Когда сердце молчит

Чону с холодным, почти равнодушным выражением лица наблюдал за тем, как его так называемые «друзья» — Ханыль и Сынхен — уже явно вошли в состояние изменённого восприятия. Они сидели развалившись на кроватях, их глаза слегка затуманены, а на лицах застыла глупая, расслабленная улыбка. Они не замечали, что Чону всё ещё стоял рядом, с выражением, который можно было бы назвать чем-то между усталостью и отстранённостью. Он молчал.  Его взгляд был холоден, почти беспощаден, но в нем не было осуждения. Он просто не понимал. Зачем им это? Для чего этот мимолетный кайф, от которого они станут ещё более пустыми, чем были? Они ведь не были глупыми детьми, хотя в этом моменте и напоминали их. Когда-то он был воспитан в жестокой строгости, и эти правила не оставляли места для глупых экспериментов с наркотиками. В семье, где отец всегда окружал его людьми с высокими стандартами и статусом. Он видел только людей, которые чего-то добивались. Друзей таких людей. И здесь, в этой комнате, среди этих людей, которые сели на «свою волну», Чону вдруг понял, как сильно ему не хватает понимания, что эти люди всё ещё пытаются найти свою ценность через наркотики. И как это отчаянно глупо. Чону слегка наклонил голову, ещё раз фиксируя взгляд на их расслабленных, почти безразличных лицах. Ханыль с лёгкостью взял таблетку, улыбнувшись, Сынхен, уже уходя в «галюны», всё время хихикал и что-то бормотал. В этот момент Чону ощутил всё-таки слабое раздражение, которое поднималось внутри него. Это было не что-то яркое, а скорее тяжёлое чувство разочарования. Он так и не смог понять, почему здесь, в этой комнате, эти люди, такие же дети, как и он, так легко разбрасываются своей жизнью. Хотя.. чем сам Чону отличался от них? Сынхен первым заметил взгляд Чону, его раздражённое молчание, и, увидев, что тот не уходит, снова хихикнул, устало откинувшись назад. Он бросил в сторону парня игривое замечание: — Хватит пялиться, Чону, дыру сделаешь во мне! Слова, казалось, не имели особого веса, но как-то отчётливо резали в голове Чону. Эти слова поднимали внутреннюю вату раздражения, которая с каждым моментом становилась всё гуще. Но Чону ничего не ответил. Просто стоял с руками скрещенными на груди, а его взгляд оставался неизменным, холодным и немного усталым. Его мысли блуждали, но он не знал, как реагировать на всё это, особенно на тот момент, когда Ханыль с улыбкой котёнка произнёс, глядя на него: — Слышь, может, тоже хочешь? Чону лишь слабо покачал головой, молча произнесив: — Нет. Простое слово, но оно звучало как нечто более значимое. Ханыль же не сдавался, немного приподняв бровь и насмешливо заговорив: — Почему? Пай мальчик никогда не пробовал взрослую жизнь? — Он улыбнулся как котёнок, который игриво и с лёгким высокомерием предлагал человеку прыгнуть с ним в бездну. Но в этот момент Сынхен вдруг подкинул такую фразу, что Чону почти стиснул зубы. Он опустил руки и сделал шаг в сторону. Даже если бы он не хотел, эти слова просто прозвучали слишком прямо: — Он просто окончательно рассудок не хочет потерять. Эти слова повисли в воздухе, как камень, который рушит спокойное озеро. Чону почувствовал, как его кровь закипает от этого пренебрежительного тока, но он держал себя в руках. Он не хотел ответить. Он не хотел ничего говорить этим людям. Просто посмотрел на Сынхена. Сынхен, похоже, не понял, насколько остро это задело Чону, и продолжал с приоткрытыми глазами, как-то глупо тыкая пальцем в его сторону, добавил: — Кстати, Ханыль.. он же походу галюны словил недавно. Видел бы ты его рожу. От этих слов, от того, что они были такими горькими и правдивыми, Чону почувствовал, как внутри него вспыхивает гнев. Но это был не тот гнев, что обычно накапливался в его груди и сжигал его изнутри. Это был другой, странный, почти дикий гнев — такая сила, которую он никогда не использовал в физическом смысле. С каждым новым словом, с каждым новым взглядом, его внутренний мир наполнялся напряжением, и он чувствовал, как его тело, его руки, как будто бы, сами подчинялись этому новому чувству. Он двинулся вперёд. И в этот момент его тонкие руки, которые казались такими хрупкими и безобидными, внезапно приобрели мощь. Он схватил Сынхена за шиворот белой больничной рубашки, резко встряхивая его, как тряпичную куклу. В глазах Чону пылала ярость, его дыхание становилось быстрее, а грудь тяжело поднималась и опускалась. Всё, что он мог сделать, это сжать губы в стальной улыбке и прошипеть сквозь зубы: — Закрой рот. Словно это было последнее, что он мог сказать, прежде чем его эмоции выйдут из-под контроля. Его темные глаза, полные угрюмого молчания, встречались с глазами Сынхена, и что-то внутри Чону будто взорвалось. Он знал, что тот прочитает его взгляд, но всё равно это было слишком много — Чону не мог понять, почему он так реагирует. Почему это именно сейчас. Почему эта чёртова правда, произнесённая этим мерзавцем, так сильно его потрясла. Он не знал. Это всё сбивало его с толку, как удар по голове. Ему не нужно было даже думать, чтобы почувствовать — Сынхен все понял. Он лишь самодовольно ухмыльнулся и хихикнул, не понимая, что происходит, а может, и не хотел понимать. — Ого, у котёнка оказывается когти есть? Удивительно… — проговорил он, будто он не сидел перед взбешённым парнем, который держал его за грудки, готовый вот-вот стиснуть эти хрупкие косточки до боли. Но Сынхен продолжал смеяться, ещё больше выводя Чону из себя. Ханыль, наконец, обратил внимание на происходящее. Даже под наркотическим туманом он почувствовал перемену в воздухе. Он заметил, как изменился взгляд Чону — этот огонь в глазах, эти эмоции, которые, казалось, разрывают его внутри. Это была буря, что скрывал этот холодный взгляд. Он увидел, как сжимаются руки Чону, как его тело натягивается, как будто готовое к рывку, и без колебаний поднялся, пытаясь вмешаться. Его шаткая фигура не предвещала ничего хорошего. Он встал на колени, едва удерживаясь, и попытался положить свою слабую руку на запястье Чону. — Эй... парни, полегче. — пролепетал он, но под действием наркотиков его слова были слабыми и невнятными, он шатался, едва ли мог стоять. Вдруг его ноги не выдержали, и с громким грохотом он упал с кровати на пол, громко выругавшись. — Ай, блять... голова... Взгляд Чону не дрогнул. Он стоял как каменная скала, не замечая, как Ханыль корчится на полу, пытаясь удержаться от боли. Он не заметил, как Сынхен на всё это просто похихикал, в то время как его взгляд вновь скользил на Чону. Его лицо, как и прежде, было спокойным, но внутренний шторм с каждым новым моментом становился всё сильнее. Он сжал рубашку Сынхена снова, встряхнув его так, что тот чуть не потерял равновесие. — Ублюдок, — хрипло прошептал Чону, будто и сам был удивлён, что такие слова сорвались с его губ. — Не умеешь держать язык за зубами, не так ли? В глазах Сынхена читалась только нескрываемая самодовольная усмешка. Он улыбался, как будто не замечал серьёзности ситуации. Он всё ещё не осознавал, что Чону может вот так, с каждым словом, становиться всё ближе к краю. — Ты какой-то разговорчивый в последнее время, — сказал он с издевкой, как будто играя с огнём, не замечая, что сам становится всё ближе к тому, чтобы сгореть. Он на мгновние прищурился, будто думая, говорить ли то, что собирается. Но если так подумать.. кто в таком состоянии думает? Вот и следующие слова были выкинутые на ветер. — В окружении таких же психов, сразу же становишься куда разговорчивей, м? Последняя капля была ничем не меньшей, чем разрыв. Чону почувствовал, как его кулак сжался с невероятной силой, как его тело сжалось, а кровь запульсировала в висках. В этот момент, кажется, мир замер.  Он был готов ударить. По-настоящему, сильно, без оглядки. Чёрт, он уже собирался сделать это, но как-то в этот момент, в этих мгновениях гнева, все вдруг прервалось. Словно время сжалось в одно единственное мгновение, и тут же дверь распахнулась. Чону резко поднял взгляд. В его поле зрения появился Джонсу. Он стоял в дверях, а взгляд его был не столько ошарашенным, сколько немного растерянным, словно пытаясь понять, что происходит. Его глаза проскользнули по комнате, начиная с Ханыля, который все еще валялся на полу, слабо шевеля руками и мучаясь от боли, переборщив с дозой.  Затем взгляд остановился на Сынхене, который в своём опьянении продолжал глупо улыбаться, словно ничего не происходило. В его глазах была странная тень — Чону понял, что Джонсу сразу распознал состояние своих «друзей». Наркотик. Это было очевидно. Но когда взгляд Джонсу остановился на Чону, его глаза стали более серьёзными. Вначале он не мог понять, что происходит, но затем понял. Чону стоял, и его тело было напряжено до предела. В его взгляде было не только бешенство, но что-то более глубокое — отчаяние, растерянность. Он был как пойманный зверь, который и сам не знал, что с ним происходит. Джонсу вошёл в комнату, не зная, что и думать. В его голове звучал единственный вопрос: Что за хрень здесь происходит? Он вышел всего на пару минут, а вернулся к такой ситуации. Чону уже открыл было рот, готовый что-то сказать, но не успел. Сынхен, как обычно, не мог держать язык за зубами и, еле шевеля языком, сказал: — Ох... милый Чону злится, что сошел с ума. — Он покрутил палец у виска, издавая странный свист губами и, как идиот, снова рассмеялся. Этот смех, эта странная игра, эта насмешка — всё это заставило Чону оттолкнуть его от себя с такой силой, что Сынхен едва не свалился с кровати. Удар оказался настолько неожиданным, что Чону сам чуть не отлетел назад, балансируя на ногах. Но что-то в нём внутри снова взорвалось — чёрные глаза расширились, и всё его тело напряглось. Джонсу, ошеломлённый, наблюдал, как это маленькое создание, казавшееся таким хрупким, теперь испепеляет взглядом все вокруг. Его грудь вздымалась, и в её тяжести ощущалась не только физическая усталость, но и какая-то невыразимая боль, которая вот-вот прорвется. Сынхен так же не замечал, что происходило. Он только усмехался, не понимая, с кем имеет дело. Но этот взгляд Чону, этот свирепый взгляд, его осознание — всё это заставляло Джонсу замереть. Это не был тот парень, с которым он когда-то разговаривал. Это был не тот невидимый, безэмоциональный Чону, который скрывал свою боль за холодной маской. Джонсу шагнул в комнату, с осторожностью. Он говорил тихо, как будто опасаясь, что любое слово может вывести Чону из себя окончательно: — Что случилось? Чону тяжело вздохнул, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь как-то сдержаться. Он смотрел на Сынхена, но его мысли были в другом месте, куда-то далеко. Он не хотел говорить, не хотел делиться этим. Но потом его рука неожиданно двинулась к волосам, как будто в поисках успокоения. Его пальцы зарылись в волосы, сжимая их, что-то нервное и беспокойное в этом движении. Однако, в этот момент его больничная рубашка сдвинулась, обнажив его руку. Джонсу не мог не заметить: по коже Чону были покрыты шрамы — маленькие, старые и свежие, которые рассказывали свою молчаливую историю боли. Их было слишком много. Эти шрамы, как будто не только на коже, но и в его душе, терзали его. Он замер, переведя взгляд от рук Чону к его лицу, от его безмолвного выражения — и понял, что этот парень за всю свою жизнь пережил гораздо больше, чем мог бы представить. Чону, заметив его взгляд, быстро отвёл его, стараясь скрыть своё состояние. Всё это стало слишком очевидным, слишком болезненно. Наконец, он выдохнул: — Знаете... да идите вы нахер. — и, не дождавшись ответа, резко развернулся и вышел из комнаты. Холодный воздух коридора прошелся по его коже, но он даже не почувствовал этого. Его шаги были быстрыми и решительными. Он не хотел больше быть здесь. Не хотел видеть всё это, не хотел больше оставаться среди этих людей, которые заблуждаются и теряют себя в пустых играх. В их мире наркотиков, боли и обмана. Чону ушел, оставив Джонсу одного с грузом, который он не мог разгрузить. Тот груз состоял из двух людей, валяющихся на полу, затуманенных наркотиками и разрушенных внутренних миров. Тишина в комнате была пугающей. *** Чону ворвался в свою палату, словно зверь, сорвавшийся с цепи. Дверь с глухим ударом врезалась в стену, а эхо прокатилось по пустому коридору. Он стоял в середине комнаты, сжимая кулаки до белых костяшек, грудь тяжело вздымалась, дыхание рвалось наружу горячими, неровными выдохами. Внутри всё бурлило. Не просто злость — отвратительное, едкое чувство, которое жгло изнутри, будто яд, впитавшийся в кровь. Он зарычал — тихо, но так, что звук больше напоминал сдавленный крик боли. Это было не просто раздражение. Это был отчаянный протест против того, что он не мог больше отрицать. Правда. Теперь это не просто его внутренние мысли, не тихие слова в голове. Это сказали вслух. Прямо. Без намёков. Он — псих. Не кто-то там, не Ханыль, не пациенты. Он. И пусть Сынхен сказал это под кайфом, пусть это не имело значения… Но ведь в каждой шутке есть доля истины. И эта доля ударила, как нож. Он стиснул зубы, не давая себе сорваться в крик. Воздух вырывался из лёгких с хрипами. Он чувствовал, как внутри будто ломаются какие-то тонкие нити, одна за другой. Руки дрожали. Грудь сжималась. Мир сузился до боли, гнева и глухого стука сердца. Он провёл рукой по волосам — нервно, грубо, сжимая их в кулаке. Тонкие, гибкие пальцы, дрожащие от злости, вцепились в пряди так сильно, что стало больно. Настоящая, физическая боль — странно успокаивала, возвращала в реальность. Но хватка усиливалась. До тех пор, пока боль не стала острой, режущей, а с корней не посыпались маленькие клочки тёмных волос. Он застыв на мгновение, уставился в пол. Голос дрогнул, сорвавшись на хрип: — Чёртовы ублюдки… Звук был низким, почти безжизненным. В нём не было силы — только горечь. Он медленно опустил руку. В пальцах остались несколько волосков, тёмных, тонких — как нити, оборванные вместе с остатками самообладания. — Не прошло и месяца… — прошептал он, губы дрожали. — Не прошло и месяца, как они заставили меня их ненавидеть… и... Фраза оборвалась. Голос просто... исчез. Он не смог договорить. Не смог сказать то, что жгло на кончике языка: и заставили меня сойти с ума. Потому что если сказать это вслух — значит, признать. Признать, что это не просто слова. Что он действительно теряет себя. Что границы между реальностью и безумием трескаются, как стекло под давлением. Он закрыл глаза, опуская голову. Снежный свет из окна падал на его лицо, подчёркивая усталость. Когда-то идеальное, кукольное, словно созданное для холодной красоты, сейчас оно выглядело измученным. Под глазами — тени, губы прикушены до крови, а взгляд… взгляд пустой. В голове мелькнула фраза — чужой голос, мягкий, низкий, знакомый. «Я рядом, Чону.» Эти слова из последнего разговора с Мунджо вспыхнули, как тихое пламя в темноте. От них стало чуть… легче. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы не сорваться. Пока. Он тяжело выдохнул, медленно, словно выпуская яд из лёгких. Плечи дрожали, дыхание всё ещё сбивалось. Чёрт. Почему его слова до сих пор звучат в голове?.. Он хотел перестать думать. Хотел выключить себя, хотя бы на миг. Не чувствовать. Не видеть. Не помнить. И потому, не осознавая, зачем делает это, он сунул руку в карман. Пальцы нащупали знакомую ткань — мягкий, чуть влажный платок. Тот самый. Белоснежный, но с бурым пятном крови в углу, скрывающий маленький кусочек стекла внутри. Он медленно достал его, глядя, как ткань раскрывается, показывая хрупкий, неровный осколок. Тот самый, что когда-то стал его способом почувствовать, что он живой. Пальцы дрожали, но взгляд был холодным, сосредоточенным. И в этой тишине, полной напряжения и шорохов собственного дыхания, он прошептал, почти неслышно: — Хоть боль не врёт. И снова закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картина — кабинет Мунджо, мягкий голос, спокойный, уверенный, чуть хриплый. «Жизнь — это дар. Не ломай себя, Чону.» Но слова эти теперь звучали как эхо в пустоте. Слишком поздно. Слишком больно. Дрожащими от злости руками Чону резко сорвал бинт — тот, что скрывал его грехи, немые следы того, кем он был и есть. Ткань с треском расползлась под пальцами, будто не выдержала всей той ярости, что копилась внутри. Он бросил ее на пол — серый, пропитанный холодом, как сама его душа. Под взглядом — изрезанная кожа, пересеченная тонкими линиями, словно кто-то писал на ней историю боли. Каждый шрам — воспоминание. Каждая рана — напоминание о том, что он всё ещё жив, хоть и не хотел бы этого признавать. Шрамы не заживут. Они останутся навсегда — как метки прошлого, как напоминание о человеке, которого уже нет. О безумце, о себе. Он взял осколок стекла, неровный, дрожащий в его пальцах. Стиснув зубы, медленно провёл им по коже. Красная линия вспыхнула, как ожившая память. Боль пронзила руку, горячая и реальная. Она заставила тело вздрогнуть, но не остановила. Напротив — будто подстегнула. Он делал это снова, снова и снова, будто пытался стереть с себя саму вину, вырезать её из плоти, выжечь всё, что осталось внутри. В какой-то миг, посреди тихого безумия, он услышал голос. Тихий, до дрожи знакомый. Голос, который когда-то значил для него всё. — Я рядом, Чону. Помнишь? Он замер. Рука с осколком застыла в воздухе. Сердце ударило раз, другой — больно, громко. Он поднял взгляд и увидел перед собой Мунджо. Тот стоял совсем близко — такой, каким Чону помнил его: мягкий взгляд, добрые глаза, в которых хотелось утонуть, забыться, исчезнуть от всего. — Мунджо… — едва слышно прошептал он. Но стоило моргнуть — и видение исчезло. Пустота снова обрушилась на него тяжестью, и воздух стал вязким, как туман. Галлюцинация. Он понимал это. Но сердце не хотело верить. Ведь от этой призрачной встречи стало… теплее. И больнее. Он бы всё отдал, чтобы сейчас просто обнять его. Почувствовать запах его кожи, его дыхание у шеи. Нужно было лишь выйти с палаты, и пойти в его кабинет.. но Чону не мог. Не позволял себе слабость. Ведь слабость — это признание поражения. А он слишком долго жил в мире, где побеждают только те, кто не чувствует. Стиснув зубы, он снова поднял стекло. И когда новая кровь заструилась по руке, он не плакал. Он просто дышал — тяжело, рвано, как человек, который давно разучился жить, но всё ещё не умеет умирать. Но хотел умереть. Но как ни странно, он пытался жить ради него. Ради доктора Мунджо.. Несколько порезов уже тонкими дорожками истекали кровью — алой, густой, тёплой. Она стекала по запястью, скользила между пальцев, оставляя на полу белые, мраморные плитки, испещрённые багровыми пятнами, будто художник в отчаянии обмакнул кисть в боль и бросил ею в мир. Рука Чону дрогнула вновь — тянулась к коже, словно сама, по привычке. Осколок стекла в пальцах отражал холодный свет лампы, дрожал от его неровного дыхания. И вдруг — скрип. Тихий, едва уловимый, но в тишине палаты он прозвучал как выстрел. — Чону?.. — голос был робкий, почти шёпот, но для него — громче грома. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась рыжая макушка. Джонсу. Его спокойный, уравновешенный взгляд всегда казался Чону чем-то вроде спасительного якоря, но сейчас — в нём впервые промелькнула растерянность. Он вошёл, и, увидев, что происходит, мгновенно побледнел. На мгновение между ними повисла тишина. Только капли крови, одна за другой, падали на пол, разбиваясь о белизну. — Ты… ты что делаешь?.. — прошептал Джонсу. Его голос дрогнул. Он смотрел на Чону — на изрезанные руки, на стекло, на кровавые пятна. Картина перед ним была страшной, почти нереальной — как сон, от которого невозможно проснуться. Чону поднял взгляд. Его глаза были пустыми, мутными, словно он не понимал, кто перед ним — человек или очередная галлюцинация, очередная игра разума. Он моргнул, медленно, и с трудом выдохнул: — Джонсу? Тот не ответил. Он уже сорвался с места, рывком пересёк комнату. Дверь осталась открытой настежь, ударившись о стену с глухим звуком. Джонсу схватил Чону за запястья, стараясь выбить стекло, но тот сжал его сильнее, будто боялся отпустить единственное, что ещё ощущал — боль. — Отпусти, Чону! Чёрт возьми, отпусти! — голос Джонсу сорвался, в нём прорвалось не просто беспокойство — страх, отчаяние, злость, смешавшиеся в одно. Но Чону лишь смотрел на него. Его губы дрогнули, дыхание стало неровным, а в глазах — пустота. Ни сожаления, ни слёз. Только усталость. Такую, какая бывает у людей, которые слишком долго сражались с самими собой. Джонсу вцепился в его плечи, почти крича: — Ты… ты что творишь, мать твою?!  Посмотри на себя! — голос дрожал, в нём слышался срыв. Он не знал, как помочь, как вырвать его из этой пропасти. Фраза «Посмотри на себя» прозвучала будто выстрел — глухо, резко, пробив тишину и что-то внутри. Эти слова, простые, но наполненные болью, будто пронзили Чону насквозь. В одно мгновение его взгляд ожил, в нём мелькнула искра — не осознание, а ярость. Он резко нахмурился, с силой оттолкнув Джонсу. Тот пошатнулся, не удержался — и на белой ткани его рубашки остались алые следы. Тёплые, влажные, живые. Как будто Чону поделился с ним своей болью — неосознанно, но до глубины, до самой сути. Челюсть Чону дрожала, пальцы сжимались в кулаки. Он выдохнул коротко, тяжело, почти рыча: — Посмотреть на себя? — голос хрипел, срывался, — и кого я увижу, а? Чёртового психа? Джонсу нахмурился, шагнул ближе, не сводя с него взгляда — твёрдого, но в котором сквозила тревога. — О чём ты? Какой псих? Что с тобой, Чону? — он пытался поймать его взгляд, найти в нём хоть крупицу прежнего человека, но видел только шторм — бездонный, опасный, неуправляемый. Чону усмехнулся. Глухо, без радости. Смех сорвался с покусанных губ, больше похожий на сдавленный кашель. На мгновение отвёл глаза — будто собирался с мыслями, будто боролся сам с собой — и снова уставился на Джонсу. — О чём я? — повторил он, уже громче, — Не прикидывайся дураком! Ты прекрасно слышал слова Сынхена! Джонсу растерянно нахмурился. Конечно, он слышал. Помнил каждое слово, даже интонацию, но не придал тому значения. Тогда всё казалось глупой выходкой под наркотой. Он покачал головой, морщась, будто пытаясь отогнать ненужные воспоминания. — И что с того? — выдохнул он, глядя на Чону с болью. — Какая, к чёрту, разница, что он говорил под кайфом? Мгновение — и воздух словно взорвался. Чону, не выдержав, крикнул. — Да потому что это правда, блять! Эхо его голоса отразилось от стен, ударилось в потолок, расплескалось в звенящей тишине. Казалось, даже воздух стал гуще. Джонсу стоял, будто оглушённый. А Чону тяжело дышал, грудь его вздымалась неровно, глаза блестели — не от слёз, а от внутреннего огня, от боли, которую он больше не мог сдерживать. Между ними повисло молчание — плотное, вязкое, будто сама комната не хотела дышать. Где-то на полу медленно стекала кровь, оставляя новые следы — как память о словах, которые уже не вычеркнуть. Чону отводил взгляд, пока Джонсу уставился на него, как будто пытался выведать правду из самой его души — смеётся он или действительно верит в это. В глазах рыжего было что-то настойчивое и мягкое одновременно, словно он не мог принять простого ухода или отказа. — В смысле — правда? — переспросил Чону, голос сухой, едва слышный. Темноволосый резко перевёл на него взгляд, в нём промелькнула раздражённая усталость. — Мне тебе что, за каждую свою фразу отвечать? — выкинул он грубо. — Я даже не хочу об этом говорить… Уходи отсюда. Чону снова опустил глаза; он ждал, когда дверь захлопнется и останется только его холод и шепот стекла. Сердце хлопало в груди, как птица в клетке — то сбивчиво, то ломающе ровно. Джонсу не двинулся. Он просто стоял, будто в нерешительности, но с твердой внутренней линией. — Нет, — коротко сказал он. Чону поднял на него глаза. В них было одновременно вызов и тоска. — Что ты сказал? — пробормотал он. Рыжеволосый сделал шаг вперёд, его тень подвинулась по плитам пола. — Я сказал — нет, — повторил он, голос стал мягче, но в нем слышалась непоколебимость. Чону нахмурился и хмыкнул — смех горький, почти рвущийся наружу. — Ну уж нет, ты как раз-таки уйдёшь, — бросил он, пытаясь вернуть равновесие и казаться сильным. Джонсу пожал плечами, но в его жесте не было отступления. — Хорошо, я уйду. Но сначала… — он не успел договорить: резко двинулся и, не думая о приличиях, схватил Чону за руку, пытаясь вырвать из пальцев осколок стекла. Чону в изумлении задернул брови и сжал лезвие ещё сильнее, как будто боль была единственным якорем, который держал его в реальности. Металл впился в кожу, холод и тепло крови переплелись в одном резком ощущении. — Какого чёрта ты творишь!? — сорвалось с губ Чону, голос стал хриплым от смеси испуга и ярости. Джонсу, не отступая, стиснул руку так, чтобы удержать её, но не причинять ещё больший вред. Его пальцы дрожали, но хватка была настойчива. — Что я творю? — переспросил он, слова звучали ровно, но в них креслялся страх. — Забираю то, что убьёт тебя, если ты продолжишь прямо сейчас! В комнате повисли тяжёлые, рваные вздохи, смешанные с приглушёнными, сорванными фразами: — Отпусти меня! — Отдай эту хрень, слышишь?! Голоса били по стенам, перекатывались эхом, будто сама палата отказывалась быть свидетелем их борьбы. Чону судорожно пытался оттолкнуть Джонсу, сжав зубы, но силы его были на исходе. Джонсу, вцепившись в его руку, тоже не сдавался — стекло скользило между их ладонями, кровь смешивалась, пальцы дрожали. Они оба словно застряли в замкнутом круге — один не хотел быть спасён, другой не мог отпустить. Тем временем по коридору, с головой утонув в мыслях, шла Енджун. Пухлые губы машинально сжимали пластиковую ручку, взгляд скользил по записям в блокноте — чёткие, аккуратные строки, имена пациентов, диагнозы. Она выглядела спокойно, почти рассеянно, как человек, привыкший к рутине больничной тишины. Но шаг, сделанный мимо палаты Чону, стал роковым. Она прошла мимо, даже не взглянув, — дверь была приоткрыта, и изнутри пробивался тусклый свет. И всё же, уже через секунду, её уши уловили что-то странное — резкие звуки, приглушённые крики, отрывистые движения. Енджун замерла. Ручка выскользнула из зубов. Она нахмурилась, медленно повернула голову к открытому проёму, где воздух был тяжёлым, пропитанным чем-то… неправильным. Сделав несколько осторожных шагов, она приблизилась и заглянула внутрь. И в тот миг дыхание застряло в горле. Перед глазами — хаос: Чону, бледный, с безумным блеском в глазах, рука его окровавлена, на полу — пятна, уже впитавшиеся в белизну плиток. Рядом — Джонсу, новенький, тот самый, что обычно держался спокойно, но теперь его лицо было напряжено, ладони в крови, он держал Чону, не давая ему ранить себя сильнее. Запах крови мгновенно ударил в нос — тяжёлый, металлический, настоящий. — О, Боже... — сорвалось с её губ едва слышно. Глаза Енджун расширились от ужаса. Ручка выпала из пальцев, ударилась о пол.  Следом — блокнот. Глухой звук, как точка в этой сцене. Чону и Джонсу одновременно обернулись на шум. Мгновение — и всё будто замерло. Взгляд Енджун метался между ними, между кровью и стеклом, между жизнью и безумием, которое она видела впервые так близко. А Чону, встретившись с её глазами, понял всё сразу. Он попал. И не просто — знатно. Попал туда, откуда уже не отговориться, не спрятаться, не закрыться бинтами и тишиной. Енджун стояла, словно застывшая между двух решений — шаг вперёд или назад.  Сердце стучало где-то в горле, дыхание стало поверхностным. Её пальцы дрожали. В голове мелькали десятки мыслей, но ни одна не складывалась в чёткий план. Она — медсестра. Всего лишь медсестра.  Не врач, не психиатр, не тот, кто привык к подобным сценам. Что делать? Она ощущала, как земля будто уходит из-под ног, как комната перед глазами двоится. И всё же, собрав остатки воли, она резко развернулась и бросилась прочь по коридору. Белые подошвы ударяли по кафелю, звук отдавался эхом. Руки прижимали к груди халат, будто защищая себя от собственной паники. Чону понял сразу — куда она побежала. За подмогой. На лице его мелькнуло раздражение, почти детское. Внутри поднялась волна гнева и бессилия. — Идиотка... — выдохнул он, глухо. А потом резко оттолкнул Джонсу, вложив в движение всю злость, всю растерянность. — Идиот ты хренов! — выкрикнул он, голос сорвался, осип. Джонсу, пошатнувшись, едва удержался на ногах. На его лице — обида, злость, и что-то похожее на отчаяние. — Я?! Ты сам виноват! — крикнул он в ответ, шагнув к нему. Воздух между ними вспыхнул напряжением. Казалось, ещё секунда — и они снова сцепятся, но не успели. Дверь палаты с грохотом распахнулась. В комнату ворвались двое медбратьев — в белых халатах, с сосредоточенными лицами, готовые к худшему. Один из них первым заметил кровь — на полу, на руках, на лице Чону. — Боже, он истекает! — бросил один. Они двинулись к нему быстрым шагом, но Чону резко отступил назад, глаза метались. — Вы… вы что собираетесь делать!? — голос дрожал, переходя на крик. —Отойдите! Он попятился, ударился спиной о тумбочку, стекло в руке дрогнуло, капли крови упали на белоснежный кафель, растекаясь багровыми кругами. — Спокойно, всё хорошо… — произнёс один из санитаров, протягивая руку. Его голос был низким, уверенным, как будто он говорил с дикарем, которого нельзя спугнуть. — Никто тебе не навредит. Но Чону не верил. Глаза его метались, дыхание рвалось, губы дрожали. Он казался загнанным зверем — тем, кто привык биться за каждый вдох. Джонсу стоял рядом, растерянный, с побелевшими костяшками пальцев. Его руки всё ещё были в крови. Он не знал, что сказать. Всё происходило слишком быстро. — Не трогайте его! Он просто… он не хотел! — выкрикнул он, пытаясь заслонить Чону собой. — Отойди, парень! — резко сказал один из медбратьев. — Он истекает кровью! Чону нахмурился, сжимая стекло в руке с отчаянной силой, будто это была его последняя защита от всего мира. Он не поддавался — ни шагу, ни взгляду, ни прикосновению. — Не трогайте меня! — проревел он, голос рвался на крик, горло сжималось, дыхание рвалось. Медбрат, заметив его хватку, насторожился. Его взгляд стал холодным, но в голосе звучала осторожность: — Эй, опусти это. Всё будет нормально, слышишь? Ты в безопасности. Чону нахмурился ещё сильнее, глаза вспыхнули яростью и болью. Эти слова резали его, будто нож: всё будет нормально, ты в безопасности… как будто я псих! — думал он, и внутри закипала ярость. — Вы… вы какого черта говорите со мной, как с психом?! — крик сорвался с его губ, голос хрипел. — Я человек! Хватит! Он метался глазами, бросая вызов пустоте, пытаясь доказать хоть себе, хоть им, что он ещё способен контролировать хоть что-то. Но сам понимал правду — он был на грани, и это знание жгло изнутри. Медбраты переглянулись, тон их тел и взглядов говорили о решении: действовать. Один тихо сказал другому: — Позови ещё кого-то. Он не в себе. Эти слова были как удар в грудь. Чону почувствовал, как мир вокруг сжимается, и глаза его метнулись по комнате, бешено, в поисках пути. Вдруг он рывком прошмыгнул мимо них, но руки двух мужчин схватили его мгновенно, удерживая от побега. — Отпустите! Отпустите меня! Что вы творите?! — крикнул он, дрожа от страха и ярости, тело напряжено, как натянтая струна. Медбрат резко крикнул: — Енджун! Позови ещё кого-то! Енджун, заметив напряжение, кивнула, побежала к выходу, схватив Джонсу за руку и настойчиво потянув к двери. — Пошли, новенький… это… это не для твоих глаз… — её голос дрожал, она сама казалась растерянной. Слова звучали одновременно и к Джонсу, и будто шепотом себе, чтобы удержать контроль над ситуацией. Но Джонсу не поддавался. Он упёрся, плечи распрямлены, глаза — полны решимости. — Я… я никуда не пойду! — сказал он, крепко вцепившись в пол, словно хотея оставить себя в этом моменте, не уйти, не бросить Чону. Енджун подтолкнула его, сердце её билось быстро, разум пытался удержать самообладание. Стараясь придать голосу строгий, но мягкий тон, она сказала: — Тебя всё равно уведут. Лучше уйди сам, так будет лучше. Джонсу вздохнул, медленно двинулся к выходу, последний раз оборачиваясь на Чону. Чону всё ещё рыпался, дрожа, глаза его блестели, губы сжимались. Он пытался вырваться, пытался удержать своё «я» от полного погружения в хаос. Каждое движение было наполнено отчаянным сопротивлением — и одновременно бессилием перед неизбежным. В этом взгляде Джонсу видел и страх, и боль, и призыв о помощи, который Чону не мог произнести словами. И именно это оставило в нём тяжёлый, сдавливающий комок в груди — осознание того, что сейчас, в этот момент, они оба потерялись на границе контроля и безумия. Все же Енджун, собрав остатки решимости, нервно вывела Джонсу из палаты. — Иди к себе, быстро, — приказала она, голос дрожал, но был тверд. Он глубоко вздохнул, словно отпуская тяжесть, и медленно, но послушно отошёл, оставляя позади хаос и кровь. Его плечи напряглись, глаза ещё раз бегло скользнули к палате, но он не стал останавливать шаг. Енджун же почти не думая, рванула вперед — к  помощи. Её шаги гремели по коридору, дыхание стало частым, тяжёлым. Тонкие руки сжимали халат, забывая о ручке и блокноте, оставленных на полу — они уже не имели значения, пока где-то впереди происходило нечто, требующее немедленного вмешательства. Забежав в небольшой кабинет, она схватила первого попавшегося медбрата, нерешительно и сбивчиво объясняя, что произошло. Слова вырывались из неё короткими фразами, спотыкаясь друг о друга. Медбрат нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным. — Понял. Пошли! — сказал он и рванул вслед за ней, подхватив её руку и ускоряя шаг. По коридору в это время шел Мунджо, не подозревая о хаосе, который творился в палате Чону. Он был погружён в свои мысли, спокойный и обычный, пока не заметил движение впереди: Енджун, почти летящая по коридору, и медбрат, рвущийся к неизвестной цели. Енджун промчалась мимо него, но внезапно резко остановилась, чуть не теряя равновесие. Её глаза были широко раскрыты, руки дрожали, дыхание прерывистое. — Чону… Чону… он… — проговорила она, слова срывались и путались, словно сама она пыталась осмыслить происходящее. Мунджо нахмурился, услышав имя. Его сердце сжалось, внутренний голос шепнул тревогу. — Что случилось? — спросил он, шаги замедлились, глаза не отрывались от Енджун. Но она не остановилась. Не ответила. Только снова бросилась вперёд, догоняя медбрата, весь её страх и решимость были сосредоточены на одном: успеть, помочь, спасти. Мунджо замер на мгновение, но инстинкт не позволил ему стоять на месте. Он шагнул вперёд, и постепенно его шаг ускорился. Сердце стучало сильнее, дыхание стало ровнее, но напряжение в груди нарастало с каждой секундой. Тревожные мысли сжимали грудь Мунджо, будто кто-то непрерывно вбивал в неё гвозди. Каждое мгновение рождало новые картины ужаса, новые «что если…».  Сердце забилось чаще, ноги сами ускорили шаг, и вот уже он бежал, словно гнался за воздухом, который мог вырваться из его легких. Он ускорился ещё больше, замечая, как медбрат и Енджун вбегают в палату. И вдруг звук крика Чону прорезал коридор как удар молота — резкий, рваный, отчаянный. Халат развевался за спиной, волосы подпрыгивали при каждом шаге, дыхание стало рваным, но Мунджо не останавливался. Всё вокруг слилось в один ритм — крики, бег, страх. Он влетел в палату, и взгляд сразу схватил хаос: Белый пол был покрыт темными пятнами крови, капли блестели под ярким светом лампы. Чону стоял в центре комнаты, рука сжимала осколок стекла, тонкие пальцы были покрыты красной плёнкой. Его грудь вздымалась, плечи были напряжены, глаза блестели от смеси ярости, страха и боли. Он метался, пытаясь вырваться, будто каждая клетка его тела кричала: не трогайте меня! Мунджо мгновенно оценил обстановку. Медбраты крепко держали Чону за руки и плечи, боясь, что тот поранит себя ещё сильнее, но действовали осторожно, словно боясь спугнуть зверя. — Чону, Чону… посмотри на меня, — произнёс Мунджо тихо, но твёрдо. Голос — знакомый, мягкий, но настойчивый — прорвался сквозь хаос. Чону замер, его дергания затихли, взгляд цепко зацепился за Мунджо. Он рванул к нему, но руки медбратов не позволили приблизиться. — Доктор Мунджо! Скажите, пусть отпустят меня! Я не псих! Я нормальный! — выдохнул Чону, голос дрожал от отчаяния и ярости. Мунджо нахмурился, губы сжались. Он не мог приказать их отпустить, не мог, хотя сердце рвалось к нему. Он наклонился ближе, взял тонкую руку Чону, покрытую тонкой плёнкой крови, и мягко провёл пальцами по коже. Тепло рук Мунджо было неожиданным, успокаивающим. Чону вздрогнул, но не вырвался. — Чону… успокойся. Всё хорошо. Я рядом, — тихо сказал Мунджо, глядя прямо в глаза парню. — Ты в безопасности. Никто не навредит тебе. Чону глубоко вдохнул, плечи дрожали, глаза блестели от слёз, но он замер, впервые позволив кому-то приблизиться. — Но я… я не хочу, чтобы кто-то трогал меня… — пробормотал Чону, почти шёпотом, слова срывались, но голос стал мягче. — Я знаю, — ответил Мунджо, продолжая осторожно держать руку Чону. — Но так нужно, поверь мне. Скоро тебя отпустят, не волнуйся. Я прослежу за тем, что бы тебя больше никто не трогал, хорошо?  Медбраты, видя, что Чону постепенно успокаивается, немного ослабили хватку. Атмосфера в палате всё ещё была напряжённой, но теперь в ней появился проблеск надежды. — Давайте аккуратно уберём стекло и обработаем рану, — тихо сказал медбрат, глядя на Мунджо. Не успел Мунджо произнести хоть слово, как Чону нахмурился, глаза вспыхнули огнём ярости и отчаянья. Его тело напряглось, как струна, каждая мышца готова была к рывку. Стекло в руках — холодное, острое, но настоящее — было его якорем. Якобы спасением. Мгновением, когда физическая боль заглушает ту, что внутри. И мысль, что кто-то может отобрать его, вызывала в нём бурю эмоций. Он резко дернулся, кулак сжимал стекло с отчаянной силой, пальцы побелели. Кровь медленно стекала по его тонкой коже, смешиваясь с дрожью, которая пробегала по всему телу. — Нет! Хрен вы там заберёте у меня его! — вырвалось из него, голос хриплый, почти звериный. — Это моё! Я не отдам! Мунджо замер, сердце ёкнуло. Он понимал, что любая резкая попытка схватить стекло может вызвать новую волну отчаянного сопротивления. — Чону… послушай меня… — начал он тихо, голос мягкий, как теплый свет в темной комнате. — Я не хочу забрать у тебя что-то важное… Я хочу, чтобы ты остался жив… Чону отдернул руку, взгляд блестел от слёз и ярости. — Блять, хватит! Вы все только мешаете! Я справлюсь сам! — почти кричал он, грудь вздымалась рвано, дыхание прерывистое. Мунджо аккуратно опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне глаз Чону. Он протянул свободную руку, пальцы дрожали, но не от страха, а от напряжения и желания удержать парня: — Смотри на меня, Чону. Смотри на меня и дыши. Я здесь. Ты не один. Чону на мгновение замер. Лезвие дрогнуло в руке, но он всё ещё держался. — Это… не поможет! Ничего не поможет! — шептал он сквозь зубы, голос почти ломался. — Я знаю, что боль кажется невыносимой… — Мунджо осторожно провёл рукой по его плечу, мягко, не касаясь осколка. — Но этот путь не спасёт тебя. Ты важен. Ты нужен себе. Я рядом, и никто не даст тебе погибнуть. Взгляд Чону метался, вся его сущность боролась между доверием и паникой. Он стиснул зубы, пальцы дрожали, кровь медленно стекала по ладони, но сердце начинало реагировать на спокойствие Мунджо, на его уверенность, на мягкий, но непоколебимый тон. — Только.. только попробуйте забрать! — прорычал Чону, но тут медбрат, заметив, что ситуация может выйти из-под контроля, тихо сказал Енджун: — Пора. Успокоительное… иначе он ранит себя. Енджун кивнула, Мунджо посмотрел на неё, губы сжались. Он знал, что хочет помочь Чону, но физическая опасность была слишком велика. Мунджо глубоко вздохнул и кивнул медбрату. — Делайте аккуратно. Один из медбратьев уже был готов, шприц с мягким седативным средством наготове. Медленно, чтобы не спугнуть Чону, они приблизились. — Чону… я рядом, всё будет хорошо… — повторял Мунджо, ведя его взглядом, поглаживая руку. — Просто дыши. Это временно. Всё будет спокойно Чону нахмурился, взгляд его стал рассеянным, будто сквозь туман. В ушах звенела кровь, сердце колотилось где-то в горле. Он видел, как медбрат что-то делает рядом — и в следующую секунду понял. — Блять… серьёзно? — голос его дрогнул, но в нём звучала ярость и горечь. —Усыпите меня, как собаку?!  Он хотел продолжить, но слова оборвались на полпути, когда почувствовал тонкий укол. Металлический холод иглы вошёл под кожу, и мягкое вещество начало растекаться внутри, оставляя лёгкое жжение и тяжесть. Чону зашипел, резко повернув голову, уставившись на Мунджо. Глаза — полные боли, предательства, мольбы. — Вы… вы говорили, что не дадите меня в обиду! — выдохнул он, голос сорвался, словно рвущийся воздух. Мунджо молча кивнул. Его взгляд был мягким, но в нём скрывалась тяжесть — понимание, что это нужно. Что другого выхода нет. — Да, — тихо произнёс он, приближаясь и бережно касаясь ладони Чону. — Я говорил. И именно поэтому — я не дам тебе навредить себе сильнее. Чону дрожал. Он хотел вырваться, хотел что-то сказать, крикнуть, но слова вязли на языке, становясь глухими, неоформленными. Успокоительное медленно брало верх. Тело стало тяжелее, движения — вялыми, дыхание — чуть глубже. — Вы… всё равно… — прошептал он, веки опускались, но взгляд всё ещё держал Мунджо. — Вы всё равно… не понимаете… Мунджо молча сжал его руку чуть крепче, не отпуская. — Возможно, не понимаю. Но я рядом. Я не уйду. Чону хотел что-то ответить, но губы лишь дрогнули. Слова уже не слушались. Мягкая тяжесть потянула его вниз, в темноту, где звуки стали глухими, а свет — размытым. Последнее, что он ощутил — это тепло ладони Мунджо, сжимающей его руку. Тело обмякло, а стекло выпало с тонких рук. Мунджо был рядом, не двигаясь, следя, как дыхание Чону становится ровным.  Медленно, почти неслышно он проговорил: — Спи. Всё будет хорошо. Я не дам тебе исчезнуть. Медбраты переглянулись, переговариваясь шёпотом. Один убрал шприц, другой аккуратно уложил тело в кровать, и накрыл Чону лёгким пледом. Но Мунджо не ушёл.  Он дождался пока все уйдут, после чего сел рядом с Чону, оберегая его покой. Там, в тишине, слышно было только дыхание — ровное, спокойное, живое. Мунджо положил руку на край кровати и тихо выдохнул. — Прости, малыш… но иначе я бы тебя потерял. Он опустил взгляд, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует вина и страх. Но теперь — хотя бы — парень был жив, и это было важнее всего. Он понимал, что этот момент может разрушить доверие Чону. Что в его глазах вмешательство, успокоительное — это предательство, а не помощь. Но Мунджо знал, что иначе последствия были бы куда страшнее. Тяжело вздохнув, он медленно поднялся, и, стараясь не шуметь, вышел из палаты, чтобы взять аптечку. Через пару минут он вернулся, держа небольшой чемоданчик в руках. Дверь тихо закрылась за ним, и он остановился, не отрывая взгляда от спящего Чону. Парень лежал под мягким пледом, дыхание ровное, но плечи всё ещё слегка дрожали от остаточного напряжения. Мунджо медленно двинулся ближе, сжимая аптечку. Осторожно вытянул стул, присел, словно боясь потревожить хрупкий покой. Аптечка стояла рядом на полу, маленькая и аккуратная, но в ней содержалось всё необходимое для того, чтобы попытаться залечить не только физические, но и душевные раны. Он мягко, бережно, как будто опасаясь сломать что-то невидимое, вынул из-под пледа одну из тонких запястий Чону. Его глаза сжались от боли: раны были глубокие, пальцы окутаны пленкой крови, тонкая кожа порезана до мяса. Это были руки, такие же уязвимые, как сам Чону, руки, которые таили в себе одновременно боль и силу, ярость и отчаяние. Взгляд Мунджо цеплялся за каждую линию запястья, за каждый порез, за пальцы, изящные и красивые даже с ужасными ранами. Сжатое сердце, тихое трепетание в груди — всё это говорило о том, что он видел не только физические повреждения, но и внутреннюю боль, спрятанную глубоко внутри Чону. Он отчаянно нахмурился, чувствуя бессилие перед этим столкновением красоты и разрушения. — Как ты можешь убивать такие прекрасные руки… — тихо выдохнул он, едва шевеля губами. На мгновение Мунджо замер. И словно не удержав себя, потянулся вперёд. Слегка припухлые губы коснулись костяшек пальцев Чону. Это было невероятно нежно, почти сакрально, словно он пытался передать через прикосновение что-то большее — заботу, защиту, безмолвное обещание. Следующий поцелуй Мунджо перенёсся на верхнюю часть запястья, прямо над свежими ранами, оставляя едва заметное тепло, не причиняя боли, но словно утверждая: ты не один, я здесь, всё будет хорошо. Он отстранился на мгновение, сжав руку Чону в ладони, чувствуя её лёгкую дрожь под пальцами. Вдохнув, медленно достал бинты, аккуратно размотал их, словно каждая секунда, каждый жест были наполнены заботой и тихой тревогой. Рука Чону казалась хрупкой, но одновременно удивительно живой, настоящей. Мунджо осторожно начал накладывать бинт, каждое движение мягкое, но уверенное, стараясь не причинить боли. Каждое прикосновение к пальцам и запястью было как шёпот: я здесь. Всё будет хорошо. Я не отпущу тебя. Даже в этом тихом, почти священном действии чувствовалась невероятная связь между ними: между болью и заботой, страхом и доверием, отчаянием и надеждой. В палате стояла тишина, прерываемая лишь тихим шуршанием бинта и ровным дыханием Чону, медленно погружающегося в безопасное состояние под внимательным взглядом Мунджо. Чону тихо спал, слегка посапывая, грудь ритмично вздымались под пледом. В комнату пробивались легкие лучи, бросая тёплый свет на его лицо, делая черты ещё более хрупкими и почти кукольными. Мунджо сидел рядом, рядом с ним, с осторожностью, которая была едва ли не болезненно ощутимой. Он тихо поправил плед, чтобы Чону было тепло, чтобы никакая тень дискомфорта не тревожила его сон. Взгляд Мунджо невольно задержался на прекрасных, кукольных чертах лица парня: аккуратный нос, слегка приподнятые брови, пухлые губы, щёки, на которых играли тёплые румянец и свет, отражённый лампой. Оно казалось почти нереальным — кукольное, хрупкое, вызывающее желание оберегать. Пальцы Мунджо медленно скользнули по волосам Чону, поправляя прядь, которая упала на лоб. Сердце его едва не дрогнуло — настолько это было трогательно, до боли красиво. Он наклонился ближе, почти коснувшись лица, чтобы убедиться, что дыхание ровное, что всё спокойно. На мгновение он позволил себе прикоснуться губами к холодному краю щеки, словно случайно, машинально, и тут же отдернулся, словно ожёгся. — …Что я делаю?— прошептал он сам себе, отстраняясь на мгновение. Он откинулся назад, сжав руки на коленях, пытаясь вернуть контроль над собой.  Сердце его билось быстрее, а взгляд вновь невольно скользнул к спящему лицу Чону. Тот был так беззащитен, так настоящ, что трудно было поверить, что это тот же человек, который только что боролся с болью и отчаянием, который кричал, метался, рвал свои руки… Мунджо тихо улыбнулся, почти беззвучно, чувствуя, как в груди появляется странное тепло, смешанное с тревогой. Он аккуратно взял одну из рук Чону, оставшуюся под пледом, и слегка положил её себе на ладонь, как бы проверяя, как дышит, не причиняет ли боль. Тонкие пальцы казались такими хрупкими, а раны — такими неправильными на этой идеальной «кукольной» руке. Он позволил себе еще раз взглянуть на лицо Чону — на щёки, на ресницы, на губы, чуть приоткрытые в сновидении. И в этот момент Мунджо понял, что это чувство, которое он испытывает, выходит за рамки обычной заботы о пациенте. Сердце дрогнуло. Он медленно отстранился, словно испугавшись своих собственных мыслей, тихо посмотрел в сторону, тяжело вздохнул и сказал сам себе: — Нельзя… нельзя смешивать работу с этим… он пациент… или… не только пациент? И всё же взгляд его невольно вернулся к спящему лицу Чону. Он тихо сжал кулак, как бы пытаясь держать себя в рамках, но каждый миг рядом с ним был наполнен странным, тихим трепетом — смесью заботы, нежности и невозможного желания быть ближе.