silence, mer et chaleur

Закрыв глаза, пока ноги омывали холодные приливы волн, появился образ маленького мальчика. Он, словно мотылек, подбегал ко всему, что хотя бы чуть-чуть напоминало теплый, яркий солнечный луч. Отчаянно желая искупаться хотя бы в каком-то тепле, мальчишка совсем не замечал, как угасает сам. Теперь перед ним стоял взрослый, словно отреченный от всего мира, парень. Над горизонтом догорали последние отблески дня: солнце медленно гасло в густой синеватой дымке, растворяясь в надвигающейся ночи. Море отражало это уходящее сияние, колебалось, играло бликами, как будто пыталось удержать свет, но всё равно обречённо отпускало. Ноги давно онемели от холода, будто стали частью камней и ракушек, находящихся на берегу. Но он не отступал. В этом всём было что-то необходимое, что-то, что удерживало его, вынуждало продолжать стоять. Волны набегали и отступали, их ритм убаюкивал, заставлял забываться. И вместе с этим приятным для души шумом, мысли уходили одна за другой. Сначала — более лёгкие, случайные, затем — тревожные, тяжёлые, те, что ещё недавно сжимали грудь до боли. Все они погружались в глубину, исчезали в темных и солёных водах, растворялись в пене, не оставляя даже малейшего следа. Уходили, будто никогда и не существовали. И вот уже в голове становилось всё тише. В этом странном спокойствии он чувствовал, что море забирает себе не только усталость, но и ту тяжесть, которая всегда жила в сердце. Внутри не было ни боли, ни страха, только зыбкая тревожность, но, несмотря на это, в глубине души оставалось место для чего-то нового. Нового и очень теплого. В этот самый миг, когда тишина уже начинала казаться вечной, в неё ворвался лёгкий, звонкий голос: — Лу Гуан! — Чэн Сяоши, почти летел к нему по берегу, радостно, со смехом, будто вечер не имел над ним никакой власти. Шаги были торопливыми, неуклюжими, он даже чуть не поскользнулся на мокром песке, но это лишь вызвало еще больший хохот. Он подбежал ближе, весь сияющий, радостный, точное воплощение всего того, чего так не хватало в этом вечере. Но едва подойдя ближе к неподвижному силуэту, его смех стал тише, а шаги — осторожнее. Как будто прочувствовав тишину, побоялся нарушить её своим громким гоготом. Однако его энергия, да и само присутствие уже меняло все вокруг. Казалось, что даже море стало теплее. — Ты стоишь тут уже… — Наклонив голову набок, Чэн прищурился, будто хотел прикинуть время «на глаз». Быстро осознав, что так расчеты будут идти долго, резко перевёл взгляд на собственные руки, вытянул их перед собой и начал считать на пальцах, шевеля губами и перескакивая с одной руки на другую. Брови то сосредоточенно сходились, создавая морщинку, то тут же расползались. Наконец он вскинул взгляд назад на Лу Гуана и с явной гордостью сообщил: — Около двадцати пяти минут! Представляешь? Двадцать пять! Лу Гуан медленно повернул голову к нему и вдруг на его лице появилась улыбка. Неожиданная, тёплая, слишком настоящая для того, кто обычно старается держать лицо. Она была мягкой, почти неуловимой, но именно это делало её особенной. Чэн Сяоши даже на секунду растерялся. Моргнул, сбился с дыхания и неловко почесал затылок, потому что привык видеть Лу Гуана серьёзным, строгим, иногда даже раздражённым, но точно не таким. — Эй, ну надо же! Море на тебя хорошо влияет, да? — он чуть наклонился к Лу Гуану. — Улыбка, на твоем лице… Так редко её вижу. Тебе нужно почаще улыбаться! Замерев, будто пытаясь оценить, достаточно ли убедительно он звучит, к нему в голову вдруг пришла замечательная идея, от которой не получалось избавиться. С улыбкой до ушей он закинул одну руку другу на плечо, слегка прижав к себе, а другой взъерошил его волосы, так по-простому, словно это было само собой разумеющееся действие. — А во все тридцать два зуба можешь? — добавил Чэн, едва сдерживая смешок. И, не дождавшись ответа, внезапно начал щекотать его по боку, пытаясь «вытянуть» из него улыбку. — Эй! — парень сначала лишь тихо хихикнул, но затем смех сорвался с губ. Громкий и искренний. Он дергался, пытался вывернуться, но Чэн Сяоши с его настойчивостью не давал даже малейшего шанса на то, чтобы выбраться из его крепкой хватки. — Стой! Чэн Сяоши! — смех Лу Гуана звучал почти детски, свободно, и улыбка была во все «тридцать два зуба», как и желал того Чэн Сяоши. Тот довольно откинулся назад, но не убрал руки, будто боялся, что этот смех растворится слишком быстро. И море, словно откликнувшись на их радость, плеснуло ещё ближе и заблестело яркими бликами в сгущающихся сумерках. В этом простом, почти случайном моменте не было ничего грандиозного, но в нём чувствовалось самое главное — тепло, которое уже вряд ли можно было утратить.