По-королевски трахнутый

      Все начинается в темноте.       На самом деле всё как в тумане. Джейк едва осознаёт происходящее, всё ещё сонный. Возможно, он что-то бормочет и сопротивляется во сне, но его мозг недостаточно активен, чтобы по-настоящему бороться.       С ним всё довольно просто. Его запястья связаны, рот заклеен, а тело лежит на полу фургона. Всё это он проделал без единого стона или крика. Но затем его нос улавливает множество запахов одновременно: повсюду непривычно пахнет пылью, газом и старой кожей — он явно не привык к таким запахам. К таким запахам не должно быть привыкания в его собственной спальне, где всегда пахнет цветами и чистотой.       Он погружается в непроглядную тьму и слышит непрекращающийся грохот автомобиля, едущего по ухабистой дороге. Джейк с опозданием понимает, что находится вовсе не в своей спальне. Он в ночной рубашке, которая едва прикрывает его тело, но он лежит не на тёплых, свежевыглаженных простынях. Под его головой нет даже подушки. У него болит шея, а обивка фургона неприятно царапает кожу. Где я, чёрт возьми, нахожусь?       Он всё ещё привыкает к тому, что мир вокруг становится всё более чётким. Он слышит бормотание голосов, один из которых звучит намного чётче остальных.       Джейк дрожит в углу, подтянув колени к груди, его ресницы мокры от страха. В голове у него каша — он ничего не помнит до этого.       Он вспоминает, как устроился в постели. Луна уже взошла высоко в небе, и лунный свет вместе с лёгким ветерком проникал в его комнату через окно. Он оставил его открытым, вспоминает он, потому что было слишком жарко. А потом, когда он ласкал себя, погружая пальцы во влажную плоть, он, вспоминает, стонал в ночи так, словно был единственным человеком в мире. Он всё это помнит, но не помнит ничего, что произошло после того, как он погрузился в сон. Может быть всё это просто яркий сон? Может быть, Джейку снится кошмар, и если он закроет глаза, то проснётся среди цветов, а Лейла будет облизывать его лицо, чтобы разбудить, и фрейлины будут подплывать к нему, чтобы подать завтрак. Да. Просто сон.       Джейк зажмуривается и впивается коротко подстриженными ногтями в кожу на руках. Однако это неудачная попытка уснуть, потому что она лишь помогает ему лучше слышать голоса. — Хисын, тебе удалось заполучить мальчика? — Да. С ним было чертовски легко. Он даже не сопротивлялся. Мне даже не пришлось вламываться, — смеётся в ответ Хисын, как предполагает Джейк. — Красавчик оставил окно открытым.       Он хнычет, пуская слюни сквозь небрежно заклеенный рот. Он всё ещё чувствует, как его бёдра слегка липкие после постыдных ночных утех — или, может быть, после того, что было пару часов назад, Джейк уже не помнит. Может, он и не знает, который час, но он не дурак. Бессмысленно притворяться и возлагать все надежды на дурной сон. Он знает: его похитили. Он пытается разглядеть водителя — тот один, замечает Джейк, но он не может разглядеть ничего, кроме его широкой спины. По крайней мере, у Джейка есть имя этого человека.       Хисын. Это странно знакомое имя. Может, просто распространённое, вот почему. Он каждый день слышит много имён, каждый час видит много лиц. Ему никогда не приходилось запоминать — он просто трофей. Имена всегда были для него формальностью, но теперь, когда это имя всплывает в его памяти, Джейк жалеет, что не уделил ему больше внимания. — Доброе утро, принцесса. Уже встала? Джейк вздрагивает от звука голоса Хисына, который внезапно обращается к нему. Кто дал этому парню столько наглости? Его голос низкий, хриплый. Почти слишком спокойный. В его тоне слышится улыбка, и от этого у Джейка стынет кровь в жилах, а лицо бледнеет. Он с трудом сглатывает. Его брови хмурятся, когда фургон резко останавливается, и он дёргается вперёд, как тряпичная кукла. Он с любопытством наблюдает за тем, как мужчина выходит из фургона, захлопнув за собой дверь. Он слышит, как под ногами мужчины хрустят листья, пока тот идёт к задней части фургона. Когда двери распахиваются, в комнату врывается прохладный ночной воздух. Джейк пытается рассмотреть как можно больше деталей вокруг; луна всё ещё высоко. Они нигде не находятся или, по крайней мере, не находятся в таком месте, которое Джейк смог бы узнать. Только деревья, грязь, слякоть и тихое карканье птиц вдалеке.       Джейк смотрит на таинственного мужчину, всё ещё дрожа, как лист на ветру. Его глаза широко раскрыты и полны слёз, он чувствует, как дрожит от страха под пристальным взглядом. Ночь освещена ярким светом луны, но лицо Хисына скрыто в тени. Капает в темноте. Хисын лишь нависает над ним, пытаясь утешительно улыбнуться, а затем хватает его за руку и тащит за собой, отчего Джейк вскрикивает, несмотря на скотч. Но Хисыну всё равно.       Джейк видел, как подобное происходило в здании королевского суда: преступников низшего сословия уводили прочь, как будто их тела ничего не стоили. То, что это случилось с ним сейчас, чёрт возьми — Джейк бы соврал, если бы сказал, что это его не разозлило.       Джейк спотыкается о корень, и его босые ноги ступают на холодную землю. Листья впиваются в его драгоценные, прекрасные ноги. Они никогда не знали боли, никогда не кровоточили. Каждая частичка его тела мягкая, как детская попка, и никогда не была огрубевшей. Он всегда был слишком высоко над землёй, слишком высоко, чтобы ходить самостоятельно. Его всегда сопровождали, его носили в роскошных каретах. Такое ощущение, будто он впервые идёт на своих двоих. Хисын идёт слишком быстро, чтобы Джейк мог его догнать. Его лицо пылает от осознания того, насколько беспомощным он сейчас выглядит.       Хисын начинает вести его вглубь леса, как будто точно знает, куда идти, среди множества деревьев, которые до жути похожи друг на друга. Это только ещё больше раздражает его, в груди закипает горечь, ведь Хисын едва ли уделяет ему хоть каплю внимания. И он не просто кто-то — он Джейк. Ему не нужен титул, чтобы люди преклонялись перед ним. Чёрт возьми, люди падали бы к его ногам, стоило Джейку хотя бы подмигнуть им. Он не новичок в общении с миром — ему приходилось делать это бесчисленное количество раз на официальных мероприятиях. Улыбаться слишком старым аристократам из далёких земель, терпеть их надоедливые замечания и слишком любопытные руки. Поддаваться на прикосновения, склонять голову, хлопать ресницами. Делать всё, чтобы повысить социальный статус своей семьи. Но это... Это было что-то совершенно новое. Ни в одной книге не было написано, что ему делать в такой ситуации. Никаких уроков этикета, никаких измождённых наставников, сующих свой нос в дела Джейка. Нет, для Джейка это была совершенно новая территория, и он уже не знал, на кого злиться. Ему обещали безопасность, защиту, тепло. А не грязь и унижение, от которых у него по ногам текла кровь, где-то в глуши. Никогда такого не было. Он внимательно следит за спиной Хисына, выискивая что-нибудь, что могло бы дать ему преимущество. К его огромному счастью, он ничего не находит: почти всё тело Хисына покрыто чёрной кожей. Джейк стискивает зубы от того, какой же этот парень трус. Но его научили вести переговоры, и он чертовски хорош в этом. Это одно из его достоинств, наряду со многими другими, так что он вполне может попытаться отстоять свою позицию. Джейк выпрямляется, ноги всё ещё подкашиваются. Он стонет, несмотря на скотч. Ему никогда не приходилось умолять — он об этом позаботился. Джейк понимает, какое это унижение — затыкать себе рот из милосердия, да ещё и скотчем. Но он знает, что должен сделать, чтобы получить желаемое. Только это — обычно он не сталкивается лицом к лицу с мужчиной с широкой, внушительной спиной. Как будто он слишком хорош, чтобы обращаться к Джейку лицом к лицу. Серьезно, кем этот парень себя возомнил? Хисын вздыхает: — Что такое?       Джейк ещё больше драматизирует ситуацию, но Хисын даже не пошевеливается.       Так продолжается до тех пор, пока Джейк не начинает кричать (или пытается кричать) сквозь скотч. Звук приглушённый, но взгляд у него безумный и отчаянный. Хисын делает глубокий вдох и срывает скотч. — А быть стервой входит в должностные обязанности или... Джейк плюёт — в буквальном смысле — в лицо Хисыну: — Да пошёл ты! Джейк начинает вырываться из хватки Хисына. — Чёртов подонок — украл меня из моих покоев, испачкал моё платье, заставил идти через лес, как какую-то крестьянку... Хисын лишь усмехается при виде этого. Джейк выглядит чертовски жалко — Джейк знает, о чём тот думает. Он тоже чувствует, как взгляд мужчины скользит по его телу.       Он внезапно приходит в себя. Воздух внезапно становится холоднее, обдавая его кожу. Его выбор ночных рубашек нельзя назвать… скромным. Джейк знает. Они идеально облегают его причудливую фигуру, подчёркивая все изгибы. Все они без рукавов, с кружевом и достаточно длинные, чтобы прикрыть то, что нужно прикрыть, но при этом пропускают воздух к самым сокровенным частям его бёдер, слегка щекоча кожу. Мужчина смотрит на него с вожделением и весельем. Кажется, он хочет сожрать Джейка. Растерзать его так, чтобы ничего не осталось для других — совсем ничего, как в том случае, когда Сонхун смотрит на него с обычным благоговением и почтительным обожанием. Даже близко ничего похожего. Джейк отгоняет эту мысль, подавляя её вместе с нарастающим жаром в животе. Сонхун. Джейк возмущённо восклицает: — Сонхун никогда бы не допустил, чтобы со мной такое случилось! Он, наверное, уже ищет меня! Он прошёл подготовку, ты же знаешь — он опасен! Хисын ухмыляется, и это ещё больше выбивает Джейка из колеи. Возбуждает его, может быть. Совсем чуть-чуть. Но больше всего это его бесит, потому что Хисын смотрит на Джейка так, будто тот просто тявкает. Будто его слова ничего не значат. — П-просто подожди, пока он узнает, — шипит Джейк. — Он тебя убьёт — если только мой отец не сделает это первым. Он разорвёт тебя на части, а я буду смотреть и смеяться... — Сонхун это. Сонхун то, — бормочет Хисын. Лицо Джейка искажается от отвращения, как будто рот Хисына не заслуживает того, чтобы произносить его имя, не говоря уже о том, чтобы держать его в своих губах. И действительно, не заслуживает. Ни капельки. В голосе Хисына слышится что-то такое, что оставляет неприятный привкус во рту Джейка. Что-то такое, что вызывает у него странное, непреодолимое желание защитить Сонхуна. Джейк продолжает свою бессвязную речь, но это едва ли задевает Хисына: — Я уверен, что он уже заметил моё отсутствие. И он выслеживает меня, и скоро я уже не буду ковылять по грязи в этой грёбаной ночной рубашке, пока какой-то подонок – похититель тащит меня в куда-подальше в глуши... Это происходит прежде, чем Джейк успевает что-то понять. Он так увлечён своей болтовнёй, что не замечает приближающейся опасности. Он даже не чувствует боли, когда это происходит, словно лист на ветру. Это всего лишь пощёчина. Не сильная, не жестокая. Просто достаточная, чтобы заставить его замолчать, пусть даже на мгновение. Джейк ахает, широко раскрыв глаза. Его щека краснеет, а на глазах выступают слёзы от такого удара. Повисает оглушительная тишина. Хисын лишь улыбается, почти с гордостью, и наклоняется ближе, сжимая челюсть Джейка прямо под меткой. Хисын зевает: — Да, да. Сонхун. Но ты всё ещё здесь, связанный, в глуши, не так ли? А Сонхуна здесь нет. Не заставляй меня делать это снова, — рычит он. — У тебя красивое лицо. Я не хочу его испортить. Джейк недоверчиво смотрит на него. Он посмел поднять на Джейка руку? Щека всё ещё горит. Джейк прикусывает губу, пытаясь сдержать недовольное всхлипывание. Хисын отпускает его с насмешливым видом. — И Сонхун не придёт. Никто не придёт. А теперь иди. Хисын тащит его за собой, но Джейку это надоело. Наглость этого чёртова урода — похитить его, таскать за собой, как будто он никто. Дать ему пощёчину, хотя он не имеет на это никакого права. С Джейка хватит. — Какого хрена? — рявкает он срывающимся голосом, пытаясь вырваться. — Кто ты такой, чтобы мне указывать? Хисын сначала не отвечает. Он просто продолжает идти, затаскивая его всё глубже в лес. Джейк усмехается: — Что, теперь молчишь? Слишком боишься ответить? Или ты просто грёбаный психопат… — Ты уверен, что хочешь узнать ответ на этот вопрос? — наконец тихо спрашивает Хисын. В его голосе слышится напряжение, которое заставляет Джейка встревоженно и оглушительно зазвенеть в голове, но он ничего не может с собой поделать. Джейк вызывающе вскидывает голову. — Ты угрожаешь мне? Хисын не оглядывается. Он просто вздыхает, как будто Джейк его измотал. Хорошо. Потому что если Хисын хочет пнуть человека, когда тот лежит на земле, то в эту игру могут играть двое. Джейк не сдаётся — он только сильнее вырывается, суетится и топает ногами, как капризный ребёнок. — Ты действительно так влипнешь, когда мой отец узнает. Сонхун тебя за это на куски порежет. Ты думаешь, тебе сойдёт с рук то, что ты затащил меня в лес, как будто я какой-то...       В лесу темно. Холодно. Ночная рубашка Джейка ужасно на нём сидит — она слишком тонкая и короткая, цепляется за каждую ветку. Его босые ноги постоянно цепляются за корни и мох. Но он всё равно оглядывается по сторонам в поисках выхода. Любой проблеск надежды. Что угодно. Джейк замечает, что хватка Хисына ослабла, как будто Джейк так легко сдастся. «Этот похититель слишком самоуверен» — думает он.       У Джейка перехватывает дыхание. Его шаги становятся громче, дыхание прерывистее. Он уже не так уверен, что у него всё получится, но всё равно хочет попробовать. Сквозь просвет между деревьями он замечает блеск, слишком яркий, чтобы быть естественным. Он всё ещё бормочет угрозы себе под нос, молча молясь, чтобы Хисын ничего не заподозрил. — ...как будто я какое-то животное! Ты за это заплатишь! Хисын сжимает челюсти, но Джейк этого не замечает. — Ты и правда не затыкаешься, да? Только когда Хисын оборачивается, он слышит слишком громкий хруст листьев и чувствует, как его рука соскальзывает с руки Джейка. Он слышит неловкий хруст от соприкосновения скользких босых ног с лесной подстилкой. Джейк этого не видит, потому что он сбегает. Принц на самом деле убегает, а Хисын может только глупо моргать.       Его ночная рубашка развевается за спиной, пока он бежит, спотыкаясь, а сердце в груди колотится, как боевой барабан. Трава под ногами холодная и скользкая, но ему всё равно — он не может допустить, чтобы это случилось с ним. Хисын не кричит. Не ругается. Он просто разворачивается и идёт дальше, легко и беззаботно. Его походка слишком уверенная, слишком спокойная. Но он переходит на бег, и вскоре Джейк слышит, как он приближается. Джейк старается не обращать внимания на то, как Хисын бежит за ним, словно ему всё равно, удастся ли Джейку ускользнуть. Как будто он знает, что Джейк не сможет. Это было бы очевидно для всех. Джейка бы заклеймили как позор королевства — Джейк, принц-трофей, превратился в добычу для человека, который, вероятно, даже не считает его достойным.       Он бежит быстрее, не обращая внимания на ветки, которые царапают его лицо. Грязь заляпывает его ноги. Он дышит слишком часто, чтобы продолжать бежать, но ему всё равно. Он не может себе этого позволить. Он должен бежать. Должен найти выход.       Ему удаётся убежать достаточно далеко, и он думает, что потерял Хисына из виду, но ноги отказываются его слушаться. Его икры пульсируют, а руки умоляют об отдыхе. Перед глазами всё плывёт. Сейчас глубокая ночь, и Джейк не видит ничего знакомого. Повсюду тянутся деревья. Возможно, он просто бежит по кругу и сам этого не замечает. Его ноги подкашиваются от ветра, стяжка безжалостно впивается в запястья. Затем он замечает это: вдалеке, у дороги, виднеется поляна. Свобода так близка, стоит лишь протянуть руку. Он делает глубокий вдох, почти задыхаясь от радости. Но потом... Земля уходит из-под ног, и Джейк падает лицом в грязь. Воздух вырывается из его лёгких, когда он падает на мокрую холодную землю. Его ночная рубашка задирается, а колени погружаются в землю. В течение пары ужасных секунд он чувствует только запах примятой травы, земли и унижения. Этот запах прилипает к его коже. Стекает по бёдрам. Скользит между пальцами.       Голос Хисына раздается сквозь деревья, в нём слышны веселье и мрачность. Он звучит грубо, как будто ветер взял над ним верх. Джейк слышит, как он тяжело дышит. Джейк клянется, что его голос звучит слегка безумно, как будто он наслаждается погоней, а не считает её неудобством. — Вот и он. От хлюпанья сапог Хисына в грязи Джейк впадает в панику. Связанные руки не дают ему опоры, а ноги слишком слабы, чтобы вытащить его из грязи. Джейк пытается по-настоящему пытается подняться, но Хисын уже рядом и приближается к нему. Он хватает Джейка за бёдра и тащит его обратно по скользкой поверхности, оставляя следы в грязи там, где упираются его колени. Джейк вырывается и кричит: — Отпусти меня, придурок! Хисын смеётся, но без тени юмора. — Куда ты вообще собиралась идти, принцесса? Ты ни черта не знаешь о лесах. Джейк бьёт ногой, но его удар приходится в пустоту и, конечно же, бесполезен. Хисын сбивает его с ног и швыряет лицом в грязь. Джейк ахает, вжимаясь щекой в холодную влажную землю. — Ммм, — мурлычет Хисын. — Так лучше.       Он прижимает ботинок к бедру Джейка, придавливая его к полу. Руки Джейка всё ещё связаны. Его драгоценная ночная рубашка испорчена. Чтобы по-настоящему отстирать её, потребуется больше двух стирок, если это вообще возможно. Возможно, ему придётся избавиться от неё навсегда. Его дыхание учащается, глаза стекленеют, когда он встречается взглядом с Хисыном. — Тебе идёт этот образ, — говорит Хисын, присаживаясь рядом с ним. — Такой покорный и грязный для меня. Это сексуально. Джейк лишь всхлипывает, пытаясь повернуть голову, но Хисын хватает его за волосы и швыряет обратно в грязь. Он прищёлкивает языком, слегка разочарованный. — Не-а. Лежи смирно. Джейк издает приглушённый яростный стон, прижимаясь щекой к земле и ощущая во рту песок и грязь. Эта чёртова ухмылка. Ленивая протяжность его голоса. Джейк чертовски ненавидит Хисына, но, несмотря на это, в его животе разливается жар, и он ненавидит себя за это ещё больше. Хисын хихикает над ним и сюсюкает что-то слащавое: — Ой. Бедняжка. Ты был так близко, да? Хисын душит его, прижимаясь грудью к спине Джейка. Ему это очень не нравится, как и то, что он напрягается от прикосновений. Как он слегка выгибает спину, когда чувствует горячее дыхание Хисына у себя над ухом. Хисын прижимается бёдрами к Джейку, и Джейку приходится приложить все усилия, чтобы не поддаться соблазну. — Чёрт! — кричит Джейк. — Ты кусок дерьма! Джейк пинает его одной ногой, и теперь уже не сдерживается. — Кем ты себя возомнил, извращенец! Лицо Джейка перепачкано грязью, сквозь которую проступают слёзы. Он тяжело дышит, его запястья всё ещё связаны за спиной, а ночная рубашка липнет к телу, как чувство вины, и прилипает к коже, как пот. Хисын сухо смеётся и поднимает его с земли, не заботясь о том, что Джейку может быть больно. — Попробуй ещё раз, — бормочет он, — и я тебе ещё и ноги свяжу. Джейк кашляет и сплевывает. — Да пошёл ты. Хисын ухмыляется. — В тебе всё ещё есть боевой дух. Милый.       Он перекидывает Джейка через плечо, словно тот ничего не весит, и продолжает свой путь к намеченной цели, где бы она ни находилась. Джейк громко возмущённо вскрикивает: — Поставь меня на место! Ты отвратительная свинья... Хисын шлёпает его по заднице, отчего ночная рубашка вздымается, а звук шлёпка так резко разносится по лесу, что у Джейка перехватывает дыхание. Какие бы дерзкие слова Джейк ни собирался произнести, они застревают у него в горле. Джейк может лишь издать сдавленный звук, вырвавшийся из его горла. От этого к его щекам приливает кровь, а от пощёчины, несмотря на всю её жестокость, у него слегка увлажняется грудь.       Так не должно было быть — Джейк только представлял, как Сонхун прикасается к нему там. Прикасался к нему где угодно. Но Хисын предложил ему опыт – шанс увидеть, каково это на самом деле. Бесстрашные прикосновения рук. И хуже всего то, что телу Джейка это понравилось.       Нет — он не чокнутый. Он любит Сонхуна больше всего на свете, но... Бывают моменты — горькие моменты, которые не дают Джейку уснуть, — когда Джейк жалеет, что так сильно сдерживается. Иногда ему хочется перестать чувствовать себя таким хрупким. Слишком уязвимым, чтобы по-настоящему любить. Сонхун всегда так... осторожен с ним. Он прикасается к нему так, будто не уверен, что может. Не уверен, что с Джейком можно обращаться как с обычным человеком, и это... это заставляет Джейка чувствовать себя ещё более оторванным от мира. Даже когда его тело прижато к телу Сонхуна. Эта дистанция, которую Сонхун боится преодолеть, как бы Джейк ни старался сблизиться с ним, Джейк задаётся вопросом, не связаны ли с этим высокие стены его дворца. Может быть, то, как родители оберегали его и считали чем-то священным, повлияло на то, как Сонхун смотрит на него.       Поздно ночью он не может не думать о том, что Сонхун не видит дальше тех стен, которые Джейк так старался разрушить. Голос Сонхуна эхом отзывается в его голове, печально напоминая обо всех возможностях: «Для меня ты не просто принц. Ты не приз, который нужно завоевать. Ты просто Джейк — мой Джейк». Но ощущения такие. Так бывает всегда. Джейк отгоняет эти мысли, какими бы мучительными они ни были. Он не хочет думать о Сонхуне и о том, как он держит Джейка, словно тот ему не принадлежит. Он всё ещё пытается суетиться. Пытается не обращать внимания на то, как его тело реагирует на Хисына, но это немного сложно, когда горячее дыхание Хисына едва ощутимо касается его бёдер, а Хисын сжимает их так, словно они созданы для этого. Словно то, как Джейк дрожит от напряжения, означает, что он всё делает правильно. Джейк выдавливает из себя: — Фу, не трогай меня так, извращенец! — Заткнись, — бормочет Хисын. — Веди себя прилично. Я был с тобой добр, но я здесь не для того, чтобы нянчиться с твоей высокомерной принцессой. Джейк лишь жалобно скулит, разрываясь между обидой и чем-то вроде возбуждения. У него болит горло после драки — он просто хочет отдохнуть. Но он знает, что не может позволить себе сдаться.       Лес шумит, пока Хисын несёт Джейка сквозь деревья. Джейк бесполезно бьётся в его руках, продолжая рычать, как щенок, и ударяясь грязными коленками о грудь Хисына. На самом деле он делает это просто ради самого процесса. Просто чтобы позлить Хисына и заставить его поверить, что Джейк не стоит того, чтобы из-за него так суетиться. Он думает, что ему это удалось, когда Хисын замирает на месте — Джейк врезается коленями в рёбра Хисына, но тот даже не вздрагивает.       Внезапно Хисын перекидывает его через плечо и швыряет на землю, смягчив удар о грязь. Он всё ещё думает, что победил, даже когда Хисын нависает над ним, глядя на него голодным взглядом, который должен был бы заставить Джейка встать и бежать. Но он всё глубже погружается в грязь, а его ноги всё ещё пульсируют от недавней попытки встать. Джейк усмехается и цокает языком: — Ты такой…предсказуемый. Это разочаровывает. Джейк лежит на лесной подстилке в короткой ночной рубашке, его грудь тяжело вздымается. Запястья по-прежнему стянуты стяжкой. Его волосы спутаны и перепачканы грязью, а щёки пылают от ярости. Хисын явно в лучшей форме, и нет никаких сомнений в том, кто из них сильнее. Тем не менее Джейк продолжает болтать, вместо того чтобы сбежать. — Это был единственный способ заставить кого-то прикоснуться к тебе, да? Грёбаная мразь, — дерзко выдыхает Джейк. — Придётся связать меня, надеюсь, я буду кричать достаточно громко, чтобы кто-то почувствовал то же, что и ты. Хисын раздувает ноздри и недоверчиво смеётся, приподнимая плечи. Джейк ухмыляется с вновь обретённой уверенностью, такой наивной и самонадеянной. — Ты жалок. Спорим, до тебя дошло, да? Насколько ты ценишь свою жизнь? На этот раз я тебя пощажу. В глазах Хисына мелькает что-то такое, что заставляет Джейка нахмуриться. Затем все крупицы уверенности, какими бы незначительными они ни были, покидают Джейка, потому что урод смотрит на него сверху вниз так, словно собирается его растерзать, а Джейк просто не может заставить себя уйти. Он слышит, как его сердце бьётся в ушах, ноги подкашиваются, инстинкт самосохранения бьётся в черепе. Но Хисын снова прикасается к нему, и Джейк резко выдыхает, чувствуя, что его кожа больше не вздрагивает. Джейк с глухим стуком ударяется спиной о дерево, кора царапает его плечи и все те места, которые доступны только таким, как Сонхун. Скотч плотнее обхватывает его запястья, пока он вытягивает руки над головой. Его ноги по-прежнему раздвинуты в том месте, где их раздвинул Хисын, позволяя его киске свободно скользить по бедрам. У него кружится голова. Может быть, он истекает кровью от удара и может умереть здесь. Может быть, дело в аритмичном стуке его сердца, которое бьётся о рёбра, словно пытаясь вырваться наружу. А может быть, дело в жаре, разливающемся между его ног, и в том, что руки Хисына на нём — это надежда. Его лёгкие втягивают воздух слишком быстро и поверхностно — кажется, будто каждый вдох приходится делать сквозь туман. В ушах звенит, и он чувствует себя оглушённым, словно подошёл слишком близко к чему-то, что поглотит его целиком. Он не может понять, в чём дело: в унижении, в невольном возбуждении или в том, что Хисын не сводит с него глаз и улыбается ему, как будто гордится им. Но от всего этого у него кружится голова, и он словно парит в пространстве, слишком грязном для такого, как он. Дыхание Хисына прерывистое, его член тяжело и горячо упирается в бедро Джейка. Хисын говорит пренебрежительно: — Не думаю, что ты понимаешь, в каком положении сейчас находишься, принцесса. И Джейк всё ещё пытается бороться с этим. Всё ещё задирает подбородок, как будто он выше всего этого — и он действительно выше. Он не может позволить себе поверить в обратное. — Мне всё равно. Я этого не хочу, — выплёвывает Джейк, его голос срывается, а из глаз текут слёзы. — Ты отвратителен. Я, чёрт возьми, не хочу тебя. Хисын позволяет ему говорить. Позволяет ему изрыгать яд и пустые угрозы. Он с интересом наблюдает за тем, как его рука опускается всё ниже, к интимным местам Джейка. Взгляд Джейка, естественно, следует за ним. Он пытается вырваться из хватки Хисына, извиваясь всем телом, но только ещё больше запутывается. Хисын улыбается и крепче сжимает Джейка, заставляя его открыть глаза и смотреть. Его пальцы скользят между складочками Джейка, горячие и влажные. Он проводит большим пальцем по клитору Джейка и, затаив дыхание, смеётся, как будто ему всё это кажется забавным, когда слышит, как жалобные стоны Джейка переходят в пронзительный крик. Джейк судорожно всхлипывает, когда пальцы Хисына проникают ещё глубже, хлюпая от обилия влаги. Его пальцы сжимаются и разжимаются, а когда Хисын вводит ещё один палец, не заботясь о последствиях, Джейк беззвучно вскрикивает, и его рот открывается. Это больно. Так не должно было быть. Хисын наклоняется ближе, и Джейк только сейчас замечает, какие у него глубокие и выразительные глаза. Может, он и выдаёт желаемое за действительное, но ему кажется, что по крайней мере его разрушение происходит по воле кого-то целеустремлённого. Кого-то, кому Джейк нужен. Кого-то, кто не заставляет Джейка чувствовать, что он живёт только ради этого. Но... Хисын покровительственно шепчет: — Ты не всегда получаешь то, что хочешь, принцесса. Из груди Хисына вырывается ещё один раскатистый смешок, когда он сгибает пальцы, а Джейк в ответ издаёт стон, который кричит да, не произнося ни звука. — Ты просто... пустозвон, — бормочет Хисын, снова сжимая пальцы в кулак. — Ни на что не годишься. Джейк притихает. Его зрение затуманено слезами, но он всё ещё отчётливо видит хитрую ухмылку на лице Хисына. От этого у него сжимается сердце, а ярость охватывает его, как полтергейст. Он не может позволить себе вот так умереть. Поэтому он бросается вперёд, оскалив зубы. Он прикусывает достаточно сильно, чтобы оставить вмятину на протёртой коже куртки Хисына, достаточно сильно, чтобы прокусить кожу, и Хисын шипит, отдёргивая руку от промежности Джейка. — Блядь, сука! — Хисын рычит, быстро хватая Джейка за горло и прижимая его спиной к грубой коре. Его голова резко откидывается назад, глаза то расширяются, то закрываются, а рот открывается, чтобы вдохнуть, но воздух не поступает. Хватка на его горле становится сильнее. Мир накренился. Его лёгкие бесполезно сокращаются, кровь приливает к голове, ко всему телу. От дрожи в кровеносных сосудах у него подкашиваются ноги, а тело то бросает в жар, то в холод. Его зрение затуманивается, потому что Хисын не ослабляет хватку, но его тело поддаётся — не из-за страха, а из-за чего-то более сильного. Чего-то, что заседает глубоко в его животе, чего-то, от чего кровь в его теле устремляется вниз. Его влагалище пульсирует, словно пытается отдышаться, задыхается между его бёдер, пока он пытается сжать его, обуздать желание, нарастающее между ними. Но Джейк улыбается, несмотря ни на что, потому что знает, что не может умереть. По крайней мере, не так. Не без причины. Он должен умереть трагически — Хисын это знает. И сейчас Хисын играет главную роль в том, чтобы это произошло.       Мужчина просто смотрит на Джейка, как на дикое животное. Его хватка ослабевает, и холодный воздух врывается внутрь, словно умоляя Джейка о помощи. Хисын ворчит. — Ты что, хочешь вести себя как бешеная собачонка? Джейк лишь смотрит на него в ответ, тяжело дыша. Его взгляд опускается на губы Хисына, которые находятся всего в нескольких сантиметрах от его собственных. Джейк ухмыляется, прежде чем решиться, как будто думает, что всё пойдёт именно так, как он задумал. Он собирает слюну во рту, разминает её и выплёвывает прямо в лицо Хисыну снова. Слюна стекает по губе Хисына, по его подбородку, сверкая в лунном свете. В глазах Джейка отражается этот блеск. Глаза Хисына темнеют, когда он смеётся, и в горле у него першит. — Чёрт, я покажу тебе, на что способен этот ротик. Хисын толкает Джейка ещё дальше к дереву и наконец отпускает принца. Джейк едва успевает перевести дух, как Хисын снова начинает говорить. — Встань на колени. Джейк резко вскидывает голову. Он знал, что Хисын не постесняется потребовать от него чего-то, но это было просто абсурдно. От возмущения у него отвисает челюсть. — Я не стану на колени. Тем более перед тобой. На ещё влажных губах Хисына появляется усмешка, и он хватает Джейка за челюсть. — Я не спрашиваю, Джейк. Джейк открывает рот, чтобы произнести ещё одно оскорбление, ещё один полный яда протест, но Хисын бесцеремонно хватает его за волосы и толкает на колени. Джейк спотыкается, ударяясь коленями о холодную лесную подстилку. Под ним хлюпает грязь, ночная рубашка собирается вокруг бёдер, как смятая вуаль. Джейк смотрит прямо в мучительно очевидную выпуклость в штанах Хисына, и, чёрт возьми, нет никаких сомнений в том, что Хисын огромен. Джейк в жизни видел не так много настоящих членов — только научные модели на уроках полового воспитания в школе. Он мало что знает о членах и о том, что ему в них нравится — если вообще что-то нравится, но возможно, из-за подавления он испытывает ещё большую потребность в этом. В том, о чём он никогда в жизни не задумывался. Он не такой уж ханжа, просто никогда не утруждал себя подобными развлечениями. Это было бы не по-королевски. И всё же, когда он слышит, как другие аристократы обсуждают это в непристойных выражениях, он не может сдержать возбуждения. Он, конечно, знает, что такое "жара", — он не дурак. Но он никогда не предпринимал никаких действий. Даже не задумывался об этом. Тем не менее, когда он расстёгивает джинсы Хисына, его член оказывается прямо перед лицом Джейка, и тот косит глазами. Член Хисына прижимается к его щеке, тёплый и тяжёлый, и этот жар возвращает Джейка в реальность. Размер — обхват его. Он тяжёлый, толстый и налитой, упирается в щёку Джейка с такой силой, что тот вздрагивает. От одного его жара у Джейка кружится голова. От него пахнет по́том, кожей, чем-то грубым и животным. А мускусный запах — пьянящий и сильный, стекает с кончика, как будто Джейк сдерживал его часами, — так сильно бьёт по Джейку, что он всхлипывает и у него отвисает челюсть. Он может почувствовать его потребность. Не нужно быть экспертом, чтобы прийти к такому выводу: Хисын бесспорно крупный. Он чертовски огромный — до отвращения. Такой член требует много места. Достаточно длинный, чтобы коснуться дна горла Джейка. Достаточно толстый, что даже головка похожа на кулак. Джейк сглатывает, в горле першит, под языком уже скапливается слюна. Он действительно никогда не видел ничего подобного. Только пародии на это в учебниках, на статуях. И всё же ни одно из самых точных, реалистичных изображений пениса не сравнится с изображением Хисына. Всё это меркнет по сравнению с тем, что есть у Хисына. Он настоящий, с венами и функционирует; на члене Хисына выступают капли предэякулята, которые стекают по его стволу. Он держит его почти как оружие, и Джейк думает, может быть, он всё-таки не будет против такой смерти. Когда он поднимает взгляд на Хисына, выражение лица мужчины становится непроницаемым. Его глаза затуманены, а дыхание затруднено. Дыхание Хисына прерывисто, но его голос пронзает тишину, словно молния. — Соси это. А Джейк ... Джейк в полном замешательстве. Сначала он не двигается. Не потому, что он отказывается, не хочет или даже боится. Просто... Впервые в жизни он не знает, что делать. Он слышал истории. Он знает, что в конечном счёте ему придётся сделать то же самое с любым стариком, когда ему придётся стать пешкой ради своей семьи. На самом деле ему никогда не приходилось с этим сталкиваться — король и королева позаботились об этом, заявив, что «им всё равно нравятся такие парни, как Джейк». Но когда опасность подступала слишком близко, ему всегда удавалось ускользнуть — вытерпеть затянувшиеся прикосновения, пустить в ход своё обаяние, слегка моргнуть — и в итоге получить желаемое, ничего не дав взамен. Всё это происходит за закрытыми дверями, но вот так, на виду у всех... Он понятия не имеет, что, чёрт возьми, ему делать. Тем более что его никогда не учили, что делать, если он готов, в каком-то извращённом смысле. Член Хисына толстый и напряжённый от сильного возбуждения. Он знает, что должен отказаться, но когда Хисын говорит «Отсоси», это не предложение и не просьба. Это команда, которая одновременно сбивает Джейка с толку и сводит его с ума. Ему бы посмеяться. Плюнуть в Хисына, укусить его за яйца. Напомнить Хисыну, кто такой Джейк. Но вместо этого он хнычет. У него невольно отвисает челюсть. Любой бы понял, что он сам себе противоречит. Что какая-то его глубокая, коварная часть на самом деле хочет сделать это, не сопротивляясь. Его руки всё ещё дрожат и безвольно свисают, гордость его затоптана. Но скоро всё это закончится. Он верит в это. Он медленно наклоняется и высовывает язык, нежно, по-кошачьи облизывая толстый кончик члена Хисына. Его язык тут же ощущает что-то солёное и притягательное. Рот наполняется мускусным запахом Хисына, землистым и грубым. Он не может сдержать тихий стон от нового вкуса. Он снова облизывает член Хисына, на этот раз медленнее, проводя языком по его нижней части, словно прощупывая почву. Он пытается сориентироваться, чтобы не слишком сильно удивиться, когда возьмёт его в рот. Он погружает язык в щель на головке члена, а затем разевает губы, принимая головку в тёплую пещерку своего рта. У Хисына перехватывает дыхание. На его ресницах скапливаются слёзы, но он изо всех сил старается смотреть на мужчину снизу вверх, чтобы оценить его реакцию. Мужчина беззастенчиво возбуждён, Джейк это видит. То, как он дышит, говорит само за себя — медленно, размеренно, словно его вот-вот разорвёт. Джейк и сам начинает дышать чаще. Он думает: «должно быть, я всё делаю правильно». Джейк резко вдыхает, принимая в рот ещё больше члена Хисына. Член Хисына упирается ему в губы, горячий и невероятно толстый. Челюсть Джейка растягивается с тихим, болезненным хрустом, но он всё равно не может вместить его целиком. Всё гораздо хуже, чем он себе представлял. Кажется, что всё гораздо серьёзнее, чем выглядит. Его губы плотно обхватывают член, язык прижат к нёбу, пока Хисын проникает всё глубже. Член заполняет его рот, сдавливает горло, хотя он даже не пытается сопротивляться. Член тяжело лежит на его языке и пульсирует. Он дышит через нос, по крайней мере пытается, но этого недостаточно. Он закрывает глаза и решительно сводит брови, заставляя себя сосредоточиться. Этот вкус определённо вызывает привыкание — такого он ещё никогда в жизни не пробовал. Но он не наслаждается вкусом. Больше нет. Он не стонет, как в грязных историях, которые шепчут за стенами суда. Он слишком занят тем, чтобы не подавиться, чтобы дышать, несмотря на жжение, чтобы доказать, что он может это выдержать. Хисын тихо стонет над ним, но Джейк едва слышит его. Весь его мир сужается до жара в горле, растянувшихся губ и пальцев, запутавшихся в его волосах. Но это не сексуально — по крайней мере, не должно быть сексуальным. Джейк не должен этого хотеть. Это требует усилий, как и всё остальное в его жизни, даже если кажется, что это не так. Это тяжело. Выживание. И Хисын это видит. — Ты слишком напряжён, — вздыхает Хисын хриплым голосом. — Это не бальные танцы, принцесса. Расслабься. Джейк открывает глаза, в которых застыло недоумение. — О чём бы ты ни думал — стоп. Перестань думать и расслабься. Джейку хочется фыркнуть. Кто такой Хисын, чтобы Джейк верил ему на слово? Они кажутся почти нереальными из-за своей странности. «Перестань думать. Расслабься». Что это вообще за совет такой, чёрт возьми? Хисын говорит так, будто это просто. Как будто Джейк не провёл всю свою жизнь в комнатах, где каждый вздох, каждое моргание и даже каждый изгиб его губ нужно было просчитывать и контролировать. Как будто его всю жизнь не использовали в качестве приманки. В его жизни нет ничего свободного. Он не может позволить себе не думать. Одна ошибка — и Джейк лишится не только жизни, но и жизни своей семьи. Королевства. Жизни его народа. Джейк не против того, чтобы его заперли, но он знает, что всё не так просто. Так кто же этот человек, который говорит ему обратное? Просто какой-то преступник в лесу. Какой-то богом забытый незнакомец с членом, который слишком велик для него самого, и руками, которые не перестают хватать, как будто Джейк принадлежит ему. Джейку горько, и он, как всегда, хочет быть тем, кто кусает. Командовать в комнате, владея людьми, а не быть во власти других. Его губа дёргается, не выпуская изо рта член. Он видит, как Хисын слегка вздрагивает от того, что зубы Джейка слегка задевают его член. Но затем Хисын крепче сжимает его волосы и проникает глубже, заставляя Джейка замереть, и Джейк резко и внезапно задыхается, его глаза расширяются, а дыхание полностью останавливается. Хисын стонет, гортанно произнося: — Ты что, никогда раньше этого не делал? Джейк с хрипом отстраняется от Хисына, и его уже вот-вот захлестнут слёзы. Он почти ничего не сделал, но его голос звучит хрипло и, возможно, слишком агрессивно. — Конечно, нет, придурок! Лицо Хисына на секунду омрачается, но тут же расплывается в улыбке, как будто он что-то понял. Хисын медленно и лениво поглаживает свой член, словно знает, что Джейк в два счёта сделает это за него. — Да, — бормочет он. — Я так и подумал. Затем он хватает Джейка за затылок, крепко вплетая пальцы во влажные волосы, и направляет его вперёд, погружая свой член во влажный горячий рот Джейка, из которого, словно поводок, свисает слюна и предэякулят. — Но ты же можешь учиться, да? Джейк вцепляется в бёдра Хисына, царапая их и землю под ними, широко расставив колени, чтобы обрести устойчивость. Но Хисын не даёт ему времени на раздумья. Он просто начинает двигаться — глубоко и медленно, проводя членом по его языку, просто чтобы почувствовать, как тот давится. Джейк рыдает, широко раскрыв рот, и слюна стекает по его подбородку. Он не хочет получать от этого такое удовольствие — ему даже неприятно признавать, что он получает от этого удовольствие. Но каждый раз, когда Хисын глубже входит в него своим толстым членом, тело Джейка словно засасывает его, как будто подчинение — его вторая натура. — Чёрт, да, — стонет Хисын, и этот развратный стон вырывается из самой глубины его души. — Чертовски приятно, детка. Джейк задыхается, его горло сжимается при каждом толчке. Его щёки покраснели, глаза блестят, челюсть болит. Хисын крепче сжимает его волосы, а его бёдра двигаются быстрее. — Где теперь твой маленький бойфренд? — рычит Хисын. — Он никогда не заставлял тебя так давиться? Джейк издает сдавленный, растерянный звук — то ли всхлип, то ли протест, он и сам не знает. — Сонхун не мой парень, — бормочет Джейк, едва дыша. От вибрации в его горле Хисын тихо стонет. Джейк чувствует, как предэякулят стекает по его шее. — Да неужели? — Хисын сжимает руку. — Значит, никто ещё не претендовал на этот ротик, да? Джейк смотрит на него снизу вверх сквозь мокрые ресницы, его губы растянуты, а по подбородку толстыми каплями стекает слюна. — Ты уже пускаешь слюни, — хрипловато говорит Хисын.Чёрт. Какой милый беспорядок. Он начинает трахать его в рот неглубокими, равномерными толчками, наблюдая за тем, как трепещут ресницы Джейка и как при каждом толчке напрягается его горло. — Учитывая, как у тебя развязывается язык, я думал, он уже его тебе оторвал, — рычит он, и с его губ срывается невесёлый смешок. — Да, ты очень хорош с членом внутри, знаешь ли. Джейк издаёт звук, полный унижения и отчаяния. Его бёдра сжимаются. Щёки горят. Хисын замирает на полсекунды. Он ухмыляется, как Чеширский кот, и Джейк думает, что это самая глупая улыбка, которую он когда-либо видел в своей грёбаной жизни. А он повидал много глупых выходок. — Твой маленький не парень должно быть, так изголодался, да? — бормочет он. — Смотрит, как ты расхаживаешь в своих платьицах, как обычная шлюха, но ничего не может с этим поделать. Он продолжает входить всё глубже, а Джейк в ответ давится рвотой. Его тело содрогается при каждом хлюпающем движении члена во рту, при каждом грязном слове, слетающем с губ Хисына. И... при упоминании имени Сонхуна он краснеет. Это не просто смущение. Это чувство вины. Острое и жгучее, как желчь, подступающая к горлу. Что-то, что покалывает в ногах и ползёт вверх по позвоночнику. Потому что Сонхун никогда бы так не поступил. Сонхун даже не стал бы пытаться. Он бы спросил разрешения, прежде чем поцеловать Джейку руку. Он бы прикасался к нему, как к чему-то хрупкому и ранимому. Он всегда так делает. И всё же, несмотря на всю тяжесть вины, которая его гнетёт, вот он, Джейк. На коленях в грязи. Губы обхватывают член другого мужчины. Его горло уже запомнило его форму и больше не болит, не сжимается вокруг него. Его глаза застилают слёзы — может быть, если он сильно зажмурится, то увидит лицо Сонхуна. Может быть, вместо волчьей, похотливой улыбки он увидит очаровательную, добрую улыбку Сонхуна. Его бледная, безупречная кожа. Идеально расположенные, данные Богом родинки. Нет, это всего лишь отговорка, и Джейк сам это знает. И самое ужасное то, от чего у него сводит желудок, — это то, что какая-то часть его больше не сопротивляется. Не совсем. Какая-то часть его хочет взять его. Хочет, чтобы его назвали шлюхой. Хочет, чтобы его сломали, разрушили, освободили от давления, вызванного тем, что его любят так сильно, что он чувствует себя как стекло в чужих руках. Ему это надоело. Хисын входит глубоко, и Джейк снова давится, из его горла вырываются рыдания. Стыд ранит сильнее всего. Он распространяется быстро и мучительно. Он не знает, хочет ли он плакать, кричать или кусаться, но сейчас это не имеет значения. Его рот занят, запястья связаны, и он чувствует, как его тело предает его с каждым движением бёдер Хисына. — Может, в следующий раз я его похищу, — бормочет Хисын. — Приведи его сюда. Пусть посмотрит, как я трахаю этот дерзкий ротик. Джейк всхлипывает, чувствуя, как от стыда у него сводит желудок. — Может, я позволю ему прикоснуться к тебе, — шипит Хисын. — Пусть он увидит, какая ты на самом деле отчаянная малолетка. Джейк стонет, с его губ стекает ещё больше слюны. Хисын шипит сквозь зубы, его глаза горят. — Я уверен, ему бы это понравилось. К тому времени, как Хисын наконец отстраняется, у Джейка уже першит в горле, а в тихом лесу непристойно раздаётся хлюпанье. Слюна стекает по его подбородку, смешиваясь со слезами и каплями, стекающими с его губ. Он задыхается, пускает слюни и дрожит, стоя на коленях. Его лёгкие горят, а вкус Хисына всё ещё ощущается на языке, словно стыд, прилипший к его вкусовым рецепторам. Что-то проникло в него. Хисын проводит членом по щеке Джейка, размазывая смазку по его раскрасневшейся коже, как чернила по бумаге. — Что ты об этом думаешь, принцесса? — выдыхает он. Джейк не отвечает — он не может. Не потому, что у него рот набит — уже нет. Но он всё равно давится, потому что слова просто исчезли. Однако их отголоски всё ещё вертятся у него на языке, и для Джейка, который обычно всегда говорил последнее слово, его молчание слишком красноречиво. Как будто все его язвительные комментарии затолкали ему в глотку, и теперь она действительно пуста. Они канули куда-то глубоко, во тьму, и стали недосягаемы, как и последние остатки его достоинства. Возможно, эта потеря была самой тяжёлой из всех. Потому что Джейк никогда не проигрывает. В голове у него гудит. Щёки горят от слюны, слёз и чего-то ещё, что засохло на его лице, а в животе всё переворачивается, потому что какой-то извращённый частичке его это понравилось. Какой-то частичке его так сильно этого хотелось, что он позволил этому случиться. Он не укусил. Не закричал. Просто встал на колени и принял это. Какая-то неблагодарная, жалкая часть его души хотела чего-то — чего угодно, кроме просто Сонхуна и он позволил этому случиться. При мысли о нём — мягкие руки, терпеливый голос, всегда готовый прийти на помощь, как будто Джейк может сломаться, — что-то внутри его сжимается. Хисын увидел то, к чему Сонхун никогда бы не осмелился прикоснуться, и Джейк позволил ему это сделать. Он позволил ему. Его глаза снова наполняются слезами — на этот раз не от боли, а от мучительного, жгучего чувства вины, которое терзает его изнутри. Он отворачивается, едва в силах смотреть на Хисына, едва в силах смотреть на что-либо. Он чувствует себя отвратительно, но чертовски живым, и это пугает его больше всего. Однако, в отличие от Джейка, Хисын не впадает в отчаяние. Пока Джейк давится членом и чувством вины, Хисын просто смотрит на него тёмным, почти звериным взглядом. Может быть, нечеловеческим. Его грудь ровно вздымается, но когда он протягивает руку, чтобы коснуться скул Джейка, его слегка трясёт. Не то чтобы с благоговением или страхом сломать Джейка. И не то чтобы он любовался трофеем. Просто прикасается к Джейку. Как будто хочет убедиться, что это реально, — как будто напоминает Джейку, что это так. Это отвратительно. Джейку должно быть противно, но... он только что держал член Хисына во рту и наслаждался его вкусом. По какой-то извращённой причине он не может заставить себя переживать из-за того, что Хисын не собирается ничего делать с Джейком, тем более для него. Джейк не вздрагивает. На самом деле он тянется к этому прикосновению, потому что оно тёплое, крепкое и настоящее — самое настоящее из всего, что он чувствовал за всю свою жизнь. Это гораздо реальнее, чем руки в перчатках, шелковистые, но всё же нерешительные. Это гораздо реальнее, чем любовь на расстоянии, когда ты слишком боишься разрушить то, что предназначено для тебя, и не хочешь нести ответственность за разрушение. Поэтому, даже когда Хисын хватает его, бесцеремонно тащит и прижимает к дереву, царапая кожу через ночную рубашку, Джейк не кричит. Его колени подкашиваются, дыхание учащается, но бёдра трутся друг о друга. И он стонет. Он стонет, когда Хисын раздвигает его ноги. Стонет, когда Хисын прижимает тупую головку его члена к складочкам. Его дырочка трепещет в предвкушении, и Джейк скулит, пока Хисын продолжает тереться о его дырочку, словно Джейк всего лишь игрушка. Он хочет плюнуть в Хисына, сказать что-то вроде «остановись» или «нет», но теряет голову ещё до того, как успевает подумать о том, чтобы спастись, и начинает тереться о член Хисына, постанывая от желания. В этом нет ничего романтичного. Этого никогда не могло быть. Всё это не шло ни в какое сравнение с фантазиями Джейка, его эротическими снами. Он всегда представлял себя, затаив дыхание, в трансе, на кровати, выгибающим спину на мягкой поверхности. Простыни обволакивали тело Джейка, как вода кожу, словно они были созданы для того, чтобы обнимать его. Он смотрел в глаза своему возлюбленному, держал его за руку, пока они вели друг друга через это. Медленно, нежно и многообещающе. Он просыпался и первым делом видел Сонхуна, который смотрел на него в ответ, не размыкая их переплетённых рук. Его первый раз не должен был стать чем-то одноразовым. Его девственность была, пожалуй, самым необычным в нём. Он всегда был так близко, но никогда по-настоящему не прикасался к нему.       Вот он, наклонился, уткнувшись лицом в дерево. Он не видит лица мужчины, а его руки связаны, как будто его наказывают, словно говоря: «если никто не может тебя тронуть, то и ты никого не можешь тронуть». Член Хисына грязно трётся о его влагалище, и когда головка члена наконец проникает в дырочку Джейка, он не может удержаться и наклоняется, чувствуя, как Хисын сжимает его волосы. У него перехватывает дыхание от нетерпения. Он думает, что, в конце концов, у него есть шанс, что с его киской будут обращаться деликатно. Но внезапно Хисын входит в него, и Джейк тут же сжимается вокруг него. — Чёрт. О боже, — выдыхает Джейк. Хисын лишь гордо ухмыляется. — Узкая девственная киска, — протягивает Хисын, медленно и безжалостно вытаскивая свой член, так что в ней остаётся только его кончик. — Чертовски давится моим членом. Джейк стонет, не в силах сдержать стоны, которые эхом разносятся среди деревьев. Всё его тело дрожит от проникновения. Когда Хисын снова подаётся бёдрами вперёд, Джейк всхлипывает ещё раз. Полнота невыносима. Ему кажется, что его разрывает надвое, молния хлещет по его телу, как кнут по чистой коже. Он был готов к этому, но его тело не может с этим смириться. Его дырочка сжимается, словно пытаясь одновременно сопротивляться и принять вторжение. Он горит, но Джейку так уютно в этом тепле. Он думает о своём холодном, далёком дворце со слишком высокими потолками и слишком широкими коридорами. У него много мыслей, но он не смог бы заполнить ими всё пространство, даже если бы на это ушла вся его жизнь. Каждый коридор был зеркалом. Там всегда было место для его мыслей, которые отражались от стен и эхом возвращались к нему. Каждая стена напоминала о том, насколько печальна его жизнь на самом деле. Он чувствует, как между пальцами ног хлюпает грязь — ощущение, которого он никогда бы не испытал, если бы его не похитили. Он знает, что вся его жизнь — это лишения. Он вспоминает, как в детстве пробирался сквозь подстриженные живые изгороди и пышную листву, сквозь нежные цветы, похожие на мягкие, как шёлк, лианы, оплетающие весь сад. Всё так тщательно и красиво ухожено. Но в самом дальнем углу садового лабиринта, куда обычно не заходили смотрители, он заметил молодой дикий цветок, который был ещё слишком робким, чтобы существовать. Напряжённый и скованный, он боялся просто быть. Но когда он присел перед ним на корточки и по-настоящему взглянул на него, цветок внезапно расцвёл. Закричал на него. Его лепестки раскрылись настолько, насколько могли, гораздо сильнее, чем Джейк мог себе представить. Как будто он годами ждал, чтобы его увидели, и расцвёл так, словно пытался вырваться. Он заявил о себе и так смело открылся миру. Так бесстыдно. Он вспоминает, как задавался вопросом, больно ли это. Ощущаешь ли ты, как ломаются кости или как крылья разрывают плоть. Он вспоминает, как с лепестков капала утренняя роса. Он думает, что его жизнь была полна боли. Но что такое жизнь без неё? Без жжения в горле, вызванного постоянным использованием. Без умоляющих рук, слёз и пота. Так что, возможно, сейчас, когда он лишился девственности на лоне дикой природы и каждый лепесток его души был так искусно сорван, он думает, что всё, что он делал до этого момента в своей жизни, было подготовкой к этому. Хисын опускается ниже, и жар между ними распространяется по телу Джейка, как лесной пожар. Его бёдра плотно прижаты к заднице Джейка, член погружён до упора, и он едва заметно трётся о тепло, разжигая огонь. При каждом неторопливом движении Джейк глупо хнычет «у-у, у-у, у-у» сквозь слюни. Его влагалище пульсирует от наполненности. Когда Хисын отстраняется и снова входит в Джейка, тот стонет так громко, как никогда в жизни. Джейк стонет, его слова звучат невнятно и обрывочно: — Ха-а-а... Чёрт... он слишком большой... — Ты так говоришь, — стонет Хисын, проникая глубже, — но ты, блядь, отсасывал мне.       Хисын трахает его глубоко, наслаждаясь тем, как киска Джейка сжимает его член при каждом движении. Каждый сантиметр, скользящий по бархатистым стенкам, вырывает из горла Джейка новый звук: вздохи, всхлипы, стоны, скулёж — все эти восхитительные звуки слишком легко разносятся по холодному воздуху. Джейк по-прежнему напряжённо сжимает его, и каждый раз, когда Хисын выходит до упора, пустота заставляет его снова и снова пытаться заполнить её, а бёдра дрожат и двигаются беспорядочно. — Никто и никогда не заставлял тебя чувствовать себя таким наполненным, не так ли? — бормочет Хисын, почти воркуя, и его пальцы сжимаются и давят на холмик в животе Джейка при каждом толчке. Живот Джейка бесконтрольно сжимается и разжимается от давления, а в пупке скапливается обжигающая потребность. Джейк пытается покачать головой. Его запястья безвольны, ноги подкашиваются. Когда Хисын входит в него, его влагалище слишком громко хлюпает. Джейк беспомощно стонет: — Н-нет... Он просто не может остановиться и не хочет, чтобы Хисын останавливался. Он просто такой большой. Он понял это, когда обхватил его губами, когда почувствовал его в своём горле, горячий и такой тяжёлый. Но в его киске дело не только в жаре или в том, как он пронзает его тело. Дело в том, как его тело подстраивается под него. В том, как он проникает всё глубже, словно тело Джейка создано для его члена. — Ммм ... пожалуйста, — стонет Джейк, ошеломлённый и изнурённый. Он с трудом выговаривает, умоляя: — Уф-ф-ф у меня ноги болят. Хисын приподнимает бровь, явно забавляясь, и замедляет толчки, ограничиваясь плавными движениями бёдер. Препятствие по-прежнему возбуждает, если не сильнее. Джейк ёрзает, его дыхание становится прерывистым. Он оглядывается на Хисына и дуется, как будто если он хорошенько попросит, то получит желаемое. Кто такой Хисын, чтобы отказывать? — Я... я не должен так стоять. Я не могу. Мне больно, — скулит Джейк. — Я стоял на коленях, а потом вот так, и теперь... теперь у меня сводит бёдра... Хисын лишь фыркает. — Ты просто невероятен.       Джейк сверкает глазами, его ресницы мокрые, лицо раскраснелось. Он выглядит таким красивым, таким погубленным. Он стискивает зубы: — Ты грёбаная свинья! Я говорю серьезно. Я не могу… Хисын просто закатывает глаза и позволяет себе ускользнуть. Джейк всхлипывает от досады, но его всхлипывание прерывается визгом, когда он понимает, что висит в воздухе, болтая ногами. Хисын поднял его с земли так, словно тот ничего не весил, прижав его бёдра к своему телу. Они дышат одним воздухом, и Хисын смотрит ему в глаза с лихорадочным голодом, от которого у Джейка пересыхает в горле. — Что за... что за чертовщина, по-твоему, ты делаешь... — запинается Джейк, его лицо все еще пылает от близости. Он чувствует, как член Хисына упирается ему прямо в промежность, так близко и в то же время так далеко. — Поставь меня на землю! Но Хисын этого не делает. Он лишь ухмыляется, задирая Джейка выше и прижимая его к дереву, так что кора впивается в его кожу сквозь прозрачную ночную рубашку. Одна рука лежит на его заднице, а другая направляет член Джейка к его дырочке и обхватывает его. Глаза Джейка расширяются. Он запинается: — Н-не надо… подожди… Но член Хисына снова пронзает его, одновременно входя в тугую дырочку. Голова Джейка запрокидывается, рот приоткрывается в непристойном стоне-крике. Птица взлетает, напуганная шумом, и Джейк сжимает руки, краснея от смущения. Джейк бормочет, обхватив его руками. — Так глубоко. Хисын лишь смеётся, уткнувшись в обнажённую шею Джейка. Он использует дерево как опору, чтобы не упасть, и входит в Джейка, задавая животный ритм. Крики Джейка становятся отчаянными, прерывистыми и хриплыми. — Я сказал, что устал! Дерево трясётся от их движения, листья дрожат и опадают. — Так и есть, не так ли? — Хисын ухмыляется, — Но ты же говорил, что не хочешь этого, — рычит Хисын, подкрепляя свои слова резким толчком. — Ты много лжёшь, принцесса. Джейк рыдает, его влагалище трепещет при каждом толчке. Его ноги дрожат, обхватив бёдра Хисына, спина выгибается, а пальцы на ногах поджимаются. — Да, чёрт возьми, кричишь так, будто хочешь, чтобы меня поймали, — ворчит Хисын. — Как будто ты умрёшь, если хоть на секунду останешься без зрителей. Свободной рукой Хисын сильно шлёпает Джейка по заднице, отчего тот издаёт высокий звук, а его слюнявый рот приоткрывается. Хисын улыбается, уткнувшись ему в шею: — Может, мне стоит привязать тебя здесь и трахать, когда захочу. Джейк только хнычет. Он чувствует, что Хисын теряет ритм. Его бёдра двигаются слишком резко, а слова звучат слишком бессвязно. Как будто он пытается ухватиться за что-то совсем другое. У Джейка никогда раньше не было члена в его «киске» — у него вообще никогда не было сексуального опыта ни с кем и ни с чем, кроме его собственных пальцев. Но он точно знает, что Хисын близок к оргазму. У него сбилось дыхание, и он сжимает — царапает, кожу Джейка, словно пытаясь притянуть его как можно ближе. Хисын стонет: — Чёрт — чёрт! И вскоре Джейк стонет вместе с ним, его влагалище сжимается вокруг члена, пока Хисын изливается в дырочку Джейка. Джейк извивается под ним, тяжело дыша, совершенно поглощённый тем, как Хисын кончает в теле Джейка, словно тот — не более чем дешёвая секс-игрушка. И это... Это должно было вызвать у Джейка отвращение. Раздражение. И всё же он чувствует, как его тело напрягается, словно пружина, а спина покрывается мурашками в предвкушении того, что сейчас произойдёт. Его влагалище отчаянно сжимается вокруг неумолимого члена Хисына, словно в предупреждении. Он уже готов произнести это вслух, сквозь зубы и жалобно постанывая, но Хисын вытаскивает свой член из Джейка, и тот видит перед собой только красное. Джейк рявкает, вцепившись руками в грудь Хисына. — Ч-чёрт, ты придурок! Я был так близко! Кем ты себя возомнил, придурок, если собираешься использовать меня как игрушку? — выплёвывает Джейк. — Хоть бы дал мне кончить! Он думал, что если будет хорошо себя вести, то его наградят. Но Хисын не был добрым. Он не был Сонхуном. Он никогда не смог бы им стать. Хисын всё ещё тяжело дышит, но его тело слегка вздрагивает от забавного смешка. — Я попал в точку, принцесса? Джейк ворчит, по его лицу всё ещё текут слёзы. Его влагалище всё ещё пульсирует, не получая ничего, и дёргается, как будто не может привыкнуть к пустоте, а он двигает бёдрами вниз, чтобы член Хисына снова оказался внутри. У Джейка отвисает челюсть, на кончике языка вертится очередной язвительный комментарий, но член Хисына снова погружается в его дырочку. Из его рта не вырывается ничего, кроме чистого блаженства, а голова бьётся о дерево. Хисын бормочет, слизывая слёзы, стекающие по подбородку Джейка. — Я позволю тебе кончить, мм? Раз уж ты так хорошо сыграл свою роль игрушки. Джейк жалобно скулит, его тело вздрагивает, когда его киска снова втягивает в себя Хисына, словно говоря: «На этот раз я тебя не отпущу». Хисын выдыхает, горячо и почти надрывно. — Кончишь для меня, принцесса? Этого достаточно, чтобы Джейк потерял самообладание: его киска сжимается вокруг члена Хисына, а изо рта вырывается крик от переполняющих его тело ощущений. Его глаза закатываются, пока Хисын продолжает свои атаки, и он бессвязно бормочет что-то невнятное в полном оцепенении: — Стоп... Не останавливайся. Его голова падает вперёд, и он прижимается лбом к плечу Хисына. Он шипит, когда Хисын начинает медленно и мучительно поглаживать его клитор мозолистыми пальцами. — Хватит, я чувствительный, — робко бормочет Джейк. Хисын лишь улыбается. — Да неужели? Джейк сдерживает стон, его бёдра дрожат от прикосновений Хисына. Хисын снова отстраняется, и Джейк изо всех сил старается не жаловаться на потерю. Из него вытекает сперма, стекая на траву под ними. Когда Джейка опускают на землю — аккуратно, его руки тут же хватаются за шершавое дерево. Его скользкие ноги вот-вот подогнутся, колени дрожат, но он старается не упасть. Он старается не обращать внимания на то, что Хисын продолжает поддерживать его рукой в области поясницы. Он поглаживает её круговыми движениями, словно хочет утешить Джейка, как будто тот в этом нуждается или заслуживает этого. Словно он держит в руках цветок, который на первый взгляд ничем не отличается от других, но при этом такой особенный. Что-то такое мягкое и странное, слегка поникшее от ветра. Какое-то странное ощущение изящества в руках, которые раньше были такими безжалостными. Это странно. Знакомо, но в каком-то извращённом смысле. Потому что именно так поступил бы Сонхун. Джейк всегда представлял, как он будет водить по нему пальцами, после того как Джейк кончит на мягких простынях, а его глаза будут наполнены слезами тихой радости без всякого стыда. Сонхун поцеловал бы его в лицо и прошептал, что гордится им. Он бы держал его, как драгоценность. Как нечто ценное. Но это... Рука Хисына грубая. Под ногтями грязь, а на пальцах мозоли, о существовании которых он даже не подозревал. И всё же то, как он сейчас прикасается к Джейку... не так уж сильно отличается от того, как он хотел бы, чтобы с ним обращался Сонхун. На самом деле это ещё более разрушительно, потому что Хисын не в перчатках, как всегда ходит Сонхун. Он не прикасается к нему, как будто балансирует между заражением и источником заражения. И на секунду Джейк не может понять, что причиняет ему больше боли: Что Хисын видит его или что Сонхун на самом деле никогда его не видел? Он резко вдыхает и внимательно вглядывается в лицо Хисына. Он так много всего хочет сказать. Хочет спросить его: что теперь? Ему хочется закричать, как тогда, когда ему заклеили рот скотчем. Тогда он бы всё отдал, чтобы сбежать. В его голове всё перемешалось: он разрывается между Сонхуном и своим домом и этим. Его рот свободен, но слова не приходят. Тоска — это естественно, но в глубине души он чувствует себя... свободным. И он отдаётся нежным прикосновениям, ища утешения в адском лесу. Позволяет себя обнять. Его тело слишком устало. Конечности пульсируют. Всё, чего он хочет — это отдохнуть. Небо начинает расцветать. Оно начинается едва заметно — едва различимое цветовое пятно за деревьями. Бледно-розовые, медово-оранжевые и нежно-голубые тона, которые бывают только перед самым началом дня. Бесшумно сменяют угасающие розовые и жёлтые оттенки. Свет проникает внутрь, словно не уверенный в себе. Словно он боится слишком сильно коснуться мира. И всё же лес оживает вместе с ним. Роса серебристыми каплями оседает на траве. Туман стелется по земле, словно дыхание. Кора на спине Джейка от утренней прохлады стала мягче и уже не колется. Над ним сквозь листву пробивается золотой свет, и тени уже не такие резкие. Синева медленно, незаметно поглощает дневной свет. Тихо подкрадывается и оседает. Но Джейк позволяет себе закрыть глаза. Всё начинается во тьме. И, возможно, на этот раз он останется в ней.