Опьянённые Луной

Под чёрным бархатом ночи муза оживала, только-только просыпаясь и даря разыгравшейся фантазии и воображению самые неожиданные картины и сценарии. Они гладко складывались в текста, формируя причудливые, своеобразные, и от того и по особенному прекрасные рифмы, плавно ложась на минорные аккорды и ноты. Так рождалось прекрасное... В основном, по ночам, когда в старом доме культуры ни оставалось ни души, когда небольшую репетиционную базу - комнатку, с ковром на полу, рокерскими плакатами на стенах и всю заставленную музыкальными инструментами, окутывал свет старой переливающейся тусклой люстры, и заволакивал томный дым от сотни выкуренных сигарет. Когда новые очерки и сырые заготовки будущих песен были уже воспроизведены, усталость, граничущая с мечтательностью и упадком, давала о себе знать, заставляя наигрывать уже старые, ныне выпущенные в свет произведения. Но уходить не хотелось, что-то держало. Это было странное и незнакомое чувство, иногда время от времени проявляющиеся, и со временем оно зарождалось в меланхоличной душе Глеба всё с новой и новой силой. Пока его тонкие пальцы перебирали бронзовые струны, повторяя аккорды «Черной Луны», это неизвестное ощущение, отнюдь не похожее на вдохновение или очередное явление Музы, разрослось почему-то именно в этот зимний вечер ещё больше, стоило только Вадиму ненадолго отлучиться с ночной репетиции. Долгое ожидание томило Глеба, пока старший брат бегал за сигаретами, вот он и начал наигрывать всякое, вливаясь в эту пучину воспоминаний. Текст для «Черной Луны» он написал в прошлом году, перед самым выпуском нового альбома. Не смотря на спешку, работа удалась, ведь Самойлов-младший неожиданно решил выкатить всё, что творилось у него на тот момент в душе. С тех пор его иногда накрывает какая-то всепоглощающая волна из дикой смеси самых разнообразных чувств, выливающихся в одно большое сладкое и одновременно пугающее ощущение. Что это было - оставалось для Глеба загадкой, но заставляло переосмысливать текст про коварную и лукавую луну всё снова и снова, ища в нём всё новые смыслы и поддексты, которые переселились из потаённых и самых тёмных уголков его фантазий в песню. Иногда это чувство было таким сильным, смесью чего-то сладкого и в то же время отталкивающего, что не помогали даже пять выкуренных подряд сигарет, ущипнуть себя, или облиться холодной водой. И вот, этот момент произошел снова... Как будто окунули с головой в море колючих роз, и они были такие приятные, ароматные, но одновременно кололи шипами, терзая плоть и принося боль... Причём, поначалу эти чувства, возникшие из ниоткуда, казались сперва весьма приятными и даже из любопытства интересными, но потом, стали куда более навязчивыми и раздражающими. Появлялось желание закричать на весь мир, признаваясь в любви всем-всем людям на свете, и обнять брата так крепко, переломов ему все рёбра, выплеснув всё это хоть куда-то, после чего вдруг возникало противоречивое чувство вины и самоотвращения, будто бы сам себя опорочил и облил грязью... Глеб всё никак не мог понять, что это было. И уже ничего не помогало ему отвлечься, кроме одного... Сидя на пуфике, он развернулся спиной к двери, отставив гитару в сторону. Нервно дрожащими пальцами он нащупал на своём кожаном напульснике острый край металлической заклёпки, подставив под него запястье второй руки. Резкое движение - и металлический край заклепки раскромсал нежную кожу, оставляя алеющий разрез. Он был весьма глубокий и кровоточил, чтобы назвать это просто царапиной. Резкая пронзающая боль выдернула Глеба из омута сжирающих мыслей. Он хмыкнул, вдохнув металлический запах свежей ранки, и тут же слизнул с раны кровь, думая, что избавиться абсурдным поступком от навязчивых сумасбродных мыслей - тоже вариант. Ещё бы, ведь один раз он так уже делал, и это помогло - от чего рядом был розовый шрам, уже почти заживший. Увлечённый мазохизмом, Глеб сперва не услышал, как вернулся Вадим, занося в помещение с морозным сквозняком зимнюю прохладу. Младший слегка дёрнулся, когда открылась дверь, и спешно закатал рукав теплого джемпера вниз, скрывая свежий порез. Вадим небрежно бросил куртку в угол под вешалку, желая скорее взяться за гитару, ведь вдохновение его тоже в переполняло сполна в эту ночь. — Эй, Глебушка, о чем задумался? Голос старшего брата заставил Глеба придти в чувство, и сделать вид, что ничего не случилось в его отсутствие. — Да так, ни о чём уже. — Буркнул под нос Глеб. Он мельком взглянул на Вадима, который смотрел на младшего с тёплой улыбкой, а на его чёрных ресницах и волосах еще не успели растаять мелкие блестящие снежинки. Одного лишь взгляда Глебу хватило, чтобы его пробило словно током, и он снова начал сходить с ума. Боль от пореза как рукой сняло, и ничего уже не помогало, хоть застрелись... Что за чёрт, что за бред такой!? Кажется, пришло наконец осознание, на кого это такая реакция. Это будто ураган, сумасшедший и бешеный, рвущийся с неимоверной силой. И в последние дни он накрывал и терзал Глеба каждый вечер и каждую ночь, пока они с Вадимом корпели над своими музыкальными трудами для будущих альбомов. Молча Глеб подошёл к старому окну, и открыл его почти настежь, скрипя деревянными рамами. За окном стояла суровая уральская зима – сквер возле дома культуры утопал в сверкающем в лунном свете снегу, и на улице было безлюдно, тихо и пусто. Любуясь яркими звёздами в чёрном небе, Глеб закурил последнюю сигарету из пачки, и вдыхал вместе с горьким табаком морозный воздух, ненароком занесённый в лёгкие, ожидая, что это отрезвит его не хуже, чем нанесение самому себе увечий. Озадаченный, он делал глубокие затяжки всё снова и снова. Дым обволакивал всё вокруг, ускользал в открытое окно, а вместе с ним уплывало и его взбудораженное сознание. Глеб, скурив уже несколько сигарет, также понуро молчал, пряча лицо, а старший, после вылазки на мороз, наоборот, был приободрённый и общительный. — Я спугнул твое вдохновение? Извини. Вадим подошёл к окну, закурив свои вишнёвые сигареты, от нового и едкого запаха которых младший слегка поморщился. Внезапно он положил подбородок на плечо младшего брата, и быстро чмокнул его в щёку. Самойлов-старший делал так миллионы раз, даже небрежно чмокая в самые губы, но именно сейчас Глеб словил странную эйфорию, но не подал виду, что старший разбудил в нём шторм, и теперь он будто пьяный, качается на его волнах... А так хотелось ответить Вадиму взаимностью... — Хм. Да нет, ты наоборот, можно сказать, его подпитываешь. — Глеб ответил с ухмылкой, в которой читалось лёгкое заигрывание. — Ого, даже так? — Вадим, кажется, был весьма приятно удивлён. — Забыл уже, кто в основном музыку накладывает на мои бредовые тексты? Ты – Вадь! Вадим едва ли заметно смутился, и продолжил поддерживать в младшем брате мотивацию на творчество: — Фи, откуда такая самокритичность, Глебушка? Твои тексты далеко не бредовые. — Да? — младший в очередной раз хмыкнул, то ли на полном серьёзе сомневаясь в своей гениальности, то ли хитро напрашиваясь на взаимный комплимент. Вадим кивнул, выдыхая дым в окно на морозный воздух: — Да. Я даже считаю, что они, чёрт возьми, прекрасны. Глеб повернулся лицом к Вадику, прикуривая от его сигареты. Их лица были так близко, утопая в дыму и лёгком свете зажжённых папирос, но младший не рискнул взглянуть Ваде в глаза, боясь задержаться там слишком надолго, неприлично надолго... Глеб немедленно перевёл свой взор на тёмное морозное небо, и тут выплыла она... Чарующая луна, прекрасная и мрачная Владычица ночи. Любуясь ею, Глеб раскурил очередную сигарету. В эту ночь он курил много. Слишком много. Дым заполнял помещение, тело и разум. Не смотря на открытое окно, становилось душно. Но дело было не в пожирающем кислород ядовитом дыме. Где-то в душах разгорался пожар, прожигая их насквозь. Роняя пепел на подоконник, на миг братья встретились взглядами снова. — Ммм, красиво... Прекрасный вид. — Вадим протянул эту фразу, смотря вовсе не на пейзаж за окном, а младшему брату прямо в глаза. Луна взошла, поднимаясь в небо всё выше, и становясь всё ярче. Зловещая, словно коварная и изнуряющая желанием Лилит, она заставляла вершить запретное, аморальное и неправильное. Она олицетворяла страсть. Невероятной силы, безумную и демоническую страсть. Её холодный магический свет побуждал обнажить все сокровенные мечты и желания, вынуждая на что-то постыдное, и одновременно приятное. Кажется, Глеб понял, под чьим воздействием он творил некоторые текста. Это его внутренние демоны, которые вырывались наружу, но которых он изо всех сил старался удерживать, но больше не мог... И именно сейчас, в эту ночь, он не видел больше повода и смысла их держать на цепи, позволив им наконец вырваться, и сотворить всё, чего так долго жаждал. Иначе, они сожрут его раньше, чем он окончательно сошёл бы с ума. Невзначай Глеб снова взглянул на брата. Лицо Вадима было озарено магическом светом луны, а его тёмные глаза в этом свете блистали ярко и красиво. Свет был слишком холодный и немного пугающий, но Вадик в нём был таким тёплым, родным и близким. Тёплым – нет... Горячим. Чёрные волнистые волосы нежно спускались по его плечам, заставляя Глеба любоваться им, и одновременно ненавидеть себя за это. Глебу казалось, что брат тоже начал его пожирать взглядом, но отнюдь уже не таким озадаченным, а скорее даже озабоченным... Вадим положил руку ему на плечо, и Глеба пробила искра, а тепло разлилось по телу. Младшего бросило в жар, но он не мог и не хотел заставить себя отстраниться и смахнуть с себя руку, под которой он так приятно тлел, сгорая от любви. Слишком долго эта безумная любовь горела в нём, стесняясь выпустить это дикое пламя наружу. Глеб подобное не чувствовал, казалось, никогда. Это больше, чем просто любовь, больше, чем секс и страсть вместе взятые... Он терялся, стоял как вкопанный, уронив сигарету на пол. Он жаждал вцепиться в губы Вадима, сливаясь в бурном грешном поцелуе, наслаждаясь этими мягкими, горячими родными губами. «Не смотри, не смотри, не смотри на него! Нет! Блядь, только не это!» – играло в мыслях Глеба. Но было поздно... Сумасшедшая волна снова накрыла его с головой – чувствами, омерзительно приятными, которым нельзя было противостоять и не поддаваться, а поддавшись, ощущать себя грязным, краснеть и сгорать со стыда. Оставалось только смириться с тем, что должно было уже итак давно проявиться. Глеб корил и презирал себя, чувствовал страх, стыд и позор... За это он ненавидел не только себя но и его – Вадика... За то, что тот вызывал в нем такое сумасшествие, за то, что не мог оторвать от него взора, за то что не мог устоять перед его чарами. Ненавидел и одновременно боготворил, хотел оттолкнуть, но всё же быть ближе... — Глеб... Мягкий голос, с возбуждением вырвавшийся из груди Вадима, ласкал своим тембром и заставлял Самойлова-младшего поддаваться любым безумным действиям... Старший взял Глеба за руку, и тот сморщился от боли, которую источал свежий порез на запястье, и от отвращения за этот грех к самому себе... Вадим положил ладонь младшего брата к себе на шею, и Глеб не мог больше противостоять и сдерживать себя. — Вадь, ты... — Самойлов-младший заикнулся от смущения, но его рука уверенно гладила крепкую шею Вадима, нежно скользя по бархатной мягкой коже, и зарываясь в кучерявые длинные волосы. — Ты такой красивый... Едва Глеб успел закончить неловко сказанную фразу, старший заткнул его чуть дрожащие от волнения губы своим горячим поцелуем. Чувство страсти и странного изнуряющего жара сдавливало всё вокруг груди, заставляя биться сердце часто и с перебоями, пока их языки сплетались... Оказывается, это было безумное блаженство, выпустить своих чертей погулять, и предаться этому грёбанному дурносластию... Настолько блаженное чувство, что губы и всё лицо немело от удовольствия и страстных укусов Вадима, а ноги подкашивались, становясь ватными. Рука Вадима скользила по худощавому торсу Глеба ниже и ниже, пробуждая в нём самые пошлые желания, и заражая своей животной похотью... До случившегося, оба даже допустить мысли не могли, что этот грех окажется столь приятным, а отвращение хоть и никуда не спешило деваться, но его затмили самые невероятные эмоции, которых не могли испытать сполна в своих падших мыслях так, как сейчас проживали наяву. В безумной лунной ночи сливались не только души... Сплетались не только языки, но и тела – прямо на подоконнике, уже обнажённые и сполна разгорячённые, способные в буре одержимости друг другом разнести всю комнату к чёртовой матери...