rumor has it

Люди говорят, что Хейзел Хармон безответственная сотрудница. Люди говорят, что в первый же день работы она пролила кофе на годовой отчёт, копию которого у неё попросили распечатать (что абсолютно неправда, отчёт был всего лишь за последние три месяца). Люди говорят, что Хейзел на работу взяли либо через постель, либо из абсолютной жалости. Кто-то добавляет, что в постель она попала тоже из-за жалости. Элизабет Кливз остаётся лишь игнорировать эти слова, иногда иронично фыркая от самых глупых формулировок. Люди говорят, что Элизабет Кливз спит со своей подчинённой. На это возражений не находится, поэтому она попросту старается не встревать в сомнительные диалоги. Многозначительно поднимает брови, когда какая-то стажёрка, ниже её на целую голову и с глазами, как у злобной версии оленёнка Бэмби, пытается подвести разговор к той самой теме, о которой шепчется весь отдел, когда делать в офисе абсолютно нечего. — А правда, что мисс Хармон и Вы?.. Кливз меланхолично мотает головой, делая слишком большой глоток бурды, которую номинально называют кофе, и морщится от горечи. — Если надо спрашивать, значит неправда. Хорошее правило. Хотелось бы, конечно, чтобы люди использовали его чаще, но опыт показывает, что никому не нравится заниматься своей жизнью, когда рядом есть жизнь чужая, куда более интересная и манящая. Элизабет это не трогает, может, заставляет выдохнуть сквозь сжатые зубы раздражённо, но на этом реакция заканчивается. Она привыкла к слухам ещё давно. Маленькая Бетти в средней школе бежала от них отчаянно и старательно, пряталась в длинных рукавах сарафанов и долгих молитвах после еды. Но чем старше становишься, тем больше утомляет бег, и тем легче ты привыкаешь. Вокруг Хейзел слухи ходили куда чаще, чем вокруг неё самой, и стать частью её мира неразрывно означало и принять участие в каждой глупой сплетне. Ходили слухи о том, что Бетти, лучшая на потоке в своей малюсенькой религиозной школе, встречается с той несносной новенькой, что она разорвала все связи с родителями, чтобы сбежать с той девочкой из школы, что Элизабет, ученица вполне престижного университета, снимает однушку на окраине напополам с какой-то работницей «Макдональдса». Кливз не удивляется, когда в коллекцию сплетней добавляется очередная. Потому что дела до того, кто она, а кто Хейзел ей давно нет. Они были школьницами, двумя потерянными девочками, беглянками в чужом городе, сводящими концы с концами, работницами десятков неблагородных работ, коллегами, начальницей и подчинённой, и Элизабет уверена, что впереди их ждёт не меньше ярлыков, обсуждений и слухов. И если есть хоть одна вещь, которой её научили слухи, так это то, что в действительности всё наоборот. Если надо спрашивать, значит это хоть чуточку правда. Никто не любит обсуждать сплетни, за которыми не стоит ни одного доказательства. Поэтому у её истории с Хейзел доказательств куча. Например, оставленный на столе у Элизабет эспрессо, куда в тайне всегда добавляют кучу шоколадного сиропа, чтобы хоть на немного скрасить гадкий вкус. Или то, что они всегда приходят на работу с интервалом в десять минут (который Хармон традиционно проводит, сидя в сквере поблизости, листая ленту твиттера и ожидая, пока Элизабет не зайдёт в здание). Или кочующий между ними ремень и рубашка в полоску. Или то, что прямо сейчас Хейзел сидит на переднем сидении её машины — старой купленной с рук Субару, пропахшей фастфудом и смесью двух разных флаконов духов — и разминает шею, что-то бормоча в ответ на рассказ о рабочем дне. — Ты хочешь сказать, она просто взяла и спросила тебя, спим ли мы? Прямо в лицо? Кливз откидывается спиной на водительское сидение. На парковке перед офисом уже давно ни души, и воздух медленно начинает наполняться тем запахом, который чувствуется только в больших городах ближе к полуночи. — Ну, как минимум очень пыталась сделать именно это. — И что ты сказала? Элизабет пожимает плечами: — Разве мне надо отчитываться о собственных отношениях перед стажёрками? На веснушчатом лице напротив расцветает усмешка: — Она работает в соседнем с тобой кабинете. К тому же, им прекрасно известно, что слушать никто на самом деле не будет — реальность притупляет остроту и снижает уровень сенсации. У Элизабет в подчинении действительно отдел из пары новичков, которые походят скорее на наказание свыше, чем на награду за достойные пять лет работы в компании. Хейзел действительно была одной из этих новичков, и устроилась она на работу около полугода назад, чтобы заниматься хоть чем-то, кроме мелких подработок и регулярных гаражных репетиций со своей гордой группой, в которой участников даже меньше, чем в отделе, которым руководит Кливз. Не было соблазнений на рабочем месте и скандальных приставаний, только разговоры о том, какие бумажки надо заполнить, стаканчики кофе и тихие совместные поездки до одного на двоих дома по вечерам. Ничего больше. С характерным звуком заводится двигатель, но они не сдвигаются с места. — Ей повезло, что она уходит домой как можно раньше, — на лице у Кливз отражается что-то, напоминающее одновременно хитрость и стыд. Так смотрят на своих друзей дети, которые знают, что не сделали ничего хорошего, но внутренне всё равно безумно собой гордятся. Хейзел ловит выражение, повторяет в точности такое же, как контр-ц, контр-в с одного лица на другое: — Или повезло нам. Элизабет ощущает, как к щекам подступает румянец: — Или. Хватит об этом. Потому что в стенах бесконечно серых кабинетов между ними действительно никогда не было ничего большего. Почти ничего, почти никогда.

***

Офис с каждой минутой, прошедшей после шести, пустеет всё стремительнее. В первые полчаса самые преданные работе продолжают сидеть в разных концах кабинета, но со временем сдаются и они — вот уже и две коллеги Элизабет, которые делят с ней душную комнату, начинают собирать вещи и поспешно прощаться. Та лишь рукой машет, перед глазами стоят не чужие лица, а правки и письма. Одно лишь клацанье клавиш собственного компьютера вот-вот доведёт до мигрени. Иногда бывает так, что всего в жизни становится слишком много: давит и отдел, назначенный ей, где все сотрудники понимают ситуацию так же плохо, как и сама Кливз, и жалобы от начальников и начальников начальников, и тысячи Гугл-таблиц и созвонов, где важные тетеньки и дяденьки соревнуются в том, кто из них сможет состроить самое важное лицо (Элизабет иногда и сама принимает участие в соревновании). И новая сотрудница, которой всего лишь по счастливой случайности выпало по совместительству быть её девушкой, абсолютно не облегчает ситуацию. Наверное, всё должно быть наоборот, особенно после того, как обе приложили максимальные усилия, чтобы устроить Хармон в ту же компанию, где работает она сама, — Элизабет во всех красках нахваливала ответственность «старой знакомой», а Хейзел бегала по собеседованиям, наглаживая свою единственную офисную рубашку так, словно собиралась к королеве, не менее того. На что-то большее, чем простая секретарша рассчитывать не приходилось, но для кого-то без образования и опыта работы в хоть сколько-нибудь серьёзных компаниях, того вполне хватало. И, несмотря на всю радость и гордость, что-то в этом ощущалось не так. Забудьте всех, кто жалуется на работу с бывшими, ведь с настоящими всё только хуже. За двадцать восемь лет Элизабет так и не нашла ничего, что убивает любовь и желание легче и безжалостнее, чем рабочие дедлайны, и уже почти два месяца Кливз видит свою девушку рядом ежедневно и всё, что они говорят друг другу — это просьбы принести документы и короткое «понятно» в ответ. Хейзел как музейный экспонат: можно смотреть и стоять рядом, но нельзя трогать и абсолютно точно нельзя пытаться забрать себе, неважно, как сильно хочется. Кливз снимает старые очки с облезшей оправой, пару раз медленно моргает, как будто надеется, что новые данные вот-вот прогрузятся в текстурах, если она ещё разок закроет и откроет глаза. Кстати о Хейзел, где она вообще? Проверять ошибки и печатать копии больше попросту не для кого, офис пустой, молчит её кабинет, вслед за ним стоит оглушающая тишина во всех соседних. Неужели Хармон сейчас просто сидит в одной из пустых комнаток, преданно дожидаясь её уже… час? Полтора часа? Ответ находится быстрее, чем она ожидала, чужая рука опускается на плечо привычной тяжестью, рядом на стол приземляется пластиковый стакан, от которого ещё идёт дым: — Ты знала, что люди, которые работают, не отвлекаясь на еду, сон и другие важные вещи, имеют куда больший шанс того, чтобы умереть как можно быстрее? Кливз отворачивается от компьютера. Рыжие кудри Хейзел к концу дня спутанные и смешно пушатся, как будто она только встала. Выглядит она помятой, но держится так, словно не устала. — Интересная статистика. — Бетти, — голос у Хармон почти поучительный, странно, в их дуэте лекции привыкла читать Элизабет. — Мне кажется, что с тех пор, как я устроилась сюда, мы обе переехали в этот офис. Кливз даже парировать нечем, потому что она невероятно права. — Да, я… мне тоже. — Это из-за меня? — Хейзел снова берёт в руки стаканчик, только что опушенный на стол, делает большой глоток, ждёт, пока сладкий чай попадёт в горло. — Ты показываешь пример усердной работы или что-то типа того? — Нет, я не… Договорить она не успевает, потому что стул на колёсиках легко делает оборот, повинуясь рукам Хейзел, и теперь она смотрит снизу вверх на лицо, в котором мольба и упрёк смешиваются с чем-то ещё непонятным. Хочется включить кондиционер, хотя начало весны в Нью-Йорке выдалось вовсе не жарким. — Знаешь, я готова драться за тебя с кем бы то ни было, и, если для того, чтобы выиграть тебя у работы, мне нужно было бы разбить этот чёртов ноутбук, я бы сделала это, не задумываясь, — короткая попытка Элизабет что-то сказать так и застывает, рассыпаясь в воздухе между ними через секунду, словно и не было, и Хейзел продолжает. — Я скучаю по Бетти. Я скучаю по тому, как она смеётся, по тому, как она целует меня на ночь, по её морщинкам в уголках рта от улыбки, по её голосу, по её взгляду, — и словно в доказательство собственных слов пялится глаза в глаза, не отрываясь ни на секунду, прикованная, загипнотизированная. А потом опирается руками по обе стороны кресла, и опускается вниз, медленно сползает на колени прямо на пол, смотрит оттуда, как пьяная, зачарованно, с собачьей преданностью. — Я скучаю по тому, как она трогает меня. Я скучаю по тому, что остаётся под офисными рубашками. Пожалуйста, — Элизабет тянется к её руке, чтобы поднять скорее, но Хейзел быстро прекращает чужую попытку. — Пожалуйста, мне нужна Бетти. Мне нужна ты. Кливз кажется, что мир вокруг них крутится с невероятной скоростью, а потом сжимается до размеров офисного кабинета и расширяется обратно. Будто сердце за пару секунд успевает прокатиться на американских горках. — Ты не можешь… делать это сейчас, — быстро пытается прочистить горло, заставить собственный голос слушаться. — Не можешь приставать ко мне на работе. Но чужие глаза всё ещё пялятся снизу, выжидающе, почти жалостливо. Элизабет кладёт ладонь на чужую щёку, горячую до жути, и повторяет ещё раз, совсем тихо: — Нет, Хейзел, — строгость изобразить не получается, слоги любимого имени сами собой тянутся приятной мелодией, словно это колыбельная, а не команда. Хармон не изъявляет ни малейшего желания подняться с колен: — Я знаю, что ты думаешь. Что это глупо, и нам нельзя, и что, если нас найдут, будет скандал, — руки падают Элизабет на колени, но прикосновения скорее похожи на попытки утопающей ухватиться за спасательный круг, чем на ласки. — Но я знаю ещё кое-что. Например, что тут больше никого, — она повторяет второй раз, тише, одними губами, как будто это может произвести ещё более сильный эффект. — Никого-никого не осталось. Я только что сказала пока той Джози, которая всегда засиживается до двенадцати. Или то, что камеры работают только в коридорах… А ещё я знаю, что я люблю свою девушку, и что она нужна мне так, блять, сильно. Её лицо должно быть отдельным видом пытки. Карие щенячьи глаза широко открыты, светятся бесконечным доверием, Кливз кажется, что она видит, как те слезятся в уголках от яркого освещения лампы и целого дня, проведённого за компьютером. Губы потресканы и чуть приоткрыты, и Хейзел шепчет тихое «пожалуйста» на выдохе, так, словно она не говорит с Кливз, словно обращается к чему-то божественному, чему-то, что услышит даже в тишине и поймёт без слов. Элизабет всё ещё помнит, как хорошо эти губы целовать, как приятно зарыться руками в распушенные вихры, и как красиво выглядят эти глаза прикрытыми, когда ресницы нетерпеливо подрагивают. Это сильнее её. Этому невозможно не сдаться. И Бетти сдаётся. Рука хватает подбородок, пока она внутренне надеется ничего не поцарапать: движение вышло даже слишком резким, но чего ещё можно было ожидать? Предложение Хармон — глупость и безрассудство, красная тряпка, слишком громкий вызов, попытка дать ей, изголодавшейся до ужаса, всё и сразу, слишком много, чтобы думать, слишком притягательно, чтобы не воспользоваться. Элизабет тянется вниз, чтобы на этот раз встретить тот самый взгляд в опасной близости: — Если кто-то узнает, — чуть сжимает щёки, проходится большим пальцем по скуле, не даёт и шанса спрятаться или возразить, как будто Хейзел такой шанс вообще может быть нужен. — То я самолично тебя оштрафую. Хармон усмехается, звук выходит приглушённым из-за руки, которая немного прикрывает рот: — Ты же в курсе, что у тебя нет на это полномочий? Самое обидное, что даже не врёт. Остаётся радоваться, что та не упомянула, что бюджет в их семье общий, и штраф для Хейзел — гол в свои же ворота. Элизабет закатывает глаза, стараясь не засмеяться. Очень проблематично быть сексуальной, когда в ответ приходится слышать подобное. — Я что-нибудь придумаю, — пальцы спускаются чуть ниже, сдавливают шею. — Штраф ведь не единственный вариант, как поставить тебя на место, хм? Хармон на секунду охает, прикрывая глаза. — Стоит дать женщине в капиталистическом мире хоть капельку власти, и вот она уже пытается отыметь тебя на полу, — всё равно шутит она, хотя голос предательски хриплый от напряжения и возбуждения. Кливз поднимает брови: — Не держи меня за монстра. На полу? — легко мотает головой. — У нас есть такой удобный стол. Поднимайся. Рука оглаживает шею, спускается ещё ниже к воротнику рубашки, тянет не слишком настойчиво (вдвойне обидно рвать одежду на своей любовнице, если эта одежда вполне подходит и тебе), но достаточно убедительно, чтобы её послушались. Хейзел вскакивает на ноги, чуть вздрагивает, оставаясь без ощущения чужих рук, но Бетти следом встаёт со стула, тут же притягивая к себе. Она чувствует её в объятиях, чувствует даже через одежду твердое мускулистое тело, переходящее в мягкие изгибы на груди и бедрах и небольшие складки на животе. Смотрит пару минут, куда нежнее, чем всего несколько секунд назад, поддаётся слабости, аккуратно отводит одну из десятков выбившихся прядок за ухо, а потом целует — требовательно, быстро, глубоко. Не пробует, как что-то неизвестное, скорее смакует вкус любимой сладости на языке. Хейзел хватается за плечи, неловко ерзает, словно пытается найти способы оказаться ещё ближе, безбилетницей пролезть под одежду, а, может, и под кожу, туда, где бьётся сейчас судорожно сердце, как будто не знает, что то уже принадлежит ей целые одиннадцать лет подряд. Старается отвечать, языком вылизывает её язык, тихо скулит. Бетти останавливается, отстраняется аккуратно, кивает, словно не целует собственную девушку, а принимает экзамен у, надо признать, крайне талантливой ученицы: — Ты так хочешь быть умницей для меня, да? Тебе так нравится стараться, чтобы меня порадовать? Рука опять возвращается на шею, одним движением заставляет повернуть голову, освободив ещё больше места для собственных губ, позволяя им рисовать путанные дорожки, словно исследователи, их протоптавшие были пьяны в стельку. Она, как главная и единственная, исследовательница тела Хармон, пьяна уж точно. Хейзел торопливо кивает, рубашка слезает набок, оголяя кусок плеча и ключицы, и Бетти спешит пометить их с каким-то особенным удовольствием хищницы, которой на охоте повезло больше, чем обычно. Конечно, она хочет быть хорошей. Конечно, хочет её порадовать — ближе, скорее, жарче, лучше. Зрачки бегают туда-сюда, не оставляя без внимания ни одного кусочка лица или тела, дыхание неровное, прерывается на бесконечный поток из «да, да, да» и самых разнообразных матов. А затем не хватает сил и на это, когда Хармон оказывается прижата спиной к столу, колено Кливз между её ног, губы на шее на секунду сменяются зубами, а потом языком, маленькая шалость, красный полу-укус полу-засос расцветает на коже, а глаза зажмуриваются на секунду, когда в тишине пустого кабинета с губ срывается первый нуждающийся стон. — Ты издеваешься… Поцелуй под подбородком, за ухом, в ложбинке между ключицами. — Правда? А по-моему, издеваться начала ты, когда припёрлась в мой кабинет и на коленях начала умолять заняться с тобой сексом. Руки расстёгивают первую пуговицу рубашки. Поспешное ерзание и мучительные попытки ощутить, как чёртова коленка надавливает на самое нужное сейчас место. Скрипы стола. Ругательства через зубы. Бетти целует её ещё раз, снова занимает на секунду рот, даёт им обеим перерыв от шуточных переругиваний. Пальцы переплетаются, одной рукой Кливз держит её руку, другой без стеснения лапает за талию, бесстыдно пытаясь опуститься ещё ниже. — Я не виновата, что ты настолько красивая и настолько недоступная в этом своём рабочем костюмчике, — парирует Хейзел, стоит отойти от поцелуя (сразу же пробуждается желание заткнуть её заново). — Ох, мисс Кливз, я подготовила бумаги! Мисс Кливз, может вам принести кофе? Мисс Кливз, я проверила все документы. Знаешь, это такая ерунда… Единственное, что я хочу сказать, когда вижу тебя здесь, — она останавливает тираду лишь на секунду, чтобы свободной рукой начать бороться с чужой рабочей блузой. — Отстаньте уже от своих бумажек и трахните меня, мисс Кливз, я просто прекрасная кандидатура для этой задачи! — выходит громче, чем следовало, но перерыв между поцелуями оказывается недостаточно длинным, чтобы договорить, поэтому остаток фразы тонет в чужих губах, так и не становясь криком. — Я рассмотрю ваше предложение, мисс Хармон, — великодушно обещает Кливз, стараясь применять отточенный навык многозадачности ради крайне важных целей: одновременно огладить руками талию, поцеловать ещё ниже, снять наконец рубашку, которая так неудачно цепляется за яркий браслет на руке. Выдыхает шумно, будто девочка-подросток, которая впервые видит женское тело, и сама удивляется, как за все эти годы её мозг так и не учится привыкать к такому виду, как каждый раз включает сигнал тревоги, и всё внутри сжимается на секунду от какого-то абсолютно животного удовольствия, которое ни одна рациональная мысль так и не смогла бы изменить. За рубашкой отправляется и спортивный топ. Хейзел только дурацки улыбается, перехватывая её взгляд: — Нельзя так пялится на своих коллег, — но на этот раз ответной колкостью её даже не удостаивают. В ответ слышится лишь твердая команда: — Садись, — Элизабет опускает палец на пластиковую поверхность стола, рядом с тем местом, куда только что упали рубашка и лифчик. Хармон слушается, хотя и не сразу, успевает и сама украсть пару поцелуев и спустить чужую блузу с плеч, играючи укусить за шею и получить тихое шипение в ответ, пока терпение у Бетти не заканчивается и чужая рука не надавливает повелительно, вынуждая устроится на краю стола. Под бедрами мнется оставленная рубашка, а Кливз уже тянется дальше, возясь с ремнём штанов. Хейзел великодушно помогает, и с её ног тут же стаскивают брюки, оставляя лишь подобие боксеров. Сил на шутки уже не остаётся, когда поцелуи раз за разом опускаются ещё и ещё: задевают стоящие от холода соски, проходят по животу, заставляют мурашки волнами сходить по коже, разбиваться о чужие губы и подушки пальцев, накатывать снова, опалять желанием, заставлять чувствовать ритм с каждым касанием, одновременно успокаивающий и необходимо-горячий, греющий, так, что кажется: сейчас обожжёт. Но не обжигает, пусть они и останавливаются в опасной близости от этого. Каждое место поцелуя будто пульсирует, пытаясь заявить о своей неоспоримой принадлежности ей одной. У Элизабет горло перехватывает, и каждая секунда — попытка заново научиться дышать, пока она неловко хватается рукой о чужую коленку и прижимается ещё ближе. — Разведи, — опаляет горячим дыханием ухо чужой шёпот. Стоит Хармон послушаться, как аккуратные пальцы пробегают по бедру вверх-вниз, поглаживают, хвалят за хорошее поведение. Такими пальцами надо играть на пианино, а не ласкать других женщин, думается Хейзел. Или и то и другое по очереди, Бетти умеет сочетать в себе множество самых полезных качеств. И сейчас что-то от тяги к музыке в ней остаётся — как будто она пытается сыграть замысловатую мелодию прямо на чужом теле, перебирает ноты и натягивает струны. Ладони ложатся на бедра собственнически, когда Кливз заменяет пальцы на губы, и снова метят везде в хаосе, который понимают лишь они. Близко, но недостаточно. Хорошо, но можно ещё лучше, и Хейзел, чёрт возьми, знает, что можно, совсем немного повиливает бёдрами в нетерпении, но сдвигается лишь немного. Не знает, как много может позволить себе. — Пожалуйста, я… Ты можешь?.. — ей не приходится просить, потому что Бетти слышит, научилась слышать её слишком хорошо, и выполнять всё необходимое тоже научилась. Опускается на колени, медленно, так и не снимая свои узкие брюки. Проводит дорожку языком от пупка до резинки боксеров, игнорирует тихое «сними», доносящееся сверху на грани хныканья. Целует прямо через ткань, давит языком, оставляет мокрое пятно от слюны вперемешку с естественной смазкой. Двигается неспешно, на грани глупого поддразнивания, едва слышно хмыкает, когда ощущает тремор в руках Хейзел, пока та пытается ухватиться за чужие волосы. Знает, сколько им обеим пришлось ждать, и не собирается больше спешить или мяться. Двигается уверенно, сжимает бёдра, пододвигает к себе требовательно, чуть ускоряет язык, целится на поражение, уже зная, что попадёт. И попадает. В ответ слышится вымученный стон, разносящийся по стенам кабинета так, что кажется: сейчас услышат и узнают все, даже если никаких «всех» во всем здании не осталось. Но даже в этой призрачной возможности попасться есть нечто притягающее, что заставляет что-то внутри сжаться одновременно от удовольствия и азарта. Всё же отношения втайне с годами вырабатывают у людей странные кинки. Движения языка становятся быстрее, легче, подводят к самой грани, но не подпускают слишком близко. Хейзел впивается пальцами в край стола, снова ругается, снова умоляет что-то там сделать, хотя уже знает, что раньше времени ничего не получит. Скулит, толкается бёдрами навстречу, быстро-быстро, судорожно, словно сама не осознаёт, что и зачем делает, понимает лишь на уровне животного рефлекса, как сильно надо. Ещё один поцелуй, ещё один пошлый звук в тишине офиса, и Кливз отстраняется. Смотрит снизу почти невинно, как будто не знает, что делает и до чего доводит. — Почему ты остановилась? — вымученно, почти возмущённо пытается жаловаться Хейзел, но голос выходит слишком ослабленным. — Пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся… Хейзел кажется невозможным ждать ни одной лишней секунды, невозможно терпеть, потому что ещё мгновение назад её всю пронизывало удовольствием, и казалось, что всё желанное наконец заслуженно, так близко и правильно, но в следующую секунду на месте теплых губ и языка остаётся лишь нетерпеливая пульсация, и её тело терпеть не может чисто физически, не поддаётся ни на какие уговоры мозга, течёт, трясётся, каждый движением, чуть резким и неестественным, пытается сказать лишь одно, просит, просит, просит. — Подними ногу. И как бы ей не хотелось продолжить, она делает то, что ей говорят. Потому что ни разу в жизни решение доверить себя Бетти не оказывалось решением ложным. С трудом они избавляются и от боксёров, оставляя те валяться где-то вне зоны досягаемости. Хармон на столе уже давно не сидит, только спиной опирается, ищет хоть какое-то равновесие. Стол вещь вообще крайне неудобная, но когда Бетти возвращается к ней и медленно вылизывает заново, но теперь без мешающей ткани, она готова благодарить за любую конструкцию, которая не даёт поддаться трясущимся ногам и упасть на пол. Кливз снова не спешит, хотя по доносящимся сверху звукам, становится вполне понятно, что кое-кто была бы абсолютно не против небольшой спешки сейчас. Ведёт себя так, словно не довела свою девушку так близко к необходимому оргазму, повторяет каждое движение заново, проводит по второму кругу сладкой пытки, на этот раз, надо признать, чуть быстрее, чем до этого. Духота кабинета, вечные изменения темпа и напора, а ещё взгляд, невероятный, обожающий взгляд, смотрящий снизу, пока Бетти продолжает ей отлизывать, раскаляют настолько, что Хейзел кажется: сейчас перегреется и взорвётся. Откидывает голову назад, и абсолютно не пытаясь быть потише стонет в голос, потому что это так невероятно хорошо, так нужно после всего этого времени. Невозможно забыть, что заниматься любовью со своей самой лучшей девушкой — это хорошо. Только она, кажется, забыла, насколько это хорошо, потому что сейчас в голове ни одной мысли (их и в обычных ситуация у Хейзел штуки три), и ей кажется, что тело от мозга вообще отделяется, и её уносит далеко-далеко, пока волна удовольствия не сбивает с ног, к счастью только метафорически, спасибо столу, и она вскрикивает, насаживая себя на язык ещё и ещё, так близко к тому, что ей необходимо. Бетти довольно мычит снизу и выводит ещё парочку хитрых зигзагов, и этого хватает, чтобы она наконец кончила, отпуская себя в чужих руках, хватаясь за светлые пряди и протяжно выстанывая что-то нечленораздельное. Нега оргазма сходит довольно быстро и как-то неловко напоминает, в каком не вдохновляющем месте они находятся. Гудит компьютер, словно пожаловаться пытается на то, как бесцеремонно его только что подвинули куда-то на край стола. Мигает одна из световых панелей на потолке. За окном кричат что-то, ругаются, кажется. А Бетти тянется за ленивым поцелуем, и Хармон искренне не может поверить, что они только что занимались любовью прямо на рабочем месте, и каким-то образом это было настолько хорошо. Хотя, что уж говорить, об их общей способности приспосабливаться даже к самым неудобным обстоятельствам стоило догадаться ещё по тому факту, что девственности они обе лишились в школе-интернате. Бетти поднимается с колен, на ходу жалуясь о том, что устала сидеть и лодыжки затекли, смотрит на неё пару секунд, прежде чем аккуратно поцеловать в висок. — Кому-то пора домой, а? — хочется уснуть прямо на месте, но почему-то кажется, что такой жест оценит мало кто из сотрудников, что придут завтра. Мозг призывает к работе все оставшиеся ресурсы, чтобы Хармон хватило сил прошептать в очередной поцелуй: — А ты? — собственный голос звучит забавно, писклявее, чем обычно. — Не сегодня, — Бетти проводит рукой по волосам, гладит шею, где теперь легко заметить несколько следов собственной несдержанности. — Считай, что за тобой должок, хорошо? — и подмигивает легко, прежде чем взять за руки, помогая вернуть на место брюки и рубашку.

***

Остаток той ночи приносит им самый крепкий сон за последние недели в одних только футболках, потому что сил на то, чтобы надеть домашние штаны, не находится, а следующее утро встречает болью в самых неожиданных местах и горящими щеками каждый раз, когда Кливз приходится смотреть в глаза коллегам. За все полгода работы Хейзел в компании этот раз был единственным, который мог бы заинтересовать какую-нибудь стажёрку, любящую распускать уши. А потому вспоминать о нём всегда мучительно стыдно, будто она никогда не выросла и так и осталась провинившейся старшеклассницей, которая боится остаться после уроков. Но почему-то язык сам поворачивается, когда они с Хейзел сидят в машине, и несмотря на небольшое смущение, есть даже что-то весёлое в том, чтобы говорить об этом сейчас. — Ей повезло, что она уходит домой как можно раньше. — Или повезло нам, — самой Хейзел, кажется, не стыдно ничуть. Как бы Кливз не старалась, пылающие щёки всё равно раскрывают её неловкость: — Или. Хватит об этом. Машина устремляется в темноту улиц, домой. Хармон тянется вперёд, чтобы подключить свой плейлист к динамикам: — Я завтра уволюсь, — сообщает спокойно, потому что никакой это не секрет. Бетти просто кивает. Её саму ждёт повышение и новые непонимающие стажёры, а у группы Хейзел набирается первая сотня тысяч слушателей в «Спотифае», и в директ приходят первые предложения касательно интервью и коллабораций, пускай пока что от онлайн-журналов с сомнительными именами, которые читают лишь парочка поздних зумеров, застрявших в подростковом бунте. Это прогресс, и для кого-то, кто знал, что было в самом начале, прогресс огромный. Хейзел выпустит новый альбом. Элизабет начнёт новый проект. Может после увольнения Хармон сосредотачиваться на работе станет легче. Она больше не будет начальницей в отношениях с подчинённой. Но вряд ли когда-то перестанет быть с Хейзел.