала нимфея цвета утренней зари. С поникшими лепестками, но все еще прекрасная. Редкая водяная лилия, которую можно увидеть только в ботанических садах или заповедниках. — Она из Красной книги, — прошептал он, виновато отводя взгляд. — Я не должен был… Это неправильно. Но я так скучаю по тебе, скучаю по нам… а она так похожа на тебя. Такая же нежная и… редкая. И я подумал, если не принесу её, никогда не смогу объяснить, как сильно скучаю, как умираю без тебя. Я смотрел на это всё, и что-то ломалось внутри. Не от красоты цветка или поступка — от того, как он смотрел. Словно я действительно был таким же редким и прекрасным. Чем-то, ради чего стоило нарушить правила, рискнуть репутацией, здоровьем. — Ты украл цветок из ботанического сада, — сказал я, пытаясь сохранить серьезность. — Да, — кивнул он. — И сделал бы это снова. Только бы увидеть тебя. Твою улыбку, что согревает сердце. И я улыбнулся. Не смог не улыбнуться. С тех пор я и стал называть его «моя Нимфея». Сначала в шутку — мне нравилось, как он смущался от упоминания той истории. Но потом понял, что это прозвище подходит ему идеально. Не из-за внешности, хотя в нем действительно была какая-то цветочная нежность под всей его кажущейся суровостью. А из-за уникальности того, что он дарил мне и миру. Его никогда не смущало это прозвище. Кажется, он принимал свою мягкую, феминную сторону так же естественно, как и маскулинную. Мог быть нежным и податливым в моих объятиях, а через минуту уже безраздельно владеть мной. Мог позволить мне быть сильным, когда я этого хотел, и сам становиться опорой, когда это было нужно. Нам никогда не были важны роли — кто ведет, кто следует — все это казалось таким несущественным по сравнению с тем, что происходило между нашими душами. Мы были вместе. Полностью. Без масок, без игр, без попыток соответствовать чьим-то ожиданиям о том, как должны выглядеть отношения. Чонгук Я действительно считаю именно то своё решение гениальным, а не то, что пишут во всех каталогах обо мне — «редкое умение делать реальность гораздо более реальной, чем она есть». Хорошо, что жюри международных конкурсов, и уж тем более премий, чаще всего всё равно, как получаются фотографии. Они не задаются вопросом, мог ли я предотвратить человеческую боль, которая на них отражена. Наверно мог бы. Но тогда я перестал бы быть фотографом. Но возвращаясь к нашему примирению. Я знал, что мой принц увлекается ботаникой — в его инстаграме было полно фотографий растений с поэтичными описаниями. И вот я притащил ему редкий цветок из магазина на Мёндоне за 50,000 вон, но сочинил красивую легенду, что сорвал его в заповеднике, где у меня были съёмки. — Это безумие, — сказал я ему, стоя на пороге его квартиры с цветком в руках. — Но я не мог этого не сделать. Увидел его и подумал о тебе. Хотя его нежность не сравнится с твоей. Этот случай произвел на моего принца большое впечатление — он был так рад, так растроган моим «безрассудным поступком ради любви». Кинулся мне на шею, целовал, говорил, что прощает всё. А потом дал мне дурацкое прозвище. Даже повторять не буду! Как я злился! Мне дико не нравилось — слишком нежно, слишком романтично. Но что я мог сделать? Пока всё было слишком хрупко, и мне на самом деле не хотелось потерять его. Приходилось стискивать зубы и терпеть эту цветочную сентиментальность до лучших времён. В глубине души я понимал, что заслужил это прозвище своим обманом. Но ведь главное — результат, правда? Мы снова были вместе. Он снова смеялся в моих объятиях, снова доверял мне, дарил себя. А я… я продолжал заниматься своими проектами, фотографировал, придумывал новые художественные серии. Через неделю после нашего «цветочного» примирения, я понял — он точно так же переживает, насколько между нами сейчас всё хрупко. А значит, это шанс. Шанс укрепить отношения и получить потрясающие фотографии для серии «Обнажённые души», которую он видел вскользь и которая с тех пока не пополнялась. Это были не просто эротические снимки, а художественное исследование отношений между двумя людьми — мной и моделью. Я пару дней готовился к разговору. — У меня есть идея, — осторожно начал я за завтраком. — Для нового проекта. — Какая? — Хочу снять нас для новой серии о любви. Он заинтересовался, но был осторожен. — А что это будет за съемка? — Честная. Искренняя. Ты невероятно фотогеничный, у тебя удивительная пластика, естественная грация. А главное — я люблю тебя. И эта любовь должна покорить мир. Он смущался, отмахивался, говорил, что не умеет позировать. — Не нужно уметь, — убеждал я. — Нужно просто быть собой. Позволить камере увидеть тебя настоящего. Таким, как вижу тебя я. И он согласился. В день съемки я готовил студию особенно тщательно. Два софтбокса, плюс контровой свет для создания объема. Роскошная обстановка — антикварный диван, обитый темно-зеленым бархатом, который я нашел в салоне винтажной мебели. Тяжелые шторы цвета бургундского вина, торшер с бахромой, создающий дополнительные блики. Атмосфера старинного будуара, идеальная для моей задумки. На столике реквизит — шелковые платки, винтажные украшения, бутылка шампанского. Все должно было работать на создание интимной, но изысканной атмосферы. Он пришел почти вовремя. Было видно, что нервничает, хотя очень пытается это скрывать. На нем была простая белая рубашка и джинсы — как я и просил. — Красиво здесь, — сказал он, оглядываясь. — Как в старом фильме. — Именно этого контраста я и добивался. Начали с простых кадров — портреты, полный рост, обычная модельная съемка. Он постепенно расслаблялся, привыкая к вспышкам, к постоянному щелканью затвора. — Поверни голову чуть левее… да, вот так. Теперь посмотри на меня… прекрасно. Через час он уже чувствовал себя свободно, даже начал импровизировать — менял позы, играл с освещением. А потом я предложил снять что-то более художественное. Более интимное. — Может, попробуем кое-что… другое? — спросил я, меняя настройки камеры. — Что-то, что покажет настоящую близость между нами. — То есть? — Ты доверяешь мне? — Конечно. — Тогда позволь мне показать тебя таким, каким я тебя вижу. Прекрасным, желанным, совершенным. И он разрешил. Я не хотел его спугнуть, поэтому процесс раздевания занял очень много времени. Сначала расстегнуть рубашку — только верхние пуговицы, для создания более расслабленного образа. Потом еще несколько. Потом снять ее совсем. То же с джинсами. — Это будет потрясающе, — говорил я, перенастраивая оборудование. — Ты не представляешь, насколько прекрасен. Каждый этап он принимал спокойно, доверительно. Позволил мне раздеть себя полностью, уложить на диван, принять нужную позу. Боже, каким он был красивым! Эта шелковистая медовая кожа на темном бархате, изгибы тела, игра света и тени. Я снимал и снимал, не в силах остановиться. И он очень старался, с каждым щелчком затвора позы становились всё раскрепощённее, а взгляд всё чаще терял фокус. Я бы продолжал делать вид, что не замечаю его возбуждения, но понял, что не хочу больше сдерживаться. Отложив камеру, поцеловал его. — Пойдёшь со мной дальше? — спросил я, тихо целуя за ушком. Он посмотрел на меня непонимающе. — Хочу снять нас. Нашу близость, нашу любовь. Это будет честно, красиво, искренне. Но только если ты не против. Он молчал несколько секунд. — Это будет… искусство? — Да. Самое честное искусство, которое я когда-либо создавал. — И ты будешь снимать… нас? — С твоего согласия. Только с твоего полного согласия. Если в любой момент захочешь остановиться — просто скажи. Он кивнул медленно, доверчиво. — Хорошо. Я тоже хочу попробовать быть частью такого... Я взял пульт дистанционного управления затвором, показал ему. — Видишь? Камера будет снимать автоматически. Я не буду отвлекаться на технику. Буду только с тобой, — это была не совсем правда, но сейчас это было не так уж важно. То, что произошло дальше, было самым красивым и страстным в моей жизни. Я любил его и одновременно мы создавали искусство. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждое движение — все фиксировалось камерой. Я видел его лицо на большом экране студийного монитора — искаженное страстью, прекрасное в своей открытости. Его губы, приоткрытые в стоне. Его глаза, полные доверия и желания. Он был идеальной моделью. Естественный, раскрепощенный, отдающийся процессу полностью. Я понимал, что мы создаем нечто прекрасное, нечто большее, чем просто физическая близость. Каждый щелчок затвора отзывался в моей душе. Мы запечатлевали не просто секс — мы запечатлевали любовь. Мою любовь к нему, его доверие ко мне, магию момента, который больше никогда не повторится. Когда все закончилось, мы лежали обнаженные на диване, а техника всё ещё мягко жужжала вокруг нас. Я смотрел на кадры на экране и понимал — это лучшая работа в моей жизни. — Посмотри, — шептал я ему в ухо, указывая на экран. — Посмотри, какой ты невероятный. Ты даже не представляешь, насколько потрясающий. И это была правда. Он превзошел все мои ожидания, все фантазии. Он был не просто моделью — он стал моим шедевром. Моим принцем. Моей музой. Моей любовью. На экране его лицо светилось неземной красотой, а я понимал — мы наконец создали то, ради чего стоило жить. То, что останется навсегда, даже когда мы будем старыми и седыми. Эти кадры принадлежали только нам двоим. Наша любовь, наше искусство, наша тайна. Тэхён Моя Нимфея научил меня, что любовь — это не борьба за власть. Не доминирование и не подчинение. Это доверие — танец, в котором партнеры меняются ролями, сближаются и отдаляются, но музыка всегда звучит, как неиссякаемый источник. Что река любви может быть бурной или тихой, но в её водах всегда можно встретить потоки понимания, узнавания, обожания, уважения и заботы… а ещё трепетного сияния в груди, дающего силы продолжать жить и творить. И я смог довериться. Рассказать, почему был одинок, когда мы встретились, почему так непросто открывался ему. Все достаточно банально. Долгая юношеская влюблённость в известного фотографа. Когда он обратил на меня внимание, я был счастлив. Подстраивался, ждал, молчал — лишь бы быть рядом с гением. А потом… … Я был на недельной стажировке в «Киото Синбуй», и вернувшись решил устроить ему сюрприз. … Даже сейчас сложно про это писать. Дело не в том, что он предал — мы друг другу особо ничего и не обещали, — и не в том, что я потерял веру в людей. Самым плачевным результатом его поступка было, что я потерял веру в себя. В то, что достоин чего-то хорошего. Ладно! … Всё было… хмм... в реальности — не более трёх минут, в моей голове — годы. Годы моей влюблённости. Как я сказал, хотелось сделать ему сюрприз. И прямо из аэропорта приехал к нему в студию. С его любимым кофе и пончиками. Зашел. Всё как обычно. Фотозонтики. Камеры. Роскошный диван XIX века. Тёмно-зелёный бархат. Двое. Глухие стоны. Медленные движения. Грубоватые пальцы, нежно ласкающие чужой член. Те же самые пальцы, что последние два месяца сжимали мой затылок, втирая меня во все доступные поверхности. Повелительно толкали вниз при любом удобном случае, ставя на колени. Сейчас, на чужом члене, они двигались медленно, нежно, словно пробуя на ощупь драгоценный материал. А он сам… Его взгляд был прикован к лицу парня под ним. Они были так сосредоточены друг на друге, что не услышали мои шаги. Я замер, не понимая, что происходит. Потом раздался сухой щелчок пульта от камеры. И на большом экране передо мной вспыхнул снимок — лицо парня. Искажённое таким наслаждением, такой красивой агонией, которых я никогда не видел вживую. Приоткрытые пухлые губы, влажный блеск в глазах, напряжённая жилка на шее. Это было лицо человека в момент абсолютной уязвимости и абсолютного удовольствия. На экране вспыхивали все новые и новые снимки. И когда тот парень кончил, он сделал ещё несколько кадров. И только когда идеальный момент был пойман, отбросил пульт и вошёл в него. Медленно, заботливо, со стоном невероятного наслаждения, вырвавшего меня из оцепенения. Я заткнул уши руками и, наконец, сбежал. Долгое время ненавидел себя за то, что не сделал этого сразу. За то, что не смог отвести взгляд. За то, что какая-то часть меня находила в этой сцене извращённую красоту — ведь я тоже понимал силу кадра. Но больше всего я ненавидел себя за то, что завидовал тому парню. За то, что с ним были бережны и нежны. Я понял это много позже: дело было не в том, что мне изменили. А в том, что те грубые пальцы умели нежно любить. Но не меня... ... Мне было невыносимо стыдно рассказывать эту историю. О ней знали только двое. Я и мой психотерапевт. А спустя почти два года после того вечера и полгода после нашего знакомства и моя Нимфея. Он меня и излечил… Там на берегу горного озера, где я впервые смог признаться ему в любви и избавился от призраков прошлого. А ту историю больше не хочется вспоминать. Я исчез из его жизни, а бывший даже не заметил. Пару раз я издали видел их с тем парнем. Теперь понимаю, что они счастливы вместе — ходят слухи, что даже тайно женаты. Тогда было больно, но сейчас — больше счастья. Иногда даже радуюсь, что тяжёлое разочарование постигло меня за полтора года до встречи с моей Минфеей — моей душой, моей настоящей любовью. Я до сих пор храню засушенные лепестки того цветка между страницами нашего общего фотоальбома. Когда мне особенно тяжело, я смотрю на них и вспоминаю тот дождливый вечер, когда почувствовал свою настоящую ценность. Вспоминаю, каково это — быть достойным того, чтобы ради тебя нарушали правила, чтобы тебя любили и нежно и грубо — по-всякому, но так, как тебе хочется. Чтобы ты любил так, как ему хочется… До недавнего времени мы не афишировали отношения. Не потому, что стеснялись публичности — просто оба верили, что «счастье любит тишину». Наша любовь была как его творчество: глубокое, непростое, не для всех. Но мы любили и жили друг другом. По-настоящему. Он приходил на мои выступления с лекциями о современной журналистике, сторителлинге, возможностях ИИ для новых СМИ. Я приносил ему еду в студию, когда он работал допоздна, скупал альбомы на свободные деньги, и всегда выстаивал очередь во время автограф-сессий. Мы читали друг другу вслух, готовили вместе, спорили о фильмах, засыпали под звуки его композиций, смотрели фотографии. Обычная жизнь. Которая была совсем не обычной, потому что в ней мы были друг у друга. А потом все изменилось. Случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Нас заметили. Кто-то сфотографировал, как мы держимся за руки, выходя из ресторана. Фотография попала в интернет, потом в таблоиды. Заголовок был предсказуемо пошлым: «Coming-out and in: Запретная любовь известного продюсера». Я ждал, что он попросит меня понять, что агентство выступит с опровержением, что нам придётся какое-то время не видеться. Что скажет: карьера, репутация, нужно время. Но он сказал: — Наконец-то! — Что — наконец-то? — не понял я. — Теперь мне не придется скрывать, что я влюблен в лучшего мужчину на свете. И сделал мне предложение. Не в ресторане, не на концерте, не в каком-то особенном месте. Дома, в своей студии, где мы впервые поцеловались. Никаких коленопреклонений, никаких роз и свечей. Просто включил композицию, которую написал специально для меня, и попросил: — Послушай до конца. Это была история нашей любви, рассказанная музыкой. Осторожная мелодия встречи, робкие аккорды первого поцелуя, сложная гармония узнавания друг друга, бурная кульминация ссоры и нежное разрешение примирения. А в самом конце — новая тема. Светлая, уверенная, устремленная в будущее. — Выйдешь за меня? — спросил он, когда музыка закончилась. Я не смог ничего сказать, только судорожно заплакал, крепко-крепко обнимая его. Но это, конечно, было «Да». И мы поженились. В Новой Зелландии. Тихо, в узком кругу друзей и семьи. Скромная церемония у Церкви Доброго Пастыря с видом на озеро и горы, а после — ночная фотосессия под мириадами звезд Млечного Пути. Он оказался смелее, чем я думал. И мудрее. Знал то, что я долго не мог понять: любовь, которую скрывают, не становится от этого безопаснее. Она просто становится меньше. А наша любовь заслуживала большего. Заслуживала иммерсивной выставки с его фотографиями и отрывками из моих размышлений о природе любви, на фоне музыки, написанной им специально для меня. Заслуживала того, чтобы о ней знали. Заслуживала будущего. И теперь я точно знаю, что у нас есть это будущее — я в нём живу. Каждый день, каждая новая его композиция, каждая статья, которую я пишу, думая о том, что дома меня ждет человек, который слышит музыку в моем смехе. Моя Нимфея — мой Мин Юнги. Человек, который научил меня, что любовь — это не искусство, которым нужно овладеть. Это жизнь, которую стоит прожить. Чонгук Около двух лет, не считая того двухмесячного перерыва из-за выставки в «Hakgojae», мы встречались тайно. Я не был готов к каминг-ауту, понимал, что это скажется на моей карьере. К тому же, как всякий настоящий фотограф, я привык быть за кадром, а такой скандал непременно привлёк бы слишком много внимания. Но он не донимал. Просто был рядом. Просто вдохновлял на новые проекты. Верил каждому моему слову о том, что «скоро всё изменится», что «нужно немного подождать». И в конце концов дождался — мы тайно поженились в Лас-Вегасе. Даже самым близким друзьям не сказали. Только я и он. Когда мы летели туда, я, честно говоря, очень нервничал. Это было ответственное решение. Я действительно этого хотел. Но что-то внутри грызло, не давало спокойствия… Пытаясь отвлечься, я попросил свежую прессу у стюардессы. В одном из журналов я наткнулся на материал с зацепившим названием: «Мин Юнги: гений, который слышит свет». Интервью было глубоким и проникновенным. Я уже собирался передать журнал Чимину, который, видя мой интерес, тоже захотел прочитать его. И вдруг внизу страницы я увидел подпись: «Ким Тэхён, специальный корреспондент». Имя из прошлого ударило, как разряд тока. Короткий, резкий укол совести за то, каким я был. За то, как легко играл чужими чувствами. Эта мысль была неприятной, и я тут же отогнал её. Неважно, что было тогда. Всё моё внимание было приковано к человеку рядом со мной, к нашему браку, к нашему будущему. — Что-то не так? — Чимин заметил, что я завис. — Нет, просто… — я показал ему страницу. — Знаешь Ким Тэхёна? Я с ним встречался, когда мы были в ссоре… — Знаю. — Знаешь его или о нас с ним? Чимин отложил журнал и посмотрел на меня внимательно. — Дорогой, в нашей индустрии все всё про всех знают. Просто я люблю тебя и вижу, что передо мной больше не тот человек, кто использовал других как игрушки, а гений, который рушит каноны, больше не разрушая чужие жизни. Его слова вернули меня в настоящее. Стыд за прошлое никуда не делся, но теперь он был как далёкое эхо. Всё, что имело значение — это мой маленький принц, изящный и невероятно красивый Пак Чимин. А он был рядом. Страх, который грыз меня, окончательно ушёл. Я смотрел в иллюминатор и думал, что река моей жизни наконец сменила русло. Раньше она неслась вперёд, сметая всё на своём пути. Теперь, рядом с Чимином, она текла спокойно. Я не знал, куда в итоге привели потоки жизней тех, кого я когда-то задел. Но, отпуская прошлое, я позволил себе надеяться, что все реки, даже самые извилистые, в конце концов нашли свой собственный путь к счастью. Тэхён Если Фромм прав, и любовь — это действительно искусство, которому нужно учиться, то из меня получился очень плохой студент. Когда-то я и взаправду верил, что любовь — это высшая форма искусства. Верил, пока то, что называли искусством не растоптало меня. Теперь я глубоко убеждён, что ни к чему искусственному любовь не имеет отношения, всё в ней естественно, плавно, гармонично. Любовь течет, как река, через разные души, принимает форму их сердец, отражает их боль и надежду. Но жизнь есть жизнь. Некоторые реки пересыхают. Некоторые находят другое русло. Некоторые разбиваются о камни и теряют себя в водоворотах. Но большинство всё же находит путь к морю, океану. И там, в круговороте бесконечности, все реки становятся одной — той единственной любовью, которая была с самого начала и будет до скончания веков.