Снежное искушение

      Мы приехали в декабре в Сент-Йоханн-ин-Тироль — очаровательный альпийский курорт, расположенный в долине между горными массивами Вильдер-Кайзер и Китцбюэльскими Альпами. Он известен своими семейными трассами, прекрасными видами и уютной атмосферой. Карл арендовал небольшие комнатки в Hotel Wirtshaus Post. Игнац сразу же завалил всю комнату своим ненужным хламьем, которое он очень любил и таскал в любые поездки: сувениры из путешествий, какие-то тряпки, банки, журналы и книги. Он развешал на дверях плакаты, какие-то подвески и прочую оккультную дрянь, а Карл все время бубнил что пространство нужно организовывать потому что это порядок в голове. В целом, курорт с Нойманнами та еще передряга: нудный, душный и пристающий придурок Карл и бешенная пубертатная язва Игнац, который выжирает пол дома и все время засирает нашу с ним комнату грязными тарелками и стаканами. Карл жил в отдельной комнате и все время оттуда воняло благовониями, травами и какими-то мазями. — Кто сожрал мои пельмени? — орет с утра Игнац, ковыряясь в холодильнике. — Опять эта славянская протокольная рожа? Я полусонная прохожу мимо, пытаясь не слушать как он возмущается. Все как всегда. Сам сожрал и ищет виноватых. Карл у нас за главного на кухне. Он готовил очень хорошо: мясо, суп, пироги. Он расписал график дежурств, обложил все тряпками, чистящими средствами, а когда Игнац засирал кухню объедками, бутылками с под пива и фантиками, шлепал его по шее и заставлял отмывать. Я с этого смеялась, а потом получала в постели бой подушкой на пол часа и укусы в разные части тела. Иногда Игнац пропускал свое дежурство и я дежурила за него за 50 рейхсмарок. «Гони на базу бабки.» — говорила я сначала про деньги, а потом про все остальное. А Игнац почти всегда пропускал. Иногда Нойманн младший разбрасывал свое белье: трусы, носки, ботинки по нашей с ним комнате. В итоге это все мне надоело и я выпиздолила Игнаца в коридор с манатками и прочей херью. Мы долго ругались, Карл что-то пыхтел между нами, разнимая. — Господа, господа! Это же не наш метод! Прекратите! — Да хера он раскладывает свое говно везде? Поживи с этой помойной крысой, а потом говори! — Ах ты, славянская вонючая морда! Гори в печах Дахау! — Я щас сама тебе яйца вырву, австрийский ты хуйлан! Убери свой мусор, а то невозможно уже жить в комнате, а потом жалуйся! — Ты на себя посмотри, метр с кепкой в прыжке, блять. Сама насерет и не убирает свою рыганину, а на меня свалила! Игнацу мешает на меня напасть одна рука Карла, у него у груди, мне — выставленная вперед ладонь. — Что за баталии, господа? У нас и так слишком много проблем, чтобы устраивать балаган! Успокойтесь сейчас же! Игнац делает попытку вырваться: — Да пусти ты, мать Тереза! Проломлю череп этой скотской женщине и все. Паршивая лгунья! После всего этого вечерами мы обычно сидели у камина. Мы играли в разные штуки, но этот старый австрийский шпингалет под именем Карл как всегда заводил херь первый: лото, «пять случайных фактов обо мне», прослушивание Шопена, игра «в города». Короче, мрак, и мы с Игнацем ржали над этим предпенсионным хвощем, и он нам выдавал элегантно: — Господа, все эти ваши молодежные пошлости. Культурное времяпровождение очень развивает наше сознание. Иногда, когда мы с Игнацем были в стадии «любовь до гроба», устраивали Карлу «темную»: включали кан-кан на всю громкость и полчаса носились вокруг него. Он тогда сначала смеялся, отмахивался, а потом ссутулился и пытался выйти из комнаты. — Выше руки! Больше жизни, бригадефюрер! — и я прихватывала его под руку, подключая к прыгающим движениям вместе с нами. Игнац из игр по вечерам, конечно, любил поорать караоке, поиграть в бутылку с наваливанием пошлостей. Приносил какие-то странные картонные игры и настолки, облепленные жвачками и слюнявым шоколадом с конфет. Он часто «спаривал» нас с Карлом в своей голове, и когда выбирал действие в бутылке, просил что-то из ряда вон выходящее. Начиналась драка с щекотанием друг друга, обзывательствами и колочениями. И как-то Карл намылился выпроводить нас на променад: предоставил лыжи, одежду и сказал: — Господа, в здором теле-здоровый дух. Предлагаю опробовать лыжный спорт. — Я не за спорт, я за спирт! — хохочет бодрый Игнац, надевая свое пальто. — Как же ты всех задрал со своими выдумками, Карл… — выдохнула я. И Карл действительно всех заебывал. Он поучал, контролировал, учил тактике и стратегии и вечно лип ко мне, поправляя всякие запонки на лыжных креплениях. — Кто последний, тот лох! — Игнац быстро промчал между нами, завалив волной прозрачных снежинок. Карл не любил когда тот ругается на нас, поэтому поморщился и тяжело отправился на своих лыжах вперед, контролируя мои действия. Я неуклюже развернулась, качаясь из стороны в сторону, едва удерживая равновесие, и двинулась за Карлом. Лыжи все время переплетались в ногах, пару раз я не смогла маневрировать и на крутом повороте упала прямо в снег лицом. Карл попытался меня поднять, получил лыжней по голове, но не отступил. Игнац носился по склонам, присаживался и тоже катился кубарем в сугробы, смеялся громко и вставал, снова пробовал. Он вообще был на своей волне, пока мы карабкались в горку и о чем-то болтали с Карлом. После энергичной прогулки, разгоряченные и красные, мы пришли домой и присели возле камина на «свечку». Очередная херня, придуманная Карлом чтобы сплотить нас всех — рассказывать как прошел день. Пока Карл утопал в кухню за заветной свечкой в стаканчике, Игнац проскулил, поправляя волосы: — Господи, можно без этой херни хоть сегодня? — Игнац, дед просто забыл выпить таблетки. Успокойся и подыграй немощному. Ничего тупее «свечки» я не представляла себе, но делать было нечего и мне приходилось говорить всегда одно и тоже: хороший день, вкусная еда и конкурсы интересные. После каждой фразы, по задумке Нойманна старшего, мы должны были хлопать, если мы согласные с чем-либо, а если нет — топать. Вся эта наивность Карла меня раздражала, что я буквально выключалась посреди этой игры. Карл начал первым. — Мне очень нравится наша компания. Наш совместный отдых. Природа чудесная. Еще мне понравилась наша лыжная прогулка и вы, Паулин Нойманн… — Какая природа то? Снегом все завалило, хер что увидишь. И хватит уже виться возле меня, заебал. Игнац всегда шутил, крутился со своим СДВГ вечно, как будто у него в жопе была оса. — Подниматься утром рано — херня, лыжи — то, что нужно. А еще мне нравится наш дом, ну это так, если кому-то интересно. — Конечно. Нам всем это интересно! — Кого ты обманываешь, Карл? Любишь же ты почесать своим языком… — говорю я, фыркнув от смеха. — Я не обманываю. Мне нравится ваша компания, надеюсь мы будет собираться так почаще, господа. Какой же хороший день выдался, ей Богу, друзья! — Надежда умирает последней. — говорю я, прикуривая. — Ты точно вечная, Паулин. — едко подмечает Игнац. — Ты, да я, да мы с тобой. Аминь. Когда уже ужин? Карл с улыбкой дернул головой. — У нас поселился недавно очень хороший сосед. Его жена испекла пирог, который предложила и нам. — Ниче се у нас соседи хлебосольные! Че за соседи? — Игнац откинулся на пуфик и с предвкушением посмотрел на брата. — А так, это господин Гейдрих и его жена. — выразительно улыбнулся Карл, вытянув ноги перед камином. Я икнула и закашлялась, понимая, что вот-вот не сдержусь и тресну эту жирную жижу по голове. Слезы проступили на глазах, а от неожиданности я покрылась мурашками. Неужели Гейдрих оказался здесь? Он вынул мне душу в Берлине так, что там уже ничего не оставалось, и теперь покушается на мой отдых в Тироле. — Это что еще такое? Мы от него еле уехали, а он опять здесь. Жесть какая. Ты еще и пироги от них берешь, я потом тебя лечить не буду, если ты будешь срать дальше чем видишь. — Меня не надо лечить, что вы! Я уже попробовал, все хорошо. Сейчас принесу, мои дорогие. Я, перепуганная, даже не замечала как сигаретка уже почти дотлела. Я соображала как не прогадать в такой ситуации и взять от жизни все. Нахуй мне эти пироги. — Блин, он же радиоактивный теперь! — Игнац заговорчески шепчет мне в ухо. — Та пиздец, всех святых выноси. Теперь только экзорцист поможет. — Нет, тут поможет съехать нахуй. Или защитный костюм от этой ходячей таблицы Менделеева? Я стряхнула пепел и засмеялась. — Он тебя везде достанет. Карл выиграл первое место в душнилах Берлина. Жаль, что нет такого рода войск «Душнилы». Они бы там с шефом спелись. Нойманн старший в белоснежном фартуке приносит на больших тарелках нам поджаренные ароматные треугольники, из которых сочится начинка. Хозяйственно примостив к пуфикам стол, он ставит тарелки вместе с кружками горячего чая перед нашим носом и довольный своей хлопотливостью, выпрямляется: — Попробуйте, не пожалеете. Это лучшее, что я пробовал. Надеюсь, вскоре мы сможем вместе отведать этого угощения с семьей Гейдрих. Игнац подался вперед, сам жаловался, а сожрал первый. Я скривила рот, отбрасывая сигаретку, неприятно поковырялась в тарелке, отставив обратно. Сегодня вечером только чай, потому что собирать себя на туалете я не собираюсь. — Что не кушаете, госпожа? Попробуйте всего кусочек. — Я не люблю такое. Мясо. — Обалдеть, ты вегетарианка? Пошла по стопам великого фюрера? Дошло, наконец, просветление? Дышишь маткой теперь? - ржет Игнац с удивлением. — Я просто не люблю такое. Еще слово и ты переваришь пирог по второму разу. Теперь шеф у меня на крючке. Только от него мне нужны не пироги, а он сам. Желательно, долго, иначе я не выдержу в этом дурдоме. Вечером, покуривая на балконе пока два австрийских олуха играли в какую-то настолку и орали друг на друга, я заметила как Лина куда-то уезжает со своими детьми. Хайдер и Клаус, дети у Гейдриха, были противные: пищали, забрасывали площадку снегом и устраивали шумные истеричные игры типо войнушек. Потом они дрались, мирились, потом опять дрались и опять мирились. Часто они дразнили трехлетнюю длинноволосую сестру Зильку и она рыдала так громко, что слышал весь двор. Иногда у меня от них болела голова и я проклинала все на свете. Но, кажется, сегодня у меня будет хорошее болеутоляющее. Выждав нужный момент, я юркнула обратно в комнату, где поежившись от холода, хлебнула чая, захватила пачку сигарет и переодевшись в комнате в свой фирменный темно синий жакет с баской и брюками, с золотой оторочкой в виде вензелей на концах штанин и манжетах, выдвинулась по нужному адресу в страшном влечении. В сумочку я кинула какой-то желтый альбом с картинками, которые собирал Игнац. Так, предлог из которого я выкручу свое. Когда я подошла к дому, в котором, как говорили, находился Гейдрих, сердце начало бешено стучать. Его окна были слегка подсвечены мягким желтым светом — уютно и одновременно интригующе. Я постучала, и дверь открылась почти сразу. Он стоял там, высокий, строгий, с этим непоколебимым взглядом, который мгновенно растопил меня. — Паулин, — сказал он ровно, но с лёгким удивлением, — что привело вас сюда в такое позднее время? Я улыбнулась, стараясь придать голосу невинный оттенок: — Мне нужна ваша помощь. Я пыталась разобраться с документами, но возникла проблема. Он приподнял бровь, внимательно наблюдая за мной. Я сделала шаг ближе: — Может, вы могли бы посмотреть вместе со мной? Мне просто нужен совет… — слова звучали мягко, почти по-детски, но внутри что-то бешено колотилось. Он сделал паузу, и в комнате повисла лёгкая тишина, лишь треск камина где-то глубоко внутри. Затем он кивнул: — Хорошо. Проходите. Покажите мне, что там за сложность. — Смотрите, — сказала я, наклоняясь к нему так, чтобы альбом оказался прямо перед его лицом, — мне нужна помощь с этими деталями. Он наклонился ближе, глаза сузились от интереса. — Кажется, тут нужна практика на месте. Давайте я вам помогу. — сказал Гейдрих тихо, но твёрдо. Я с улыбкой слегка дотронулась до его руки, чтобы показать следующую страницу, и прижалась к нему чуть ближе: — Я уверена, что вы сможете правильно расставить все акценты. Давайте займемся практикой прямо сейчас. — прошептала я, и воздух в комнате стал горячим. Я отбросила альбом и схватила Гейдриха за ремень брюк, придвинувшись ближе. Я расстегнула ворот своего жакета, обмахиваясь от жары. В комнате было натоплено, Рейнхард, скорее всего был мерзляком и казался еще белее, чем был. Затем игриво расстегнув пуговицу на своих брюках, я стянула их вниз и отбросила вместе с ботинками в угол. Сначала этот двухметровый обаятельный черт ничего не понял и сидел с безразличным лицом, не отвечая на мои заигрывания. Мне пришлось долго уламывать его, касаться, покусывая губы от желания, но он стоял как остолоп и даже не собирался размягчаться и идти на поводу. Тогда я бесцеремонно присела ему на большие коленки, плотно прижавшись грудью. Я взяла его ладонь и положила туда, куда нужно было мне и заметила первую пользу от этой наглой атаки: Гейдрих внезапно встал, держа меня на руках, и понес на кухонный стол. Молча, только дыша. Я присела на стол, раздвинула ноги: — Предупреждаю, если увлечетесь, могу кончить вам в ротик. Зарывшись между моих ног, он задышал мне своим длинным носом прямо на сводящую от желания плоть. Я подавалась ему сама, стоная, закидывая на его широкие плечи ноги. Когда Рейнхард проходился острым языком между влажными складками, меня сводило до дрожи так, что я незаметно от себя сжимала его голову бедрами, а он от такого напряжения останавливался и дергал плечами, сообщая что не будет продолжать. Он оттягивал мне горячую кожу зубами, покусывал, и дразняще отстранялся, проверяя мою реакцию. Я дернулась с недовольством, поерзав своими ногами у Рейнхарда спиной. На столе я развернулась, на дрожащих руках встала к нему задом. Умоляющими глазами я смотрела из-за плеча, подставляясь под его каждое движение. Гейдрих немного помедлил, схватил меня за бедра и резко прижал к себе. Давая почувствовать мне как он возбужден через ткань брюк, он тяжело дышал и прислонялся ко мне, все еще не осмеливаясь войти. — Быстрее… — прошептала я, теряя контроль. Послышался хруст одежды и Гейдрих одним рывком расстегнул ремень, пальцы быстро прошли по пуговицам, и брючная ткань тяжело сползла вниз, обнажая властную силу его тела. Немного подразнив меня, проводя по сокровенному месту головкой, он вошел в меня твердо и уверенно. Лёгкое давление на стенки, которые я сжимаю, медленное продвижение глубже — пленительное, мокрое. Медленно, но настойчиво Рейнхард начал двигаться, фрикции отдавали в каждом нерве, и я почти не могла дышать. Он накрывал мою шею какими-то резкими, похожими на клевок, поцелуями, двигаясь быстрее. Рейнхард положил свои длинные ладони на мои, сплетая пальцы с яростью. Внутри все задрожало, легкий стон вырвался снова, а смех от собственной растерянности смешался с наслаждением. В кухне повисла тишина, прерываемая лишь нашими вздохами и треском камина в комнате. Мне было так приятно, как будто я сгорала: сердце билось где-то в голове, я вся раскраснелась. Тело откликается на его каждое движение, становясь таким разнеженным и податливым, а перед глазами все плывет. Мое дыхание снова стало прерывистым, когда он менял ритм. Покрикивая в моменте, я не могла остановиться — удовольствие полностью захватило, каждый нерв дрожал от ощущения его внутри меня. Я прогибалась, позволяя себе растворяться в моменте. Маленькие провокации: он сжимал мне ягодицы, иногда приподнимал меня, прижимал и кусал. Он заставлял меня стонать чаще своими изысканными издевками. Я слегка отстранилась и перевернулась на спину, раздвинув ноги, открывая себя полностью. Рейнхард молчал, но через движения и взгляд было ясно, что ему это нравится. Он скользнул мне на бедра короткими поцелуями. Почувствовав реакцию, Рейнхард снова вошёл, на этот раз мягко, но настойчиво, каждое движение было точным, выверенным, словно направленным только на то, чтобы разжечь меня до предела. Он скользнул губами по моим ключицам, затем сорвался на грудь: властно втягивал ртом мои соски, кусая и оттягивая. Я задрожала всем телом, стон слился с прерывистым дыханием, а пальцы непроизвольно впились в его руки. Я томно покусывала его плечо в крупных веснушках, подстраиваясь под ритм. Обхватив его ногами, я почувствовала, как всё напряжение в теле сосредотачивается в одном невероятно остром ощущении внизу живота. Взрыв удовольствия прокатился сквозь меня, стон вырвался непроизвольно, дыхание стало прерывистым, а тело дрожало от волн оргазма.

***

Утром я едва открыла глаза. На мне мягкое одеяло, стучащие ходики в углу, забросанный бумагами стол. Ни один предмет здесь не похож на нашу с Игнацем заваленную хламьем комнату. Пахнет чем-то терпким, базиликом и каким-то шипровым парфюмом. Обернувшись, я увидела большую светловолосую фигуру на другой стороне кровати. Он лежал спиной ко мне, плечи чуть приподнимаются от размеренного дыхания. Спит. Нихуя себе, как я здесь оказалась с шефом Гестапо? Я осторожно приподнялась на локтях, примяла одеяло: — Господин… — позвала тихо, почти шёпотом. Он не пошевелился. — Господин… — повторила я чуть громче. Никакой реакции. Его тело оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Я протянула руку, боязливо коснулась плеча, но тут же отдёрнула. Осторожно, словно боялась его разбудить, я коснулась губами мочки его уха — едва заметный поцелуй, но сладкий. Провела кончиком носа по его коже, задержалась, вдохнула его запах. — Райни… — выдохнула я едва слышно ему на кожу. Потом мои поцелуи осторожно соскользнули ниже, к щеке. Сначала один, быстрый, почти невесомый. Затем второй — мягкий, долгий. Я поцеловала его в висок и дернула. — Райни! Он издаёт глухое «м-м» и медленно скидывает мою руку с плеча. — Утро, фройляйн… вы слишком ранняя. И снова отворачивается, не давая ни тепла, ни продолжения. Тогда я иду на пролом, перескакиваю через него и, очутившись в объятьях Рейнхарда, пусть и неосознанных, льну к его веснушчатой груди, трусь об нее щеками. — Чего тебе не спится? Надоедливая. — фыркнул Гейдрих, выталкивая меня на пол. — Райни… Давай снова. Он нахмурился, медленно приподнялся на коленях, держа меня взглядом, но уже не сопротивляясь. Мои руки скользнули по его груди, приподнялись к плечам, а губы снова коснулись его подбородка и щёк — лёгкие, но отчаянно жадные поцелуи. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он реагирует на каждый мой вздох, каждое движение ноги, закинутой на его плечо. Дыхание Гейдриха стало прерывистым, спина напряглась, руки крепче охватили мои бедра. — Ты совсем сошла с ума? — пробормотал он. Я чуть сильнее обвила его ногой, прижимаясь всем телом. Он сжал меня за бёдра сильнее, дернул ближе, и в этот сонный, утренний час всё вокруг исчезло — остались только тепло, дыхание и горячее, медленное, едва сдерживаемое напряжение между нами. — Ты готов? — шепнула я, голос дрожал от нетерпения. Гейдрих молчал, но взгляд сказал всё: готов. Осторожно, почти медленно, он вошёл в меня своим большим, крепким членом. Я задрожала всем телом, пальцы впились в простынь. Он двигался медленно, не торопясь, но каждое движение разжигало меня сильнее. Нога, закинутая на плечо, давала ему идеальный угол, и каждое его касание становилось почти болезненно приятным. Я не могла удержаться — тихо стонала в кровать, прерываясь на короткие вздохи. Я лежу перед ним вся вытянутая, бок скользит по простыне, и я чувствую как он впивается ногтями в мою голень. — Райни… Я обхватила его шею, тянула ближе, шептала ласковые слова, называя по имени, пытаясь вызвать реакцию. Он вздрогнул, чуть отстранился. — Не называй меня так. Мне не нравится. — произнёс Рейнхард тихо, ровно, но с едва заметной стальной ноткой в голосе и ущипнул меня за сосок. Внезапно, с дрожью по всему телу, я почувствовала, как волна удовольствия накрывает меня. Стон сорвался у меня непроизвольно, руки сжали покрывало. Мышцы большого тела Рейнхарда дернулись, тело будто напряглось и мгновенно расслабилось — оргазм был, но он оставался абсолютно сдержанным, без звуков, без эмоциональной отдачи.       Конечно, мне было мало. Нужны были по-настоящему острые впечатления чтобы потом смаковать их раз за разом в секрете, сидя в долбанном Управлении. Я привстала, отправляясь на кухню за одним единственным кусочком льда. Он был найден в холодильнике, забросанным всяким дерьмом неряшливой Лины: банки, куски еды, какие-то обертки, детское питание… Рейнхард меня ждал, сузив свои маленькие глазки, осмотрел мою находку с интересом. — Хочешь попробовать кое-что прохладное? — проговорила я игриво, показывая кубик. Гейдрих не шелохнулся, лицо его оставалось каменным, но напряжение в теле выдавало интерес. Я присела рядом, игриво проводя льдом по своим губам, смотря ему бесстыже в глаза и дотрагиваясь до паха пальцами ноги. Я встала на коленки, разведя его ноги своими и усаживаясь рядом. Поцеловав Рейнхарда, я медленно провела кусочком льда по краям его рта, осторожно касаясь языка. Его руки непроизвольно сжали мои бёдра, прижимая к себе, грудь плотно прижалась к моей. Я медленно опускалась, позволяя льду скользить к нижней части его тела, оставляя холодные следы капель на горячей коже. Его мышцы напрягались, а член снова твердел, но лицо оставалось таким же ледяным. Я ласкала его по всей длине таявшим кусочком льда, останавливаясь на кончике члена, покрывая его влажными поцелуями. Игралась языком по крупным венам, создавая на пульсирующей плоти витиеватые мокрые дорожки, брала в рот полностью с желанием и совершала быстрые движения. Рейхард делал короткие толчки бёдрами, следуя рефлексам, контролируя себя глазами каждый раз. Он хватал меня за волосы и оттягивал, запрокидывая голову назад. Я чувствовала, как мышцы его больших бёдер и ягодиц сжимаются непроизвольно. Дыхание Гейдриха участилось, он тихо промычал что-то невнятное. — Достаточно… Когда он достиг кульминации, обильно кончил мне в рот, отчего лед растаял, оставляя влажный холодок на губах. После паузы его дыхание стало ровнее, руки ослабили хватку, и мы оба лежали рядом, ощущая тепло друг друга. Рейнхард как всегда молчал, лежал, касаясь боком и слегка прижал меня к себе, как будто просто проверял рядом ли я. Он всегда был отчужден и хмур, а мне так хотелось чтобы он был чуточку ласковее… Конечно, Лина, обрюзгшая от третьих родов, уже никуда не годилась. То-то я: миниатюрная, с маленькими ножками, круглым личиком и очень страстной натурой! Выбор очевиден. От собственного достоинства я прижалась к Гейдриху, и потерлась о него боком, чувствуя тепло его кожи. — Поднимайся и иди на кухню. — Поднимайся и иди на кухню? — переспросила я с лёгкой усмешкой. — Ты серьёзно? После того, что было… я бы сказала, что заслужила немного отдыха. — Заслужила? Не спорь со мной. Иди на кухню. Всё остальное можешь себе вообразить. Я подпрыгнула к нему, бесцеремонно уселась сверху, обтирая его живот своим еще горячим местом между ног. — Ну Райни… Может быть, договоримся? Ты мне отлижешь, я тебе еще раз отсосу. Какие мелочи! Вот и обойдемся без завтрака. Гейдрих скинул меня с себя одним хищным движением и жестко заявил: — Без завтрака обходятся в лагере. Здесь порядок. Ты приготовишь и мы поедим. У тебя есть вопросы? Я все предельно точно объяснил. Мне пришлось театрально закатить глаза и пройти на кухню. Черт ногу сломит на этой кухне: мне пришлось хорошо прокачать свои навыки поиска посуды и продуктов. Я совершенно не любила готовить, но чтобы развести Гейдриха на еще один заход, нужно было постараться. Каша на плите подгорала, собиралась убежать, а я носилась по кухне, спотыкаясь на ровном месте. Гейдрих в это время сидел рядом и за этим всем хмуро наблюдал, иногда покачивая головой. Накидываясь на него с поцелуями в губы, я каждый раз ощущала отталкивающий, давящий жест рукой и сухое: — Не отвлекайся. Мне нужно было найти сахар для чая и каши. Хер знает где был это сахар, я полезла в шкафы, потом в кладовку, упала там благополучно на вытянутый футляр черного цвета. Было темно, я пихнула со злобой эту херню, которая больно впилась мне в кожу при падении и внезапно заметила, что внутри футляра была блестящая изящная скрипка из дорогого дерева. Гейдрих не только талантливый трахальщик, но и отличный скрипач. Правда, первая истина была выведена мною, а вторая — его окружением. Я понеслась обратно на кухню, а Гейдрих не понял моего оживления, только лениво поднял глаза из какой-то газеты. — Райни, это твоя скрипка? Мне так хочется чтобы ты сыграл для меня… — я накинулась Рейнхарду на плечи, расцеловывая его в светлые волосы и щеки. — Зачем? — коротко сказал он, не проявляя ни малейшей эмоции. — Как? Талантливый человек талантлив во всем. Ты никогда о таком не слышал? Он дернул плечом, будто отмахивался: — Перестань. Я не слушалась. Наклонилась ближе, коснулась его губ — осторожно, но настойчиво. Его рука поднялась, резко, отталкивающе, почти как щит. — Довольно. — Нет. Пока не согласишься. Зацелую до смерти. — я донимаю Гейдриха лаской. Он отстраняется, вздыхает раздражённо, как человек, привыкший к власти, но совершенно не к чьей-то навязчивой нежности. А я всё ближе, всё теплее, будто вьюсь змейкой — и он вынужден снова поднимать руку, отодвигать меня. — Ты упрямая до безумия. — Зато ты будешь играть. Он наконец резко ставит чашку на стол, шумно встаёт. Несколько секунд смотрит на меня сверху вниз — стальной, раздражённый. А потом коротко кивает: — Хорошо. Только чтобы уже наконец-то ты замолчала. Я хлопаю в ладоши с победой и смеюсь. Уломала. Он молча достал из кладовой футляр, отомкнул защелки. Поднёс скрипку к плечу, пальцы привычно легли на струны, и в комнате повисла тяжёлая тишина ожидания. Он закрыл глаза, и первая нота прорезала воздух. Я подобрала ноги под себя и задержала дыхание, не мигая смотрела на него. Гейдрих стоял передо мной высокий, с ледяным лицом, и в то же время от его игры шло что-то, что невозможно было описать словами. Мелодия была очень трогательная, искусная, а его движения пленительные, талантливые и неспешные. — Довольна? — холодно проговорил он, не отрывая смычка от струн. — Очень. Ты такой талантливый, Райни… Почему я этого раньше не замечала? Я подошла к нему и привстала на цыпочках, едва касаясь губами его прохладной щеки. Он пах чем-то до одури приятным и терпким. Я потянула плечи Рейнхарда на себя чтобы поцеловать. Зацеловывая долгими прикосновениями губ уголки его сладкого рта, я притягивала Гейдриха ближе. Наши губы встретились — сначала мягко и неторопливо, а потом страсть разгорелась мгновенно. Его холодный, ровный рот встретился с моим, маленьким и податливым, смычок остался в стороне, забытый на мгновение. От похвалы Гейдрих поплыл. Обычно он не целовал меня, а если я пыталась изгаляться, то встречала только плотно сжатые зубы, а еще хуже — укус. Сейчас же мой язык легко скользнул в его ротик, и он ответил точным, уверенным движением, сначала холодно, но постепенно включился, реагируя на мою наглость. Рейнхард отложил скрипку на стол. Я чувствовала, как его руки крепче сжимают мою талию, прижимая к себе, а пальцы скользят по спине. Мы припали на стол, ласкаясь друг с другом: то разрывая поцелуй, чтобы подышать, то снова сливаясь. Наши языки переплелись в плотном влажном танце, сменяясь на легкие покусывания губ: оттягивания, посасывания. Гейдрих резко наклонился, губы с силой прижались к моей шее, всасывая кожу. Я вздрогнула, обхватив его ногами и пытаясь удержаться. Губы держались цепко, оставляя яркий, почти жгучий след. Я почувствовала, как кровь приливает к месту засоса, а тепло и лёгкая боль смешиваются с возбуждением. — Нравится? — тихо, почти шепотом, проговорил Рейнхард, не отводя взгляда. Я только тихо простонала, прижимаясь к нему, кося глаза от сильного желания.

***

Я с трудом натянула ботинки, покрутила лыжи в руках и поняла, что не имею ни малейшего понятия, куда их пристёгивать. Я села прямо в снег, морщась от холода, и попыталась наугад подогнать крепления. Ничего не выходило. — Господин… — пробормотала я, растерянно взглянув на него. Гейдрих стоял рядом, выполнял все движения сам. Секунду он молчал, потом тяжело выдохнул. — Непригодна, — бросил он сухо. — Ты не держишь даже элементарную технику. Он наклонился передо мной, быстрым движением поправил мой ботинок. Руки работали точно, отточенно — ни одного лишнего прикосновения, всё только по делу. Я же опрокинулась на его спину, довольная что он решил так поухаживать за мной, и крепко обняла, кусая за бок. — Смотри сюда, — произнёс он ровно. — Пятка здесь. До щелчка. Поняла? — Да, прости, я никогда… — Я догадался, — холодно перебил он. Защёлкнул вторую лыжу, проверил крепление и встал, отряхнув перчатки. — Теперь ты хотя бы не упадёшь сразу. — Райни… — снова произнесла я, с наглой улыбкой прищурилась, испытывая его терпение. — Для тебя я Рейнхард Гейдрих. Или господин. Я сказал ясно: никаких сокращений. — Какая ты злюка, Рейнхард Гейдрих! Боюсь, боюсь. Даже имени ласкового для меня пожалел. Я смеюсь, толкая его в бок и следую за ним. Я смущённо переступила с ноги на ногу, пытаясь сосредоточится. Лыжи разъехались в разные стороны. Гейдрих, не моргнув, подхватил меня за локоть. — Неловкая. Смотри же под ноги. — с раздражением ответил он. Я покраснела, вцепилась в палки. — Я стараюсь, правда. Гейдрих выпрямился, холодный и безупречно собранный, с лёгким презрением во взгляде. — Старайся больше. Мне незачем тебя ловить каждые пять секунд. И, резко повернувшись, он скользнул вперёд по снегу, оставив меня позади. Было очень красиво: заснеженные горы, сине-голубые, острые, а под ногами свежий хрустящий снег. Воздух был морозным, бодрящим, но не ледяным, а от легкого, белого солнца на небе снег немного подтаивал, оставляя темные проталинки. Маленькие домики, с изящными крышами, засыпанными снегом, стояли как в сказке, а люди, которые редко появлялись на улице, ходили медленно-медленно. Иногда можно было увидеть пролетающую мимо птицу, которая садится на сухую ветку и стряхивает сугроб на землю. Гейдрих был уже где-то вдали, совершенно забыв про меня, и мне пришлось постараться чтобы догнать эту белокурую бестию. Я, догоняя его и съезжая с лёгкого склона, резко оказываюсь ближе, тянусь губами к его щеке. — Ну Рейнхард… Гейдрих мгновенно отводит плечо и удерживает равновесие. — Я же сказал, держи дистанцию. — холодно бросает он и отталкивается палками вперёд, оставляя меня снова позади. Я, вся красная от мороза и неуклюжести, улыбаюсь, пытаюсь поймать его взгляд, а Гейдрих сосредоточен на лыжах, проверяет крепления, поправляет перчатку. — Ты действительно такая надоедливая. — бросает он с ледяной усмешкой. Остановившись перед каким-то далеким домиком, я преградила Рейнхарду дорогу и, облизнув губы, снова потянулась к нему: — Ну хоть сейчас? Никто же не видит… Гейдрих смотрит на меня сверху вниз долгим ледяным взглядом. — Ты не понимаешь простых слов. Но я не сдавалась. Если уж Гейдрих когда-то дал себя «уломать», то теперь он от меня никуда не денется. Я наклонилась ближе, вытягивая шею чтобы достать до его лица губами. Я снова коснулась его рта, дерзко покусывая нижнюю губу. Поцелуй был горячий, настойчивый, с попыткой открыть его рот своими губами и протолкнуть туда язык. Но Гейдрих снова остолбенел, застыл, точно замерз на морозе, и у меня не получилось добиться от него ласки. Вечером мы попрощались. Мы стояли у двери: я прижималась к нему, хватая за плечи, целуя его в губы и заводясь по новой. Рейнхард и сам был не против, хотя по привычке отталкивал меня, но в этот раз я хватала его за длинные ладони, играла с пальцами и переплетала их со своими, сжимая и заводя их в самые пылающие части тела. Рейнхард вжал меня в стенку, захватив мою ногу на себя, а наши зубы от этого столкнулись. Он немного приподнял подбородок, давая мне волю испещрить свою тонкую светлую кожу на шее влажными поцелуями. Я ласкала ее языком, покусывала и с силой прижималась губами к его трепещущей сонной артерии под кожей. Между ног снова становилось влажно, но я знала, что мы не закончим это так же ярко. Пальцы Гейдриха нашли пуговички на моем жакете и медленно спускали их с петелек. Он провел мне острым носом под ухом, кусая мочку, затем опустился ниже. Его указательный палец задержался на ямочке между моими ключицами, и от этого лёгкого, но властного касания у меня перехватило дыхание и я с запрокинутой назад головой тихо простонала. Пока Рейнхард жадно искал губами мою грудь, мои руки упрямо скользнули к его поясу. Замешкавшись всего на секунду, я скользнула в брюки рукой, хватая его за член, мокрый от смазки. Двигаясь пальчиками сверху вниз ритмично и упрямо, я останавливалась, сжимая ствол в кулаке, а потом выпуская игриво, лаская прикосновениями головку. От моих движений он выдавал короткие и резкие толчки бедрами, и член плавно скользил в взмокших ладонях, создавая ему нужное трение. Гейдрих смещал ткань жакета своим лицом, требовательно зацеловывая мою грудь, проходясь по ней языком и сжимая в ладонях. Остановившись на затвердевших сосках который раз, он закусывал их с мучительной для меня силой, проводил между зубов и вбирал в рот. Его колкие зубки заставляли покрываться меня мурашками полностью и все быстрее дрочить его член, заходясь в сбивчивом дыхании и хныканье. Внизу живота сводило в крепкий узел все сильнее и сильнее, я терлась спиной об стенку, прижимаясь низом живота к ладони с членом. — Больше… не могу… Надо идти… — со стоном я дернулась я в оргазменных судорогах и почувствовала как ноги подгибаются и приятно немеют. Рейнхард кончил мне в руку, становясь тяжелым и выдыхая мне в ухо. Он задержался на моей ладони внизу, поглаживая ее. Потом он заправил подрагивающий член в штаны, запечатывая мои губы своими крепким поцелуем. Я смеялась ему прямо в рот, вся красная от удовольствия, отталкивала, а потом снова целовала в нос, не зная как от него отстать. Потом сам Гейдрих меня отталкивал, решая, что наконец-то надо проститься, и мы так толкались с поцелуями еще минут пять, пока не оторвались друг от друга, оставляя между губами тонкую ниточку слюны. — Встретимся в Берлине, мой сладкий Райни… — пожала плечами я и собрав сумку с счастливым альбомом, который подарил мне столько удовольствия, хлопнула дверью.

***

Карл с Игнацем злые, как собаки, уже день топчут снег. — Господи, Карл, сколько мы еще будем таскаться по этому снегу? У меня уже нахер отнимаются ноги, я хочу жрать и нормально отдохнуть, наконец. Че за экспедиция по поиску этой шмоньки? Может, она вообще сдохла в сугробе, а мы тут зря мерзнем! Пошли отсюда. Карл, медленно переставляя свои короткие и полные ноги, вглядываясь в каждый подозрительный образ, кричит: — Не говори так про нее! Не говори так! Мы найдем ее, обязательно найдем! О, фройляйн Паулин, где ты, звезда пленительного счастья?! Игнац делает жест «рука-лицо» и плетется дальше. Дома двое австрийских чудил сидели у камина. Карла, кажется задавило такое страшное несчастье: он был какой-то бледный, трясся, а Игнац сидел с безразличной мордой и что-то болтал брату на ухо. Тот охал горько и вытирал лицо от слез. Входная дверь бахнула, Карл тут же схватился с дивана, подбежал вприпрыжку, а Игнац подтянулся вразвалку, чем-то чавкая. — О, возвращение блудного сына. — Игнац демонстративно похлопал в ладоши. — Госпожа! Госпожа, вы нашлись! Какое счастье! Но где же вы пропадали все это время? Я… то есть мы, сошли с ума! — Да, где моталась, Казанова? — Вас вообще ебет? Нормально вообще заваливать вопросами с входа? По-моему, нихера. — повернулась я к братьям лицом с недовольством замечая, что любопытство вещь не всегда полезная. — Да, я ж твой жених, как никак. Я же не виноват что моя невеста — личность проститутской направленности. — Прекрати, брат. Оскорбление чести милой фройляйн низость. — Карл со своими счастливыми глазами шикает на Игнаца. — У подружки была. Еще вопросы, тупые вы валенки? Карл хмыкнул, ходя по комнате в раздумьях: — Подождите-ка, Паулин. Мы приехали сюда три дня назад, какие подружки? Или вы очень легко и быстро находите знакомства? — Да, я ходячая книга знакомств. И подружки тут то шо надо. Метни-ка на стол чего-нибудь, хочу есть. — А чо подружка не покормила? — язвит Игнац, засунув в карманы руки и улыбнувшись. — Вот все тебе надо, блять. Иди лучше помой комнату. — Весь курорт перевернули, думали уже, что тебя забрали. Лучше бы забрали чтобы ты не напоминала мне об уборке. В комнате было жарко и душно, потому что никто из этих благородных кровей не удосужился проветрить. Накурили, навоняли, напердели. Я расстегнула ворот своего жакета, и Игнац, заметив засос, присвистнул: — О-о-о, а вы, госпожа, уже поддатая. У нас в гостях представители сексуальных меньшинств? Вот это поворот. — Иди нахер. — Пиздец, Карл, ты вот нахуй ей сказал про наших соседей? Она никого тут явно больше не знает. Логично.

***

Я стою у РСХА, вспоминаю дурацкого Гейдриха, то, как он меня ласкал и целовал в своем небольшом домике, пока не было Лины. Черт, завтра точно уволюсь!