The misfortune.

London bridge is falling down

Falling down, falling down

London bridge is falling down

My fair lady.

Санеми всегда думал о ней. — Нии-сан... – шептала девочка, утыкаясь маленьким носиком в его плечо. Плакать ей не хотелось – лишь горькая, задевшая достоинство несправедливость засела слишком глубоко в горле. Тейко почти никогда не плакала. И, даже несмотря на то, что была в их большой семье далеко не старшей – она стойко, достойно принимала всё: поистине обидные, грубые слова, сказанные в её сторону, самые жестокие наказания, придуманные отцом, самые болезненные удары, наносимые тяжёлой рукой. Но Тейко была понимающей. Тейко была невинной, словно агнец, была красивой, словно дорогущая, сделанная на заказ фарфоровая кукла. В сердце Тейко не было места жестокости, не было лицемерия и злословия. Лишь спокойный аромат цветов, лишь мягкая улыбка, крепкие объятия и умеренный ритм её сердечка убаюкивали, побеждая его сомнения, его тревогу, заставляя отбросить волнение и задышать полной грудью. Тейко была его светом. Санеми улыбался ей. Искренне, не натянуто. Он знал – по другому попросту нельзя. — Я убью любого, кто посмеет обидеть тебя, Тейко. Только скажи. Моя родная... Санеми всегда думал о Тейко. И даже сейчас, спустя восемь лет, после того, как многое осталось позади, после того, как многое изменилось – её силуэт часто всплывал в памяти, заставлял его стискивать зубы, шепча под нос самые разные ругательства. Заставлял стирать с щеки не вовремя упавшую скупую слезу, стыдясь, проигрывая. Оставляя себя прикованным, стоящим на коленях дрожащим мальчишкой. Мальчишкой, прикованным к ним. К воспоминаниям. К ней. — Т-твою ж.. Санеми кашляет долго, громко, будто в приступе. Когда выворачивало наизнанку, когда был готов содрать с себя кожу – пришло спасение. Неожиданное. Ненужное. Но оно помогало. Помогало отвлечься от навязчивых, совсем болезненных воспоминаний – и от его поцелуев, саднящих губы, силуэт маленькой девочки рассеивался, оставляя после себя только неприятно горький осадок на душе. Санеми чувствовал себя гадом. — Аники! – воскликнул Генья, несильно ударив кулачком по его ещё некрепкой груди, – Не говори так! Прекрати! Чёрт. — Генья... — Обещай, что ты всегда будешь рядом с нами! Обещаю... Его губы мазнули по острому подбородку, руки отчаянно цеплялись за чужую талию, шепча что-то тихое, совсем неразборчивое. Но Гию не стал бы переспрашивать. Санеми не знал, что значит любовь. Искренняя. Не такая, какой наделяла его мать, не такая, какой проявляла её Тейко или же Суми. А романтичная. Страстная. Ему не знакомо это чувство. К слову, с Гию они никогда не спали. Нет, признаться честно, он пытался – но Гию никогда не позволял заходить слишком далеко. Проводя кончиками холодных пальцев по ровной спине, он зарывался ладонью в копну длинных смоляных волос, прижимаясь ухом к его грудной клетке, вслушиваясь в ровный – не такой, как у него – ритм сердца. А Гию лишь дышал до невозможности громко. — Шиназугава, – шепчет всё же Гию, укладывая руки на его крепкие плечи. — Что? – впервые также тихо, впервые беззлобно отвечает ему Санеми, поднимая голову. Безвозвратно утопая во взгляде синих глаз. — Ты ведь хочешь...да? Хочешь... Грязный, испорченный, недостойный его, Томиоки Гию, подонок. Но Санеми больше не в силах этого отрицать. — Не нужно, – мягко просит его Гию, проводя сухими губами по его шраму. — Это... не то, чего желает твоя душа. Санеми прикусывает губу. Ноющее возбуждение неприятно давит, затмевает, не позволяет думать трезво, заставляет думать только о нём. О Томиоке. Я просто полный идиот... — Лондонский мост падает... Падает, падает... — Лондонский мост? – недоумевает он, — Эта детская песенка? Гию хмурится, поджимая губы. — Она не детская. И Санеми больше ничего не говорит. Лишь слушает его тихое пение. — Лондонский мост? – переспросила Канаэ, а затем вмиг оживилась, — А-а, Лондонский мост! Мы с Шинобу часто пели эту песню. Губы девушки дрогнули в слабой улыбке. — Славные были времена.. – она садится рядом с ним на крыльце. И смолкает. Смотря куда-то сквозь него. — Задание? – переспрашивает Санеми у крупного паренька с чересчур деловым видом. Одно и тоже. — Сложности, – докладывает тот, — В порту. Якудзе снова преградили дорогу. — Этот порт прекрасен, – смеётся Масачика, — Согласись, дружище! Масачика... Неужто смерть настигла и тебя? Томиока вновь особо не разговорчив. Лишь непривычно сильно жмётся к его плечу, дрожит – то-ли замерзая, то-ли чего-то боясь – но сохраняя, поддерживая хрупкое молчание. Санеми вновь всё портит. Он не знает, почему. Не знает: а стоило ли вообще? Но взгляд, словно магнитом, всё тянется к этим гребаным синим глазам. — Что? Голос Томиоки казался совсем уж хриплым. Но Санеми он впервые кажется слишком красивым. — Ты боишься? – спрашивает тихо он. Томиока, кажется, даже фыркает. — Нет, – качает головой он, — Мне не страшно. Просто... предчувствие плохое. Впервые с этим сталкиваюсь. Санеми несколько секунд попросту молчит – и только тихий хруст веток нарушал повисшую над ними тишину. — Лондонский мост падает, падает... – запел Санеми вдруг, слегка улыбаясь, — Падает... И на губах Томиоки впервые виднелась улыбка. Он улыбался. Ему. Ему в ответ. — Лондонский мост падает моя милая леди! Он красивый. Наверное, даже слишком. Санеми его не стоит. — Почему здесь так тихо? – спрашивает Гию, оглядываясь по сторонам. Санеми не знает, что ему сказать. Санеми даже не понял, почему они так быстро дошли. Разве не петляли кругом, обходя громадные контейнеры с грузом? — Я...сам не знаю, Томиока. И он злился. Злился на себя. На якудзу. На Гию. На Гию, который, чёрт возьми, пришёл ему на помощь – но вот кто его просил! Гию, который часто молчал. Гию, который его, похоже, не любил. Гию, который осыпал его шрамы – уродливые и некрасивые – робкими поцелуями. Гию, который терпеливо выносил его сложный характер. Гию, который понимал, который оставлял его одного, если ему было нужно. Быть может, то была обычная привязанность? — Шиназугава! Впервые в ушах звенело так громко. — Шиназугава! – кричит Гию, кажется, подбегая к нему. Людей больше не было. Выстрелов – тоже. Но почему... Всё было так размыто? — Шиназугава... – хнычет Гию, — Слышишь меня?! Прошу! Поднимайся... — Ты не можешь оставить меня! – голос Гию срывается, но он продолжает выдавливать из себя мольбы. — Ты не можешь умереть от этих никчёмных рук! Ты должен жить за тех, кто отдал её за тебя! Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Неужели эти многочисленные раны... Стали его пределом? — Санеми!... Он не может его разглядеть. Он с трудом поднимает руку. Он на ощупь находит чужое лицо, касаясь ладонью щеки. Он улыбается. Улыбается – потому, что скоро всё пройдёт. Улыбается – потому, что больше не будет больно. — Моя жизнь... – в его хрипах с трудом можно расслышать хоть что-то, но он продолжает. Продолжает, ведь так нельзя. Продолжает, ведь Гию – единственный, кому он открылся. Даже если не был им любим. — Она... Одна сплошная неудача... Санеми улыбается, чувствуя, как по собственным щекам скатываются слёзы. — Я...такой слабак...Я... Санеми стискивает зубы в нестерпимой боли, сдерживая рвущийся наружу болезненный стон. Страшно. Холодно. — Не подпускай... Не подпускай Генью к якудзе, Томиока, ладно? Нет... Нет-нет-нет! Почему ты сдаёшься? Почему ты позволяешь себе умереть?! — Санеми! – шепчет Гию, когда его рука окончательно слабеет, — Санеми.... В ответ его впервые встречает звенящая тишина. — Лондонский мост падает... – сквозь слёзы пытается петь Гию, пытаясь не сорваться на крик. В далеке слышится гул полицейских сирен. Кто-то из подчинённых просит его уходить. — Падает, падает...

Лондонский мост падает,

Моя милая леди!