Главное правило: «Не влюбляйся!»...

      Когда это произошло? Когда эти губы, влажные от алкоголя, стали такими манящими? Отвести взгляд было невозможно, ещё более невозможно — не притянуться к ним своими. Почему эти шершавые мужские руки с бесчисленной россыпью шрамов начали возбуждать? Как так оказалось, что от прикосновения к обнажённой плоти этими огрубевшими мозолями на подушечках пальцев становилось так нестерпимо жарко? Хотелось, чтобы эти чёртовы пальцы содрали кожу, залезли внутрь, ещё глубже, проникли к самому эпицентру вулкана.       Хотелось больше. Пусть от пальцев останутся синяки, а от ногтей глубокие царапины. Пусть эти пленительные губы оставят следы по всему телу. Пусть эти жадные, горящие страстью глаза не прекращают оголять душу.       Как это случилось? Почему этот нестерпимый урод стал таким идеальным? Почему в эти проклятые белые кудри хотелось зарыться руками и перебирать между пальцев? Почему хотелось так жадно вдыхать запах чужого пота вперемешку с противным приторным ароматизатором клубники, запечатлеть его на подкорке, дышать лишь им одним? Почему этот невозможно раздражающий голос теперь звучал иначе? Почему от этих стонов срывало крышу как от десяти бутылок алкоголя? Почему от своего имени, недосказанного, полузадушенного хрипом, хотелось сильнее вжаться в чужое тело, слиться с ним воедино, сжать до хруста костей?       Почему они…       Хиджиката открыл глаза. Перед ним стояла одинокая пиала с недопитым сакэ. Картинка давно если не четверилась, то двоилась точно, но сознание все ещё отчаянно держалось на плаву, подкидывая отрывки прошлого. Поморщившись от болезненных воспоминаний, Хиджиката плавным движением повернул голову и сфокусировал зрение на пустующем табурете рядом с ним.       Он так и не пришёл. Хиджиката разочарованно хмыкнул и влил в себя остатки алкоголя. Это и к лучшему. В таком полуобморочном состоянии взять Хиджикату силой не составило бы труда. Будем откровенными — Хиджикату в любом состоянии взять силой не составило бы труда. Да даже силу прикладывать не надо — лишь появись перед глазами это треклятое тело с кучерявой головой на плечах, и Хиджиката сдастся добровольно.       С чего он вообще решил, что он придёт? Они не договаривались встретиться. И вообще, даже если бы и договорились, разве он обязан выполнять его приказы? Кто он такой, чтобы быть послушным песиком и прибегать в ту же секунду, как только Хиджиката вскользь подумает о нем? Из них двоих верной псиной был только замкомандующий Шинсенгуми. Слишком верный, слишком ответственный. Слишком близко принимающий всё к сердцу.       Хиджиката вздрогнул от неожиданной боли в груди — кто-то ожесточенно вгонял в неё нож с целью пробить насквозь. Но игнорировать это не составило никакого труда. Так даже привычнее что ли.       Хиджиката, не выходя из своих мыслей и не поднимая головы, неразборчиво махнул рукой, и хозяин, устало цыкнув, послушно наполнил пиалу.       У их дурацкой игры в кошки-мышки было одно-единственное негласное правило. Лишь одно. И сегодня Хиджиката осознал: он его нарушил. Причём уже давно.       Теперь он просто хотел добровольно отдаться этому зверю на растерзание с поднятым белым флагом в руках.       Но зверь так и не объявился. Значит, разорвать себя придётся самому.       Никто никому ничего не должен. Гинтоки не обязан принимать его совершенно ни к месту идиотские чувства, не обязан помогать ему в этой борьбе против себя, не обязан знать, что Хиджиката так загоняется.       Замкомадующего печально хмыкнул и, опрокинув в себя содержимое пиалы, с глухим стуком поставил ее обратно. Мир перед глазами выплясывал замысловатыми цветастыми пятнами, в голове стоял густой туман и набатом звенела кровь в ушах. Но мысли продолжали роиться и множиться, почкованием отделяясь одна от другой. Их ветки заполняли каждый миллиметр сознания, каждый дюйм рассудка, цепляясь за малейшее упоминание о беловолосом самурае с алыми глазами.       Расслабившись, Хиджиката позволил этим шипастым заразам управлять им, вертеть как вздумается, и они, почувствовав свободу, снова вернулись к болезненным, но таким приятным воспоминаниям.       Хиджиката приложил руку к груди — туда, где сейчас от боли изнывало его сердце, разрываясь от чувств на крошечные части.              Но ведь секс-партнёры никогда не заморачиваются о чувствах друг к другу. В этом нет никакого смысла. Они — свободные взрослые люди, удовлетворили друг друга и разошлись каждый в свою сторону. Они даже не обязаны продолжать общаться после такого.       Но почему-то они продолжали общаться, и этого Хиджиката никак не мог понять. Продолжали днем ругаться при любом удобном случае, вечером отдаваться алкоголю, а ночью — страсти и похоти. И все было бы нормально, пока Хиджиката не понял — в этой войне он проиграл. Игнорировать раздирающие его изнутри чувства больше не было сил.       Хиджиката сжал кулак и громко стукнул им по столешнице, от чего пустая пиала испуганно подпрыгнула и перевернулась.       Он был зол сам на себя. Нельзя было так бездумно следовать инстинктам, он же не животное! Но каждый раз рядом с Гинтоки крышу сносило, вырывало с корнем вместе со сваями так, что потом отстраивать её приходилось несколько последующих дней и бессонных ночей, собирая по кирпичикам, кропотливо, аккуратно. Глупый, напрасный труд — как крышу не укрепляй, как много времени не трать на улучшение, она снова слетит как картонка в первую же секунду их встречи.       Тело ходило из стороны в сторону как на корабле, к горлу накатывала тошнота. Глаза резало контрастными расплывчатыми узорами, и Хиджиката зажмурился. Это стало фатальной ошибкой — тело дезориентировалось, потеряв последнюю опору, и стремительно полетело со стула. Но встретиться с полом ему не дали, как кота крепко схватив за шиворот.       — Оп, поймал.       Хиджиката болезненно скривился. Нож, который так усиленно пробивал себе путь, наконец вонзился в самое сердце и с необычайной жестокостью полоснул несколько раз, разрывая плоть. Хиджиката узнает этот голос даже на смертном одре, ведь хозяин этого голоса… именно он и доведёт его до могилы.       Перекинув безвольную чужую руку через плечо, Гинтоки выволок Хиджикату из бара. Противиться, как и держать лицо, не было сил, поэтому Хиджиката просто плыл по течению, смиренно опустив голову, и наслаждаясь этим дурацким, сладковатым, сводящим с ума запахом.       Непроизвольно расслабившись от привычного дурмана слишком сильно, Хиджиката получил лёгкий шлепок по ребрам и недовольное беззлобное ворчание над ухом.       — Ты хоть ногами сам перебирай, тяжело же.       В ответ Хиджиката лишь мрачно хмыкнул, скривив губы в болезненной гримасе. Он и правда так быстро сдался? Просто смирился, что ничего не может противопоставить этому демону, сожравшему его душу?       Да. Он действительно сдался. И, если уж говорить начистоту, он с самого начала не особо и боролся.       Единственное, что не укладывалось в хмельной голове — неужели Йородзуя настолько хочет переспать с ним? Ему плевать, что Хиджиката даже глаза открытыми держать не может? Настолько безразлично на чужие чувства?       Кое-как дотащив тело Хиджикаты до скамейки, Гинтоки аккуратно его усадил, откинув на спинку. Присев на корточки напротив, он взял Хиджикату за подбородок и медленно повертел его голову, изучая состояние и степень опьянения в свете фонаря.       Кадык нервно дернулся, и, открыв глаза, Хиджиката прохрипел.       — Зачем ты пришёл?       Ни единый мускул не дрогнул на безучастном лице Гинтоки. Чуть склонив голову на бок, он продолжал с научным интересом рассматривать хмельное лицо. Хиджикату начинала раздражать эта игра в угадайку.       — Делай, что хотел, и проваливай.       Выдавливать из себя слова было невозможной пыткой — горло выжигало адским пламенем, в груди разгоралась нестерпимая ярость и всепоглощающая обида. Но Гинтоки как назло молчал. И это молчание било по нервам больнее каких угодно криков и ударов.       Сжав челюсть, Хиджиката дернулся и вырвался из хватки.              — Зачем ты, блять, пришёл?! — Хиджиката случайно встретился с безразличным взглядом алых глаз и в ту же секунду его с головой накрыла неконтролируемая ненависть. — Поиздеваться?! Хочешь снова поиздеваться?! Поиграть со своей верной псинкой?!       Медленно опустив руку на колено, Гинтоки внимательным взглядом наблюдал, как бушующий в груди замкома ураган вырывается на волю, сметая на своём пути все живое. Он неотрывно смотрел ему в глаза, будто стараясь увидеть в них что-то ещё, то самое, что тот так старательно прятал за слоем неконтролируемой ярости. Но Хиджикату этот безразличный взгляд выводил из себя всё сильнее.       — На, полюбуйся, — выпрямившись, насколько это было возможно в его состоянии, Хиджиката вытянул руки в стороны и печально усмехнулся. — Заместитель командующего Шинсенгуми сошёл с ума! Знаешь, кто виноват в этом? — Нахмурив брови, он вытянул вперёд палец и, ткнув им в грудь Гинтоки, ледяным голосом отчеканил. — Ты.       Гинтоки медленно перевёл равнодушный взгляд на палец и поднял глаза обратно. Хиджикату неимоверно это бесило. Голос внутри истошно вопил: «Ударь меня! Смейся! Смейся, ну же! Расскажи всем, какой я неудачник! Не молчи! Почему ты молчишь?!»       Пальцы до треска сжали ткань кимоно и, пару раз встряхнув, притянули Гинтоки ближе.       — Я влюбился в тебя! Я проиграл! Ты доволен собой?!       Оторвав руку от Гинтоки, Хиджиката железной хваткой вцепился в доски скамейки. Тело горело, лёгкие жгло от криков. Подняв взгляд, полный ненависти, Хиджиката встретился со спокойными, как море в штиль, глазами Гинтоки. Не поменявшись в лице ни на миллиметр, он молча наблюдал, как грудь Хиджикаты тяжело вздымается и его потрясывает от накатывающей истерики. Он четко видел, как затуманиваются глаза, как скрипят от злости зубы, как от напряжения белеют костяшки пальцев.       И продолжал молчать. Ни насмешек, ни злорадства, никаких тупых неуместных шуток, ни злобного издевательского смеха — лишь голая тишина.       И в этой тишине Хиджиката слышал только жалость. Гнусную, унизительную жалость. С таким же выражением лица смотрят на человека, которому осталось жить несколько минут.       Хиджиката дико рассмеялся, сострясаясь всем телом. Это не было похоже на смех — скорее на предсмертные хрипы в конвульсиях.       — Значит, совесть замучала? Пришёл пожалеть? — Гинтоки видел, как Хиджиката, закусив губу и раздирая дрожащие пальцы о деревянные доски, сдерживает истерику. От голоса ничего не осталось, и Хиджиката перешёл на шёпот. — Проваливай. Не нужна мне твоя жалость.       И наконец плотину сорвало. Хиджиката поднял голову — из глаз ручьем потекли слезы. Оттолкнув Гинтоки, он заорал ему в лицо охрипшим голосом:       — Убирайся к черту! Видеть тебя больше не хочу!       Тело трясло от немых рыданий. Спрятав лицо в ладонях, Хиджиката облокотился на колени и вжался в плечи всем телом.       Гинтоки молча смотрел на него несколько секунд, и это молчание резало по сердцу сильнее любого меча. Оно проникало глубоко, в самую душу, с лёгкостью разрывая её на лоскуты как ветошь.       Потом Гинтоки громко и тяжело выдохнул, поднялся и, развернувшись, пошёл прочь от скамейки.       Когда его силуэт растворился в ночной мгле и шаги стихли, Хиджиката нервно рассмеялся, сжав волосы в пальцах.       Ну вот и всё. Он разрыдался как полный придурок, потеряв последние остатки достоинства.              Так лучше. Так должно быть лучше. Он все правильно сделал. Он прогнал его. Это было его последнее позорное отступление. Больше такого не повторится. Как только он успокоится, он доберётся до штаба и сделает сэппуку.       Уверенно подняв голову, Хиджиката взглядом впечатался лицом в цветастую желтовато-белую бутылочку с Майорином на этикетке. Сердце замерло. Только что купленный майонез на вытянутой руке держал Гинтоки. Они встретились глазами, и Гинтоки отвернулся.       — Что? Терминал не принимает подарки? — Пробурчал он, избегая прямого взгляда и смущённо почесывая затылок свободной рукой. — А если я потратил на него свои последние 300 йен?       Хиджиката смотрел то на бутылку, то на его лицо. В свете фонаря ему показалось, как лицо Йородзуи покраснело. В горле комом застряли все несказанные слова, в голове царил полнейший хаос.       Гинтоки ничего больше не сказал, лишь сел молча рядом, всучив в чужие руки подарок. Сжав влажными от слез ладонями бутылочку, Хиджиката устало хмыкнул, и лицо озарила бледная улыбка.       И кто ещё первый проиграл?