Коэффициент эмоциональной проводимости

— Процедурно сгенерированный синт-джаз, — чеканит Учёный, и в его голосе сквозит разочарование. — Ты можешь себе представить? Ян неуверенно то ли мотает головой, то ли кивает: сам синт-джаз он представляет как сумбурную мешанину созданных искусственным интеллектом звуков, натасканных механически пародировать Билли Холидей или Луи Армстронга, а вот вообразить возмущение Учёного по этому поводу ему удаётся с трудом. — Тебе же нравится синт-джаз? — осторожно уточняет он, приваливаясь плечом к двери капсулы для размышлений. Лазурные волны убаюкивающее накатывают на песчаный берег за спиной сидящего на полу Учёного, старательно отрабатывая каждый доллар, который Ally Corp вложила в этот модуль: тихий шелест песка и воды миролюбиво предлагает выбросить из головы накопившуюся чушь, не думать о бунте альтеров, приближающемся рассвете, исчезающей с кухни еде и нехватке радфильтров, о том, как проекция преломляется позади Учёного, омывая его силуэт голографическими волнами… Ян считает себя весьма практичным человеком. По крайней мере, пока в каждом его кармане находятся отвёртка, масляная тряпка, куски провода, болты и винтики на все случаи жизни, чтобы подлатать любую поломку по пути из кухни в шлюз (и так каждый божий день с момента пробуждения до отбоя в полубессознательном от усталости состоянии). На базе, где вечно то плесень обнаруживается в кондиционере, то чёрный дым валит из технического люка очередного вышедшего из строя модуля, не до красоты. На поверхности тем более — только Учёный способен считать едва видимые глазу сгустки аномалий чем-то красивым, — но сейчас Яну впервые за долгое время не до практических соображений. Не теперь, когда бескрайний морской простор плещется возле губ Учёного и волной разбивается о его почти возмущённый вид. — Ты не слышал ни слова, — с усталым вздохом констатирует Учёный, и под его пристальным взглядом Ян чувствует себя неловко. Так, будто он собирался подколоть бабочку к энтомологической коллекции, но вместо этого булавка воткнулась ему в палец. — Задумался, — сознаётся Ян, наблюдая, как Учёный вертит в руках наушники. — Так что там с синт-джазом? — Тебе не кажется, что я слишком стереотипный? Ян моргает раз, другой, пока молчание не затягивается до той степени, когда необходимость что-то ответить становится почти осязаемой. — Что, прости? — Квантовый компьютер, — терпеливо поясняет Учёный. — Мы все — результат определённого выбора твоей жизни, возводящие этот выбор в абсолют. Компьютер наделил нас историей, мотивацией, функцией, заточенной под твоё выживание на этой планете. Ты же не мог не заметить, что у нас нет Яна Кондитера или Яна… Не знаю. Яна Менеджера. — Вот уж кого нам точно не хватает, — хмыкает Ян, но на лице Учёного нет ни намёка на улыбку, только странное смятение мелькает в тенях спокойной проекции пляжа. — Посуди сам: у Шахтёра, к примеру, есть определённые аддикции, но он не грезит своим аванпостом день и ночь, потому что добыча металла для него не является приоритетной целью всей жизни. Или Ботаник — он копается в земле, потому что умеет, но помимо этого у него есть Лена и… — И Лена, — заканчивает за него Ян, всерьёз начиная беспокоиться за состояние своего альтера. — Она его абсолют, если хочешь. — Я не об этом, Ян. Учёный откладывает наушники и приваливается к стене позади себя — море идёт искусственной рябью, — взгляд обегает комнату, огибает Яна в дверном проёме и застывает в одной точке. — Из всех твоих альтеров я один будто зациклен на своём призвании, понимаешь? Я готов выполнять прописанную квантовым компьютером функцию без сбоев, в отрыве от всего человеческого. И даже этот синт-джаз, — губы Учёного кривятся в неожиданном отвращении. — Что может быть стереотипнее? — Классика? Мне кажется, Моцарт был бы пиком банальности, — осторожно предполагает Ян, подходя ближе и указывая на свободную подушку на полу. — Можно? Учёный секунду колеблется, но, наконец, кивает, и Ян с кряхтением, тонущем в звуках природы и ненавязчивой музыке капсулы, опускается рядом. — Просто представь, — продолжает он, пытаясь устроить ноющие ноги поудобнее, — ты выводишь формулы по спасению мира в своей лаборатории, а на заднем фоне на полную громкость играет «Реквием». Ты знаешь что-нибудь более избитое? — Только приём с женой полицейского, которая умирает ещё до начала фильма. — Бинго! Смех Учёного мягко переплетается с плеском искусственного моря позади них и сворачивается в сердце Яна крохотной ящеркой, пригревшейся на тёплом песке. Ян роется в карманах, натыкается на затёртую изоленту, минует ловушку из крошек от чипсов и вытаскивает на свет мятую пачку сигарет. — Ты хочешь что-то изменить? — Скорее понять, — Учёный находит в халате зажигалку и выуживает из протянутой пачки полупустую сигарету, видавшую лучшие дни. — Научная карьера, прагматизм, синт-джаз… Где во всём этом я? Сигаретная бумага тихонько трещит в доверительной тишине, тепло разливается по телу там, где их плечи соприкасаются, пока дым скользит под потолок тонкой струйкой. — Если тебе интересно моё мнение, — бормочет Ян, не выпуская сигарету из зубов, — то я не считаю тебя стереотипным. — Да ну? Я ношу очки, работаю двадцать четыре часа в сутки, презираю концепцию отношений, пью кофе литрами и прихожу в восторг от слова «аномалия». У Яна на языке вертится добрый десяток не очень пристойных шуточек, но он стоически держит рот на замке, поспешно выпускает дым через нос и это волшебным образом прочищает мозги. — Ты можешь пересказать мне сюжет всех сезонов «Звёздного пути»? — Ян, ты бредишь? Конечно, не могу. — Ну вот. А ещё ты не хромаешь, не носишь идиотский галстук-бабочку и жилетку, которую связала тебе бабуля перед поступлением в универ, и не говоришь что-нибудь вроде: наша эмоциональная связь существует в пространстве когнитивных искажений, где коэффициент эмоциональной проводимости стремится к сингулярности оксициотонового… оксицати… — Окситоцинового? — предполагает Учёный, наблюдая за Яном, как за любопытным образчиком планетарной фауны. — Да, спасибо. Я ещё хотел добавить куда-нибудь «резонанс». — Ты вообще догадываешься о значении этого удивительно бессмысленного набора слов, которым поделился сейчас со мной? Ян готов поделиться всем своим словарным запасом, чтобы снова увидеть осторожный проблеск улыбки в уголке губ Учёного, поэтому он просто напускает на себя всезнающий вид и затягивается, как ни в чём не бывало. — Ещё бы. — Хорошо, профессор Дольский, у меня только один вопрос: что ты имеешь в виду под «нашей эмоциональной связью»? Лекции на эту тему у Яна не припасено, да и говорить, в сущности, не о чем: то, что трепыхается за решёткой рёбер, уходя в гулкий бой, наверняка всего лишь проблема одного только Яна. Может, ему стоило бы провериться на тахикардию, пить меньше кофе, высыпаться или хотя бы не теряться в чужом взгляде, поглощающем отсветы голопроекции, как бездонная океанская впадина. — Мне нравится проводить время в твоей компании, — отвечает он как можно более будничным тоном. — Даже просто сидеть на полу вот так, пока ты переживаешь кризис среднего возраста. Учёный молчит, очевидно, взвешивая услышанные слова. Сигарета в его пальцах коротко шипит, когда он делает затяжку, и дым медленно стелется по губам, гипнотизируя Яна полупрозрачными струйками, закручивающимися в кольца с тихим выдохом. — Думаю, квантовый компьютер просто лишил меня всей эмоциональной шелухи для достижения наибольшей эффективности.   — Я в это не верю. Воздух вокруг них сгущается, становится плотнее, осязаемее, стены капсулы подёргиваются плавной рябью и тропический пляж превращается в тёмную подводную глубину, подсвечивая растерянное лицо Учёного сине-зелёными полосами света. Ян не думает — это вообще не самая сильная его сторона, — забирает из рук Учёного истлевшую до фильтра сигарету, и, прежде чем находит понимание во взгляде напротив, прежде чем оно складывается в хмурую морщинку на лбу, Ян тянется за поцелуем, собирает губами остатки призрачного дыма, ловит прервавшееся на мгновение дыхание и еле слышно признаётся: — Вот моя «эмоциональная связь». Обычно острый взгляд Учёного кажется всего лишь ярко-голубым бликом, размытым дождём меловым рисунком, и Ян ждёт предсказуемого финала, усилием воли заставляет себя не зажмуриться, готовясь к яростной отповеди. Но вместо этого выдох удивления вырывается из груди, когда Учёный целует его сам — поспешно, неуверенно, будто пробуя новую безумную гипотезу на вкус. Все предохранители в мозгу вышибает подчистую, в кулак яростно вгрызаются укусы от затушенных сигарет, и Ян отшвыривает окурки, торопясь удержать момент обеими руками. — Подожди. Мысли не успевают накрутиться в клубок несбывшихся надежд и холодящих спину последствий, потому что Учёный слегка подрагивающими руками снимает очки и убирает их в карман халата. Эта мелочь опаляет всё нутро хлеще самодельных коктейлей на водке и абсенте, которыми Ян пытался вытеснить рассудок из черепной коробки, когда его жизнь со свистом катилась под откос. Катилась сюда, к Глизе-номер-бог-знает-сколько, в капсулу для размышлений, где он почти благоговейно остался наблюдать за тем, как Учёный плавно, как вода под камень, опускается сверху на его бёдра. — Подождать ещё? — механически спрашивает Ян, пытаясь сглотнуть ставшую вязкой слюну, и заторможено наблюдая за тем, как ладони Учёного медленно скользят по его плечам и груди, будто впервые изучая тело другого человека. Существующего. Живого. Вырабатывающего жар, как чёртово солнечное ядро. — Нет, — коротко отвечает Учёный, и Ян чувствует неожиданно дразнящее сбивчивое дыхание на собственных губах. — Нужно изучить феномен. Для Яна, не искушённого научными изысканиями, феномен состоит в том, как Учёный целуется. Яна коротит от ступней до макушки, нервы замыкает от желания повалить Учёного на бестолковый ковёр, слиться с раскиданными по полу подушками и выбить из него всякий складный мыслительный процесс, но он позволяет альтеру вести своё издевательски медленное исследование неспешными поцелуями, затягивающими на новую, ещё неизученную глубину. Он оглаживает напряжённые бёдра, проходится широкой ладонью по выгибающейся следом спине, мстительно проскальзывает руками под чужую футболку — пальцы идеально ложатся между рёбер, как собравшийся в единую картину паззл, заставляют Учёного почти незаметно вздрогнуть и податься бёдрами навстречу.  — Мать твою, — сдавленно бормочёт Ян, прижимая Учёного к себе крепче, чувствуя влажный жар, идущий от него, зарываясь носом в сгиб шеи и вдыхая запах разгорячённой кожи. Учёный схватывает всё на лету, на поверку повторяет восхитительно-протяжное движение бёдрами, высекая из Яна искры и хриплый присвист, когда Дольский встречает затылком стену модуля. Боли он не чувствует, только магнитное притяжение к другому телу, по полюсам которого голод прорывается наружу вперемешку с нежностью. — Так? — шепчет ему в губы Учёный, со скрупулёзной тщательностью выискивая ритм, и Ян видит перед собой лишь черноту его бездонных зрачков, начисто смывшую цвет радужки. «Так-так-так» нетерпеливо грохочет сердце в груди, спотыкаясь с привычного хода. Вопрос почти риторический, Учёный не может не чувствовать возбуждение Яна, как Ян не может спутать ни с чем натянутую в паху ткань рабочих брюк Учёного, не прикрытую полами съехавшего с одного плеча халата. — Так, — глухо отзывается Ян, ловя зубами нижнюю губу альтера, выцеловывая её с дурманящей смесью спешки и утекающего с каждым выдохом трепета, — как захочешь. Ритм чужих бёдер на секунду ломается под весом слов Яна, но ему наплевать, он готов дать присягу и нотариально заверить признание, что Учёный может вить из него любые верёвки, пока их губы находят друг друга снова и снова, едва прерываясь, чтобы проглотить первые неловкие стоны или сделать опьяняющий вдох. Ян перестаёт чувствовать силу, с которой его пальцы впиваются в бёдра Учёного, когда тот ритмично раскачивается на нём: почти с жестокой медлительностью назад и поспешно, словно извиняясь, — вперёд, поцелуи дробятся и смазываются, оставляя между ними нитку слюны. — Квантовый компьютер здорово облажался, — сипло выдыхает Ян в висок Учёного, пытаясь вложить эту мысль в чужое сознание. — Ты не функция. Ты удивительный. — Ян… В жаркой удушливой взвеси пота, застилающего глаза, Ян видит только ползущие по стенам солнечные лучи, вспарывающие глубины моря, отражающиеся на лице Учёного водными бликами. Он жадно ловит взглядом быстрые капли, одна за другой срывающиеся по открытой шее вниз, приникает губами к влажной ложбинке между ключицами, выменивая поцелуй на низкий удивлённый стон, на пальцы, зарывающиеся в его волосы, беспорядочно тянущие ближе к себе — и Ян с готовностью подаётся навстречу руками, губами, бёдрами — всем своим одурманенным существом. Размашистые движения Учёного теряют логику и последовательность, он отчаянно упирается ладонями в стену по обе стороны от головы Яна, преломляя картинку глубоководной идиллии, и Ян ловит его, разбитого крупной дрожью, вместе с горячим всхлипом, обжигающим ухо. Перед глазами рябят и мечутся чёрные точки, и, отключаясь от реальности на долю секунды, задохнувшись от накатывающего удовольствия, Ян выдыхает сбивчивый стон в плечо Учёного, стиснув его в объятиях ещё раз. Между ними горячо, до бесстыдного мокро, сбитое дыхание мешается с запахом пота, сигарет и перепачканной одежды, и сквозь расслабленное отупение, затопившее разум, Ян боится только одного, — что Учёный сейчас встанет, нацепит маску холодного прагматизма и уйдёт, выкинув из головы этот вечер и заодно дорогу до комнаты размышлений. — Так что ты думаешь насчёт эмоциональных связей? — рискует спросить Ян, когда дыхание немного приходит в норму, а голос снова становится похож на человеческий. — Хм, — Учёный не спешит с ответом, обмякнув в руках Яна и бездумно выводя пальцем круги у него на груди. — Думаю, я мог бы… пересмотреть концепцию отношений. Если, конечно, ты… — Да, — не раздумывая перебивает Ян, целуя взмокший лоб. — «Да» на всё, что придёт тебе в голову.